Папочка и мамочка нам разрешили

      — Пче-е-е-елки жужжат! И-и-и-и я жужжу, ле-та-ю по по-ля-я-я-ян-ке. И рядышком тут, пря-я-я-ямо вот тут, ми-лы-е ко-о-о-отя-тки! Ля-я-я-я-ля-ля-ля, ля-я-я-я-я-ля-ля-ля! Ле-е-е-ета-ю по по-ля-я-я-ян-ке!       — Все, — выплюнул мужчина, — не могу, ни по одной ноте. Пропустите, выйду. Передохну.       Осаму потянулся к гарнитуре:       — Ряд пять, место семь, — отняв руку и мило улыбнувшись, Дазай повернулся к мужчине, что сидел неподалеку и пытался, демонстративно морщась, протиснутся вон из зала. Осаму добродушно сжал плечо недовольного гостя мероприятия и растянул улыбку, — Это моя любимая дочурка. Правда очаровательно поет?       Несмотря на улыбку, от родителя выступающей повеяло какой-то жуткой аурой, отчего мужчина неосознанно кивнув головой и поспешил скорее ретироваться.       — Если, — шипит Накахара, — я узнаю, что какой-нибудь дядя одноклассника Сатако будет найден без головы…       — Не волнуйся, Чуя, — шепотом уверяет Осаму, откидываясь на мягкую спинку.       Чуя быстро прекращает сверлить его взглядом, не желая отрывать взор от сцены, где одна из пчелок начала кружиться немного раньше, чем все остальные. Пользуясь моментом, шатен забрасывает руку, приобнимет и притягивает мужа, обещая:       — Не узнаешь.       — А еще я вся в полосочку! Да! В… в желто-черную полосатую полосочку! В полосочку черно-желтую и у меня… у меня есть крылышки!       — Ты уверен, что камеры записывают? — тихо спрашивает рыжий, окидывая взглядом помещение.       — Фамия пытался их отключить, — смеется Дазай, — но они там, куда ему не добраться. По крайней мере процентов сорок точно работают.       — Вот так нужно цветочки собирать! Сейчас я тебе об этом спою!       Процентов сорок. Неплохо, если речь идет о старшем сыне, который был весьма красноречив при вопросе о съемке мероприятия. Переходный возраст и костюм дерева сделали свое дело и Чуе пришлось согласиться отложить камеру. Удалось прибегнуть к небольшой хитрости, переложив ответственность за это на совесть Дазая. Несмотря на то, что Фамия согласился добровольно поучаствовать в школьном спектакле младшей, он явно размышляет что бы потребовать в качестве компенсации.       — Заранее, — шепчет Осаму, — в Англию он в этом году больше не полетит.       — Своей паранойей и манией контроля порть жизнь мне, а не ребенку, — выплёвывает Чуя. — Пусть съездит на некоторое время, он заслужил.       — На Рождество, — обещает Осаму, слегка поигрывая рыжими завитками, — съездим вместе на Рождество, не кипишуй.       — Если наш сын попросит меня организовать ему побег, то я сделаю это, Осаму.       Дазай на это лишь слегка прищурил глаза, немного наклонился и быстро коснулся губами веснушчатой щеки. Невинно. И тут же вернулся к просмотру спектакля, где одна из пчелок передала большой и мягкий цветочек другой и теперь неловко мялась, выжидая, когда другой ребенок закончит читать свой стишок.       Сатоко очень долго ждала это мероприятие. Костюм месяца два считался неприкосновенной ценностью, висел у всех на виду. И пусть только кто-то подумает пройти мимо и посмеет не полюбоваться его великолепием — страшный грех.       Осаму активно поддерживал ее в этом. Все же это и его первый опыт выступления ребенка на детском мероприятии в таком возрасте. Фамия был участником школьной ярмарки по инициативе Накахары, а после стал активен только в своей компании. Разумеется, не считая семейных… кхм… походов. Фамия был довольно тихим ребенком, общительным, временами прилипчивым, но бывал деятельным, в основном, в компании взрослых, нежели детей.       Потому Дазай был воодушевлен не меньше дочери. Он вообще подобные моменты взросления встречал с нескрываемым восторгом. Неделю Чуя держал мужа за руку. Вернее, за обе. Фамия спрятал ноутбук, чтобы Дазай не вздумал покупать более одного букета цветов юной актрисе. Хватит уж. Накахаре хватило того обилия детских товаров, что Осаму тащил, когда родилась Сатоко.       «Нет, это не точно такая же коляска, Чуя, у этой другие колесики!»       Мало того, что девочка не побывала и в половине тех вещей — просто не успела, — но и сама по себе не терпела некоторые детские приблуды. В ту же коляску не засунешь — истерика. Только на руки, желательно к папе или к брату. Зато обожала сама катать эти долбанные коляски. Встанет, ручками схватится и туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда тянет, колесики крутятся, девочка смеется.       — Вот такие мы пчелки!       Сатоко снова начала кружится в хороводе.       До последнего просила снимать все-все, чтобы показать потом «другу». Другу, которого и он, и Осаму, и Фамия не могут пришить более месяца. Все из-за дочери. Взбрело в голову и все, нельзя трогать дядю-водителя, нельзя.       Сатоко довольно трепетно относится к тому, что считала своим. Вцепится и все, не отдерешь и не отнимешь. Вот шляпка ее — трогать нельзя. Кисточки брата — тоже. Волосы Поля Верлена — вообще были созданы для заплетания косичек. И неудавшейся похититель — тоже никому нельзя.       Разумеется, такое развитие событий не понравилось Накахаре. Дазаю — тем более. Долгими переговорами пришли к решению оставить все как есть под наблюдением и контролем. Может, такой возраст. Фамия тоже дурил. По-своему. Дети же.       Иногда он своими действиями пугал Осаму. Вернее, такое случалось на первых порах, когда Фамия был еще юн, а Дазай только-только вкушал прелести отцовства. Зато когда появилась Сатоко, был более чем готов. Ну он по крайней мере слушал и честно выполнял наказания Чуи:       — Качай не руками, а полным корпусом, когда берешь на руки.       А потом добавлял:       — Не держи ее на спине, пусть она лежит полусидя, сожми ее в комочек. И не забудь ласково сказать, что ты рядом, иначе ей будет страшно, Осаму!       Все это Чуя постигал на своем опыте. Ох, Фамия натерпелся в первые годы своей жизни, ведь несмотря на подготовку Накахара был не готов к такому. Да и есть ли возможность, что был? К такому-то. Если бы не поддержка на работе, свихнулся бы.       А когда относительное спокойствие замаячило на горизонте, появился Осаму. Ох, сейчас бы Чуя прибил за те выкрутасы, что он вытворял. Но тогда… тогда уследить за ребенком, своими жизненными показателями и окружающей обстановкой было намного важнее. Накахара воспринял «миссию» в иностранное представительство Порта, что находится под опекой его брата и Рандо, как предательство. Было и идиоту ясно, что Огай, прознав о скором пополнении, просто сослал его под знакомое крыло, чтобы грамотно разыграть карты. Помощь Исполнителя Накахары Чуи в дорогой Франции была никому не нужна, пускай Верлен и пытался отчаянно создать видимость.       Поль Верлен — еще одна головная боль, с которой Чуе пришлось жить. Он почти согласился сбежать на Алтай с Альбатросом и провести оставшийся срок «помощи» в маленьком домике, нежели чем в одних стенах с двумя мужчинами, что все еще работают над своими отношениями. И ладно бы работали себе, так нет, желание поиграть в нормальную семью стремительно свалилось на его рыжую голову. А после на кудрявую макушку ничего не понимающего Фамии, которого не корми, а дай повисеть на отцовских руках.       Ладно, выжили.       И Дазай, ладно, с ногами и с руками остался.       — Обязательно им было ставить нашу дочь с этим в пару? — тихо прошипел Осаму, — Почему он так близко стоит к ней? Чу, ты только посмотри.       — Не зря я запретил тебе говорить об этом с учителями, — так же тихо выдохнул Чуя, — Осаму, угомонись, это детский танец, а это одноклассник Сатоко.       — У нас с тобой тоже был «просто танец», Чуя.       — Не сравнивай свою извращённую голову в подростковый период с мальчишкой, которому нет и семи.       Чуе хочется верить в беззаботный подростковый период и в крепкие нервы будущего избранника дочери. Если такой будет, конечно.       — Чуя, — Осаму воодушевленно придвинулся к краю кресла, — смотри! Смотри-смотри! Мы учили это вместе! Помнишь?! Помнишь, Сатоко так усердно учила с нами!       Благо Накахара вовремя успел схватить супруга за рукав и не позволил подняться. Как и открыть рот, сжав ладонью чужую челюсть. Нет, с приступами гордости нужно что-то делать: разговоры бессильны. Неужели Дазай при всей своей гениальности не понимает, что окрики из зала могут сбить их девочку с настроя? Или даже смутить?       — Я привяжу тебя к креслу, если не угомонишься!       Шикнул Чуя и тут же растерял настрой, глядя на слишком расчувствовавшиеся лицо мужа. Выудил из кармана платок.       — Что мне с тобой делать, — будучи родителем двух, а то и трех детей, Чуя прекрасно знал, что делать в таких ситуациях и с отдачей и рвением принялся тереть чужое лицо платком, вытирая слезы. — Давай, сморкайся.       Вытащив второй платок, Накахара повторил махинацию стирая новые дорожки. Ей-богу, третий ребенок.       — Это ведь ее первое выступление, — прохныкал он, принимая второй платок, — Чуя, первое выступление. И мы готовились вместе. И… и наша дочь сейчас… там кружится… и…       — Я знаю, Осаму. Ты молодец.       Будучи во многих аспектах дурным, а то и больным на голову, Дазай, по мнению Чуи, держался хорошо. В плане воспитания детей и положительного родительского примера бывали прорехи, но он старался и исправлялся. К тому же, Накахара и сам не святой, и дети прекрасно осведомлены, кто их родители.       Эмоциональные моменты давались Дазаю… примерно так. Накахара не рискнет уверять и говорить, что именно ощущает Осаму в таких ситуациях, но что бы это ни было — оно было достаточно сильным, отчего мужчина иногда не мог справиться сам. Хорошо, если такие моменты были положительными, как первое выступление. Первый рисунок. Слово.       Временами шатена буквально разрывает от эмоций. Это может происходить тихо, когда он подходит и просто садится рядом, укладывает голову на плечо и прикрывает глаза. Что-то мурлыкает, подзывает детей и замирает. Слушает. Пропускает ощущения через себя.       Бывает громко. Когда он кричит на стадионе, что это его сын. Фамия возмущался потом. Первое серьезное соревнование по фехтованию, на которое его еле-еле уговорил Поль. Напротив достойный противник, трудная победа и вопли отца с шестого ряда. Хорошо еще, что Накахара в тот день «случайно» оставил весь набор мужа по поддержке ребенка. Что-то подсказывало, что плакаты были бы лишними.       Иногда Дазая тянет и в серьёзные родительские разговоры. От таких, в свое время, Чуя спасал сына, ведь застав картину того, как Осаму разжёвывал Фамие о втором поле…       — Нет ничего страшнее омеги в период бушующих гормонов! — Чуя положил ключи на тумбу, вслушиваясь в разговор в зале, — Кошмар! Это прекрасные, но в то же время опасные создания и их ничего не остановит! — Чуя снял обувь, — Твоя матушка набросился на меня, когда началась течка, прямо в коридоре чуть не оттрах!.. Чуя, не кидай это в меня!       Накахара с полной отдачей устроил мужу страстный поцелуй с ботинком. Полностью заслуженно! Фамия еще никогда не смотрел на мир таким пустым взглядом, в котором читалось ужасающее «не думал, что повзрослею так». Да, юношей и девушек нужно готовить к переходному возрасту, когда гормоны бьют в голову. Их с Осаму никто не готовил к такому, хотя стоило. Но не так! Перебор! Серьезные разговоры с Дазаем должны происходить только под присмотром Накахары.       Но бывали дни, когда голову Осаму сносило отнюдь не от положительных эмоций.       Когда Сатоко еще только-только училась стоять на своих двоих, Чуя невольно пропал на несколько дней. Обычный перелет лайнера и стандартный перехват иностранной группировки, с которой Порт не поделил. Чуя просто проспал это. Прилег на сидение частного транспорта, а открыл глаза в сыром подвале. У Сатоко тогда только-только начались резаться зубки, бессонные ночи. Накахара даже не сразу сообразил, что ему угрожают.       Выбраться не составило труда, но сбежать полностью Чуя не смог. Остановили ни стрелки, ни угрозы, ни химическое оружие, ни бойцы. Диван. В служебном помещении группировки стоял роскошный диван с кучей подушек. Здание уже было в аварийном состоянии, люди разбежались в ужасе. Он ведь только на минутку присел. Только на чуть-чуть.       Отсыпался Чуя двое суток.       Работу нельзя назвать спокойной. Портовая Мафия остается Мафией, невзирая на виды деятельности, которые стали прослеживается в последние деньки. Дети знают об этом. Все знают об этом. Смерть дышит в затылок с юности, однажды очередная миссия может стать последней.       Но одно дело не вернуться и отбыть в гроб под скорбью коллег, начальства и подчинённых. Уйти, оставив одного человека с именем «Дазай Осаму», надеясь, что после похорон он не натворит дел.       Но другое, совершенно другое, оставить его сейчас.       Сейчас, когда у их союза есть такая ценная составляющая, как дети. Смерть недопустима. Страх. Накахара никогда не видел Осаму таким напуганным. Он не кричал, не плакал, не бегал, он просто молчал. Смотрел таким взглядом, что Чуя понял — Дазай не знал, что ему делать. Что говорить детям. Как готовиться. После уже Накахара посмотрит отчет и увидит сколько ресурсов было брошено на поиски, пока он спал; услышит от сына насколько потеряно и ужасно выглядел отец. Потом Чуя будет слышать это от самого супруга в закрытой и звуконепроницаемой комнате.       Чуя знает, этот страх остался с Дазаем, он сидит внутри, не дает голове работать нормально. И то, что он не пускает сына за границу — можно объяснить. В его глазах, в его опыте — это оправданно. Это правильно.       Но сейчас Осаму льнет к нему, любуется девочкой на сцене и улыбается юноше за роялем.       Чуя хорошо помнит, как супруг нянчился с малышкой Сатоко. Её младенчество пришлось на неспокойное время. Работы было не просто много, а захлебнуться можно. Фамия был юн, но присмотр за ним проходил более сносно, в отличии от маленького комочка.       Маленькая Сатоко, сидя на коленях родителя за столом во время совещания, любознательно трясла непроливайку, проверяя, действительно ли содержимое не прольется, даже если начать бить ею по столу. Дазай перехватил бутылочку, перевернул и сунул в рот ребенку, который засмеялся от долгожданного внимания. А то, понимаете, папа с какими-то дядями бумажками обменивается, а ей не дает. Но Осаму понял свою ошибку, когда девочка, не переставая тянуть что-то из баночки, потянулась за бумажками.       Осаму подал ребенку первую попавшуюся, не прерывая речь и позволяя ребенку разорвать в клочья чей-то отчет. Листочек за листочком. Когда это занятие надоело окончательно, кареглазая откинулась на отца, отшвырнула уже пустую и не интересную непроливайку и задрала голову.       — Пять!       Выкрикнула она и вскинула указательный палец. Дазай, мимолетно глянув на нее, расположил открытую ладонь параллельно пальцу девочки.       — Меня огорчают сорванные на этой неделе поставки … раз, два, три, четыре, пять!       И на «пять» Осаму сжал ладонь, намереваясь ухватить палец дочери, но та вовремя убрала руку. Залилась смехом, сжала кулачки и прижала их к груди, мотая головой. Нет папа, не поймаешь. Дазай слегка приподнял уголки губ, пытаясь схватить цель, осторожно сминая чужие кулачки, но девочка непреклонна. Едва не падала со стула, но руки на подавала.       Осаму прикрыл лицо ладонями — спрятался.       А после выглянул и лукаво улыбнулся.       — Кто у нас самый красивый?       — Сатако!       — А кто ещё?       — Сатако!       — Да, Сатако у нас самая очаровательная, — согласился Осаму. — Ну а есть кто-то старше Сатако, кто красивый?       — Мамочка!       — А ещё?       — Фамия!       — Кто-нибудь ещё?       Задумалась. Замерла. А после улыбнулась.       — Мамочка!       — А если, кто повыше мамочки? М? Красивый?       — Дядюшка Поль!       — Сатако, а в кого у нас такие красивые глазки карие? Ну же?       Снова замерла.       — В дядюшку Рандо!       Осаму тихо завыл.       — Хорошо, — снова улыбнулся он, придумав последний вопрос, — а кто у нас дома самый умный?       — Мамочка!       — Ну, — выдыхает Дазай, — с этим не поспоришь       Сатако до четырех лет играла в эту игру, наслаждаясь отчаянием на лице отца и его криками: «Чуя, моя дочь не считает меня красивым! Она меня не любит!»       Когда же девочка смиловалась, то все в организации знали об этом.       Сейчас Дазай смотрит, как этот рыжий комочек, что еще несколько лет назад бегал по столу на совещании, сейчас очень артистично размахивает цветочком.       Осаму подскочит, когда все пойдут на поклон. Встанет и начнет аплодировать, возможно, будет что-то кричать. Пойдет к сцене с цветами. Сатоко будет счастлива, повиснет у него на шее. Фамия закатит глаза, фыркнет на свой букет.       — Сходим и поедим блинчиков с мороженым, — начал Чуя. — Сразу после выступления. Захотят много чего обсудить, да и перекусить.       — Ага, — улыбнулся Осаму, — и пересмотрим видео концерта. Фамия захочет многое сказать.