I cannot fight this feeling

Температура в квартире немногим отличалась от температуры снаружи. Сырой, холодный воздух вызывал неукротимое желание закутаться с головой во что-нибудь теплое, вроде пухового одеяла. Однако такой порядок вещей вовсе не устраивал Уилсона. Он вызвал мастеров и теперь терпеливо дожидался их прихода. Настроение врача вполне соответствовало ноябрьской мокряди на улице. Звонок из Австралии не только не принес облегчения, а напротив, лишь усугубил его тоску. Бедный Роберт... ведь ему приходится справляться со всем одному. Возвращение в Америку отодвинулось за черту несбыточных надежд. Уилсон передернул плечами – его била дрожь, только холод тут был не причем. Тут на его счастье явились мастера. Бытовые неурядицы тоже могут принести пользу. Иногда. Хаус, вернувшийся в одиннадцатом часу вечера, застал свое жилище уже основательно протопленным. Проблема лопнувших труб благополучно обошла стороной доктора-диагноста, задержавшегося сначала в госпитале, а потом в баре по соседству. Собственно, он и задержался в вышеозначенных местах именно по причине этой мини-катастрофы. А теперь был весь в предвкушении «сцены», которую ему закатит возмущенный Уилсон. Честно говоря, ему с самого начала хотелось спровоцировать друга. Просто потому, что эти «семейные» скандалы как бы возвращали их в старое, доброе время, когда Уилсона не грызла постоянная тоска по своему ненаглядному австралийцу. Поэтому, войдя в дом, Хаус первым делом громогласно заявил: - Непохоже, что здесь недавно произошла катастрофа. Где обвалившаяся штукатурка и вздувшиеся полы? Или вместо сантехников к нам прилетели добрые феи? Поскольку ответа не последовало, Хаус прошел в гостиную. Уилсон спал на диване, а на столике перед ним лежал включенный ноутбук. Хаус уже протянул руку, чтобы выключить компьютер, но передумал и вместо этого открыл почтовый ящик Уилсона. Они с Чейзом общались посредством всех достижений науки и техники – по телефону, скайпу, по ICQ и электронной почте. Видимо, сегодня вечером они выбрали старое, доброе «мыло». И через минуту Хаус тоже узнал последние новости из Мельбурна. Приступы мигрени Дэнни... причем второй оказался сильнее первого. Гораздо сильнее. Дэнни стало плохо после четырех. И на этот раз инъекция почти не помогла. Бедный юноша лежал, стиснув зубы, чтобы не стонать. Чейз не отходил от брата, каждые десять минут менял компрессы, которые могли хоть немного снять боль. В какой-то момент Дэнни схватил Роберта за руку и больше не выпускал, стискивая ее, когда боль становилась совсем невыносимой. Потом Чейз увидит на своей кисти пять лиловых пятнышек – следы пальцев. Прошло три с половиной часа, прежде чем приступ начал потихоньку сходить на нет. Дэнни, наконец, заснул, по-прежнему держа Чейза за руку. А Роберт еще долго сидел на кровати брата, беспрестанно повторяя про себя знакомые с детства слова молитв. Когда он решился подняться, было уже совсем темно. - И что ты собираешься делать? – спросил Хаус, запивая оладьи крепким чаем. Уилсон неопределенно пожал плечами. - А я могу что-то сделать? - Нет, устройством твоих сердечных дел с некоторых пор активно занимаюсь только я. – Хаус сделал глоток чая и поморщился. – Зачем ты заварил эту бурду? Нормальные американцы за завтраком пьют кофе. - Чейз не вернется. – тихо сказал Уилсон. Эта фраза, произнесенная бесцветным голосом, вдребезги разбила покой осеннего утра. - Ну да, Чейз не вернется, а ты, ты, стало быть, зачахнешь от тоски? Уже начал, судя по всему. – зло сказал Хаус. Он и вправду разозлился. Его выводила из себя пассивность друга, его готовность пустить все на самотек. В то же время он понимал, что Уилсон, скорее всего, прав. И это злило Хаус еще сильнее. Больше всего на свете ему хотелось разнести к чертям всю посуду на столе и сам стол впридачу. Он чудом сдержался. - Я пошел в госпиталь, а ты можешь сидеть здесь, размазывать сопли и жалеть себя себя хоть до вечера. - Заткнись, Хаус, что ты вообще понимаешь! – с тихой яростью в голосе сказал Уилсон. Это было несправедливо по отношению к Хаусу, но что сказано, то сказано. - Понимаю побольше некоторых слюнтяев. – с этими словами Хаус удалился, оставив Уилсона наедине с грязными тарелками и отвратительным настроением. Элизабет спала. Чейз неслышно прошел к окну и сел в стоявшее возле него кресло. Ему показалось, что мачеха выглядит немного лучше. Кожа уже не так обтягивала лоб и скулы, да и щеки чуть порозовели. Они с Дэнни условились ничего не говорить матери о мигрени. Ни к чему ей лишние волнения. Чейз взял с подоконика книгу (здесь их уже могло хватить на небольшую библиотеку) и углубился в чтение. Кстати, читал он Рэя Брэдбери – одного из любимых писателей Уилсона. Элизабет проснулась, увидела пасынка с книгой у окна и несколько минут наблюдала за ним сквозь полуопущенные ресницы. Каждый раз, когда она смотрела на Роберта, в ее груди поднималась теплая волна нежности. Она любила сына Роуэна и даже по-женски восхищалась им. Вот и сейчас, глядя на точеный профиль его лица, на длинные ресницы и медово-золотистые волосы, она думала о том, что ей ни разу не приходилось видеть более совершенной красоты. «Бедный мой, милый мальчик. Почему судьба в очередной раз так несправдливо обошлась с тобой? Ты только-только начал устраивать свою жизнь, и вдруг эта проклятая авария...» Элизабет вздохнула и как ни легок был ее вздох, Чейз услышал его и поднял голову. - Элизабет! Он подошел, чтобы поцеловать ее и она тоже прижалась губами к его щеке, пахнущей хорошим одеколоном. Чейз сел рядом и взял обе руки мачехи в свои, как он обычно это делал. - Ты отлично выглядишь, - сказал он ласково. - А вот ты бледный немного. Что-нибудь случилось? Где Дэнни? Он здоров? Чейзу пришлось пустить в ход всю свою изобретательность, чтобы скрыть от нее правду. Кажется, до конца убедить Элизабет ему не удалось, но она, по крайней мере, сделал вид, что поверила. Впрочем, Чейз был не так уж далек от истины, когда говорил, что с Дэнни все в порядке. Головная боль прошла, второй приступ оказался последним, о мигрени напоминала лишь слабость и отстутствие аппетита. - Ну а сам ты как? Когда приедет твой друг? Впрочем, он мог и не отвечать на этот вопрос. Элизабет обо всем догадалась, едва посмотрев ему в глаза. Ведь она лучше, чем кто-либо, понимала своего Роберта. И, чувствуя свою вину, которой не было, Элизабет обняла своего неродного сына с материнской нежностью. - Ничего, Роберт. Ничего, мой дорогой... Негромкий стук в дверь отвлек Уилсона от изучения медкарт. - Дебора, войдите. Он угадал – это была сестра Дебора Фишер, иногда выполняющая обязанности секретаря. - Доктор Уилсон, мистер Латимер хочет поговорить с вами. Эмери Латимер, сорокадвухлетний адвокат, поступил в Принстон-Плейнсборо неделю назад с терминальной стадией рака легкого. Ни оперция, ни химио- и радиотерапия уже не могли ничего изменить. Эмери Латимер умирал и знал об этом. Он не впал в отчаяние, не замкнулся в себе. Он не жаловался, даже когда боль сводила его с ума. Но Уилсону казалось, что этого несчастного человека терзает вовсе не мысль о близкой смерти, а что-то совсем другое. В палате Латимера было много цветов. Его навещали друзья, коллеги, жена и взрослая дочь сутками не отходили от него. Если бы не страшная болезнь, Эмери Латимер казался бы счастливым человеком. - Здравствуйте, доктор! – мужчина поднял руку, чуть натянув при этом трубку капельницы. Свет, падающий из окна, освещал его лицо, безжалостно подчеркивая запавшие темные глазницы и выпирающие скулы. Эмери Латимер был более чем готов тронуться в путь. - Добрый день. Вы хотели меня видеть, мистер Латимер? – Уилсон сел возле кровати. Он был готов провести здесь весь день, если понадобится. - Да... спасибо, что пришли так быстро. Вы всегда приходите... – с посеревших губ больного сорвался короткий, сухой кашель. Болезнь почти завершила свою разрушительную работу. Оставалось еще совсем чуть-чуть. Рука с длинными, худыми пальцами, лежащая поверх одеяла, чуть дрогнула, и Уилсон бережно накрыл ее своей ладонью. - Спасибо вам, доктор Уилсон. Мне повезло, что я попал именно к вам... Невыносимо было слышать, как этот несчастный говорит о везении. Уилсон чуть крепче сжал его руку и взглянул на букет белых тюльпанов. - Какие красивые цветы. - Кимми принесла (так звали дочь Латимера). – Мужчина повернул голову, чтобы увидеть тюльпаны. Запавшие глаза наполнились слезами, но он и не думал скрывать это. В полушаге от смерти Эмери Латимер уже не обращал внимания на условности. – Когда она была маленькой, я выращивал тюльпаны в нашем саду. Мы тогда жили в Атланте. Хорошее было время... – Эмери прикрыл глаза, улыбаясь своим воспоминаниям. - А потом я всерьез занялся карьерой и мне стало не до тюльпанов. Да что говорить – я и семью-то свою видел только по выходным, и то не каждую неделю... Я говорил себе, что делаю все это ради них... и они меня понимали, мои девочки. Но только недавно я понял, что так и не смог им дать чего-то очень важного. Я ведь все время пропадал на работе. Работа, работа... бесконечные поездки, встречи... Несколько месяцев мы даже жили в разных городах – я в Чикаго, они – в Атланте. Я и дома часами торчал у себя в кабинете перед компьютером. И мне... нравилось так жить. – Латимер снова закашлялся, ловя воздух посеревшими губами. - Мистер Латимер, вы устали. Я дам вам кислород, - встревоженный Уилсон потянулся было за кислородной маской, но пациент остановил его. - Нет... не надо. Скоро я уже не смогу говорить... – сказал Эмери, и разве Уилсон мог возразить? - Вот... доктор... если бы я знал, сколько времени мне осталось, я бы день и ночь... каждую секунду был с ними... с моими девочками. А сейчас уже слишком поздно... Почему так бывает, доктор Уилсон? Почему мы осознаем свои ошибки, когда время на исходе и уже ничего... ничего нельзя исправить? – Латимер опустил веки и слезы заструились по впадинам щек. - Опоздать на целую жизнь – это не то, что опоздать на самолет. Мой самый главный самолет улетел... Слова Латимера, казалось, проникали в душу, заставляли сердце биться все чаще и чаще. Уилсон не понимал, почему так волнуется. «Опоздать... опоздать...» повторял он про себя, вникая в смысл этого слова. И вот тут его словно пронзило. Так, наверное, бывает с ясновидцами и медиумами, когда открывается «третий глаз». С необычайной ясностью Уилсон увидел Роберта Чейза, стоящего на песчаном берегу. Он видел дорогого человека так четко, словно тот находился в паре шагов от него. За спиной Чейза шелестели волны, ветер перебирал золотящиеся на солнце пряди волос, а в глазах, любимых, незабвенных глазах, стояли слезы... Гулко, как в колокол, стукнуло сердце, и наваждение исчезло. Уилсон очнулся, глядя широко распахнутыми глазами на стены палаты. Что-то произошло с ним. Что-то случилось. Медленно приходя в себя, Джеймс посмотрел на Эмери Латимера. Тот спал, не зная о том, что сделал для своего врача... Уилсон поправил сбившееся одеяло и вышел из палаты. - Ты видела доктора Уилсона? – Дебора Фишер положила стопку документов на стол дежурной сестры. - Видела только что. Он прошел мимо меня по коридору, - ответила маленькая, белокурая сестра Лидс, - Деб, у него было какое-то чудное лицо. - Чудное? В каком смысле? - В самом прямом. Такое, знаешь... – сестра Лидс задумчиво уставилась в потолок, - как будто он совершил открытие мирового значения. - Что ж, может быть, может быть, - буркнула Дебора. – Жаль, я его не видела в этот момент. Кадди взяла сложенный вдвое листок, который ей протягивал Уилсон. - Что это? - Прочти. Кадди так и сделала. На прочтение ей понадобилось всего несколько секунд, но и за это время выражение лица Лизы успело поменяться не меньше десяти раз. Прочтя, она с непередаваемым изумлением уставилась на Уилсона поверх листка. - Уилсон... - Я понимаю твое удивление. И я не собираюсь уходить завтра же. У нас есть месяц. - У нас?! - У тебя и у меня. Чтобы найти замену. Лиза так резко поднялась, что опрокинула чашку, стоявшую у нее на столе. Еще теплый кофе залил страницы блокнота и клавиатуру ноутбука, но Лиза и бровью не повела. Она была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на такие мелочи. Ее губы кривились, словно от боли, только это была не боль, а гнев. Гнев, печаль и растерянность. И Уилсона охватила жалость к своей давней подруге. - Лиза... - Заткнись, Уилсон, черт бы тебя побрал! Замена! Месяц! О, какое великодушие с твоей стороны! Премного благодарна! – кричала Кадди. И при этом заламывала руки. В таком состоянии Уилсон ее еще не видел. И с опаской покосился на дверь – а вдруг в такой неподходящий момент сюда заявится Хаус. - Лиза, успокойся. Позволь мне объяснить... - Мать твою, Уилсон! – рявкнула Кадди и Уилсон даже сел от неожиданности. – Объяснять будешь своим пациентам! - Я все равно уеду. – тихо, но твердо сказал Уилсон. Кадди замерла, как бы осмысливая его слова, потом устало опустилась в свое кресло, прикрыв глаза рукой. Было очень похоже на то, что она старается совладать со слезами. - Послушай, но ведь Чейз вернется. Потерпи еще немного, и все станет так, как было. - Ты не понимаешь. Я не могу. - Чего не можешь? - Терять время. Я уже потерял слишком много времени. Мне плохо без него, Лиза. А ему без меня еще хуже. Глаза Кадди заблестели от слез. - А как же мы, Уилсон? Я не могу представить себе Принстон-Плейнсборо без тебя! А Хаус? Господи, ты ему уже сказал?! Уилсон вздохнул. Не сказал. Самое трудное ему еще предстоит. Однако решимости от этого не убывало. Уилсон все так же отчетливо слышал голос Эмери Латимера, говорящего о потерянных годах. - Ты же знаешь, как я люблю этот госпиталь. И этот город... и эту страну... – Уилсон невесело улыбнулся, - Я же американец до мозга костей. Но есть вещи намного важнее и сегодня я понял это. Я всегда думал, что работа – это и есть моя жизнь. Я ошибался, Кадди. Работа – всего лишь часть жизни. - Ладно, Уилсон, я все поняла. И я... я подпишу заявление. Только обещай мне... – Кадди прерывисто вздохнула. - Все, что хочешь, Лиза. – сказал Уилсон, дотрагиваясь до ее руки, - Все, что хочешь. - Обещай, что ты вернешься... вы оба вернетесь домой, как только это станет возможным. – не глядя на Уилсона, Кадди открыла сумочку и принялась искать в ней что-то – по-видимому, носовой платок. Не найдя его, она отвернулась, чтобы вытереть мокрые щеки ладонью. Уилсон подошел к ней и поцеловал черноволосый затылок. Кадди не повернула головы, но приняла от друга предложенный им платок. А потом они просто стояли, глядя на собственные призрачные отражения в стекле и на силуэты безлистных деревьев за окном.