ФАК

      Антон       Как бы ни старался, что бы ни делал, ничего не помогает. Хоть он и был со мной с воскресенья, стоило ему увидеть Фокса на горизонте, и все. Смотрит на него, бесится, ревнует.       Я, блин, тоже не железный! Разуй глаза! Я! Я тебя люблю! Я, а не он!       Костя вообще не обращает внимания на мое существование, а потом приходит какая-то странная девушка с собакой, и ещё больший игнор.       Я, что, шутка для тебя?!       Нервы сдают. У меня больше нет никаких моральных сил, и я иду купить травы. Может, хоть это поможет. Но и тут неудача. Та девушка отталкивает меня от Амстердама, и начинается какой-то ужас. Хоть сейчас Костя и сцепился с Фоксом, не замечая ничего вокруг, я все равно защищаю его, не подпуская членов группы. Я всегда на твоей стороне, а ты — слепой!       Вижу, как Костя кусает Краснова за губу. Это все видят. Это похоже на поцелуй. Отвратительно! Шлюх не целуют!       Впервые в жизни хочется устроить скандал, но я сдерживаю этот порыв, и эта сцена, которая будет сниться в кошмарах, заканчивается. А потом ко мне подходит та странная девушка со странным предложением:       — Пошли в тачку твою, поговорим.       Не знаю, что от нее ожидать и чего ей вообще нужно, но киваю и иду в машину.       Стоит ей занять место, как она спрашивает:       — Не надоело страдать с ним?       Все мои чувства, что, на лбу написаны?!       — Я не страдаю. Я его люблю. У нас все хорошо.       — Самообман, дорогой, дело хреновое. Правда никуда не денется, сколько от нее ни бегай. Он просто боится сказать тебе. Но, ты же сам все понимаешь, да?       — О чем ты?       — Он влюбился в Фокса, но не может уйти от тебя, потому что тебе будет больно. Жалеет твои чувства и свои тоже.       Нет!       — Неправда! Он его не любит!       Он никого не любит, он бесчувственный.       — Ты не слепой, Антон. Ты видишь, как он на него смотрит, как реагирует. Да ему вообще кроме Фокса ничего не интересно. Ты уверен, что вывезешь такие отношения? Твоей любви и прикрытых глаз будет достаточно? Хочешь всю жизнь страдать и, в конечном счёте, возненавидеть и себя, и его?       Я не могу! Я не хочу его терять! Я просто не смогу от него уйти, как бы больно ни было!       — Хватит мучить и себя, и его. Ему же тоже плохо с тобой. Он страдает.       Глаза жжёт. Хочется разреветься прямо перед чужим человеком.       — Я не знаю, что мне делать.       — Поехали со мной?       — Куда?       — В Рязань. Отдохнёшь ото всего. Подумаешь спокойно, как жить дальше. Там не будет ни Кости, ни Фокса.       — У меня работа.       Какая-то слабая отмазка. Я не хочу уезжать от Кости, но и не хочу, чтобы со мной он был несчастен.       — Увольнение, больничный, отпуск, отгулы. Вариантов вагон. Было бы желание. Поехали. Тебе нужно развеяться, а ему — научиться думать о других.       Смотрю в окно на Костю, который залип на спине удаляющегося Краснова. Он так никогда не смотрел на меня и, видимо, уже никогда и не посмотрит.       Да что я изверг, что ли, ломать ему жизнь? Я счастья для тебя хочу, Кость. Пусть даже, если это счастье будет не со мной.       — Я поеду, — сообщаю девушке, — только на работу позвоню.       — Огонь. Я Есения, если че.       И она довольная выходит из машины. А я готовлюсь к поездке в неизвестность.

***

      Кощей       Пока я сверлю уходящего вдаль парня, пропускаю то, что произошло рядом. Треть группы вместе с близнецами сваливает, о чем-то галдя. Есения выходит из тачки и наливает себе еще выпить, показывая мне, что все Ок. Кто бы сомневался. Только че Ок-то? Мы расстались и… и что? Больше не друзья?       К ней подходит Амстердам и что-то говорит, она опять же показывает мне, что все нормально.       Просто курю. Вокруг какая-то дичь.       Антон, еще какое-то время посидев в машине, выходит и подходит ко мне.       — Я уезжаю.       Что? Куда? Зачем?       — На работе я договорился со Степанычем, отпуск оформили задним числом, с меня простава.       Он не смотрит на меня. Ему тяжело. Мне тоже.       — Живи в квартире, меня не будет две недели. Но подыскивай жилье, нам больше не стоит вместе жить.       Ладно, мы расстались, но все равно не понимаю, будем ли вообще когда-нибудь с ним общаться.       — А…       Он меня перебивает:       — Я больше ничего не знаю. Мы поговорим, когда вернусь.       Поднимает свои грустные жёлтые глаза и вздыхает.       Хреново внутри.       — Пока, — говорит и удаляется обратно в машину.       Приходит Беда с Гармонией.       — Чего и следовало ожидать, — говорит он собаке.       Есения отходит от Амстердама, гневно блестя глазами, и подходит ко мне.       — Я со всем разобралась. Антона забираю на реабилитацию. Не ссы, все будет гуд. Лети к своему Фоксу.       Обнимает меня, а потом Кирилла.       Я лишь успеваю сказать:       — Спасибо.       И она вместе с собакой ныряет в тачку и уезжает.       Мы остаёмся с Бедой одни. В «Сапфир» сегодня так никто и не попал.       — Стало лучше? — спрашивает Кирилл.       — Да хуй знает. Наверное.       К дороге идём одни, потом расходимся в разные стороны. Он ХЗ куда, а я к Фоксу.

***

      Фокс       Сука, почему меня так кроет-то рядом с ним?! Я за всю жизнь, наверное, столько не злился, сколько на этого придурка.       А дело ни хуя не в Амстердаме. Получил в нос и получил, взрослый мужик, сам бы разобрался.       Я, блядь, тупо хотел убить Бессмертного.       Ха, зато я теперь стану легендой — первый придурок-самоубийца, который сам кинулся на Кощея. Ещё и выжил, охуеть, блядь, история.       Вика ещё пришибленная — вечно лезет во все дыры, а потом отхватывает. Я как синяк на ней увидел, прям сразу флешбэк, как мы ее, избитую, с Ником в реанимацию сдаём.       Брр, до сих пор при воспоминании руки трясутся.       На секунду даже радуюсь тому, что намного слабее Кощея. На меня такая ярость нашла, что, если бы мог, я б его точно убил сегодня.       И тут я резко останавливаюсь, прямо посреди тротуара.       До меня вдруг доходит.       У меня не было повода злиться. Ни тогда, ни сейчас. Он ничего не делал.       Так с хуя ли? Это чё, ревность?       Я ж не умею.       Я никогда не ревную. Никого.       Это вот так вот она выглядит?       Очумев от выводов, сворачиваю к ближайшему подъезду и усаживаюсь на лавочку.       Прокручиваю в голове все события и опять убеждаюсь, что объективно у меня нет повода его убивать. Мы не врали друг другу. Ничего не обещали. Никто никому ничего не должен.       Так с хуя ли так больно-то?!       Спит он с этим Антоном и пусть спит, раз ему так нравится.       От размышлений отвлекает телефонный звонок. Это Ник. Хочу сбросить, но понимаю, что ребята панику поднимут. Что бы ни было, они — моя единственная семья.       Ник коротко рассказывает, что у них все норм, Вика жива и почти здорова, и уговаривает меня подойти к дороге, чтобы они меня забрали. Спасибо, конечно, но не надо. Десять долбаных минут объясняю другу, что на хер никто мне сейчас не нужен.       Не нужен мне ваш контроль, нормально у меня все.       Только в голове каша.       И что мне вот делать теперь с этой охуенной информацией?       Ревность оказалась отвратительной вещью. Как люди вообще с ней живут? Как от неё избавиться?       Может, съехать временно, чтобы не мельтешить в Щурово, и ничего не видеть? Как там говорят: «С глаз долой — из сердца вон?»       Поживу недельку-другую на студии, там все для этого есть, Дыня, вон, постоянно, со своей поругавшись, там кантуется.       Уже почти прихожу к выводу, что это лучший вариант, как замечаю тень рядом. Кто-то садится на лавочку.       Поворачиваюсь и вижу Бессмертного.       Заебись, чё.       — Сгинь, нечистый дух.       — Хуй те, — невозмутимо отвечает, закуривая. Молча вытаскиваю из его пачки сигарету и прикуриваю от протянутой зажигалки.       Молчим. Курим. Чё дальше хуй знает вообще.       — Пойдём провожу, — говорит он, отслеживая взглядом откинутый бычок.       Молча встаю и иду к дому. Говорить — желания ноль, да и о чем?       До подъезда остаётся пара метров, когда Кощей спрашивает:       — Потрахаемся?       — Нет, — даже не думаю. Не хочу я с ним, блин, трахаться! Сам не знаю, чего хочу, но точно не трахаться!       Он усмехается.       — А моим будешь?       — Гарем решил развести? — злые слова сами срываются с губ. Не буду я у тебя запасным аэродромом. Тамару, вон, свою обучай, а от меня отвалите все.       — Нет. Мы с Антоном не вместе.       — Поздравить или посочувствовать? Сразу говорю, второе точно будет не искренне.       Останавливаюсь у подъезда и смотрю на небо. Полнолуние. Время обострения психических расстройств.       — Поздравить, — бурчит Кощей, допивая бутылку, которую нес с собой, и со всей дури ее кидая. Она разбивается с громким звяканьем. — Не хочешь, не надо! Пока!       Он резко разворачивается и быстрым шагом удаляется. Смотрю пару секунд на его черную, сливающуюся с ночью, спину и иду домой.       А внутри ощущение, что это не бутылка сейчас разлетелась на части, а я.

***

      Кощей       Да заебал, блядь! Всё хуево. Никогда такого не было, и вот опять!       Не хочет, окей. Переживу. Как-нибудь.       Иду домой к Антону. Ключи у меня, я ведь закрывал. А вот парень, получается, уехал без вещей. Ему так херово, что он даже об этом не подумал.       Закуриваю, опять начинает колбасить. Все через жопу!       Я смогу это пережить. Просто очередная хуйня. Я справлюсь.       Дом встречает непривычной тишиной. Иду в душ, но прохладная вода не спасает от всей ебалы, что крутится в башке.       Антон вернётся, мы поговорим и, возможно, когда-нибудь, сможем наладить общение. Очень на это надеюсь. Не хочу его терять, но и выхода другого нет. Если не получится все исправить, придётся смириться. Придётся отпустить.       Херово. Одиноко. Тяжко.       Кровать пахнет Антоном, и это не раздражает, а вводит в ещё большую печаль.       Вот жил себе без эмоций, все было заебись. Ну почти. Кому я вру? Никогда не было даже отдалённо нормально. Откуда вообще они вдруг появились, эти эмоции, и с хуя ли их так много?!       А Фокс, вообще, непонятно чего хочет.       Не выдерживаю и иду искать припрятанный запас бухла. Буду кирять в одиночестве, как последний алкаш. Потом пойду морду кому-нибудь набью для полного счастья. Сомневаюсь только, что это поможет.       Помочь мне мог только один рыжий.       Алкоголь жжёт горло. Закуриваю и сажусь на подоконник. Еще две недели, и я уеду отсюда, возможно, навсегда. Может, вообще свалить? В Рязань. Сниму там комнату, найду работу. С Есей буду видеться. Забуду Фокса. Забуду отца. Забуду это долбаное Щурово.       Внутри больно, и это паршиво. Когда получаешь раны физические, то хоть знаешь, что с ними делать. А что делать, если просто больно, но при этом здоров? Хуй знает.       Дойдя до дна бутылки понимаю, что это самый лучший выход. Другой город. Другие люди. Все другое, все изменится. И я справлюсь с этим.       В кровать практически ползу, вырубаясь на ходу. А сплю беспокойно, то и дело просыпаясь и ворочаясь. Снится огонь, который так далеко, что опять мерзну.

***

      Фокс       Вика сидит на моей кухне, закинув ноги на табуретку, и, улыбаясь чему-то, потягивает из трубочки виски с колой. За неделю синяк на глазу еще не прошел, но выглядит уже не так страшно, как в ту пятницу.       С того концерта, как она сошлась с Толиком, мы больше не спали, но на наши отношения это никак не повлияло. Мы все так же встречаемся, раскрывая друг другу душу, только теперь не голые. Это абсолютно не напрягает — ни ее, ни меня.       Она изменилась за последние недели. Возможно, внешне это неуловимо, но если заглянуть в глаза, все понятно по новому, яркому блеску.       А ещё она перестала курить. Вот это вообще необъяснимо, учитывая, что Толик с Джином тоже балуются травой. Логично было бы предложить, что теперь они будут делать это вместе, но нет. Неужели любовь может так кардинально что-то изменить?       Смотрю на ее лёгкую, задумчивую улыбку и мучаюсь вопросом. Как она смогла? Знаю ее с первого курса, мы тогда и сошлись на том, что оба — бездушные твари. Два одиночества неспособные любить, мы сразу почувствовали друг в друге родственные души. Музыка стала нашим спасением. Многим позже к нам присоединились Ник с Дыней, яркие, но не менее одинокие. В отличие от нас всех, Дыня умудрился жениться, только-только переступив порог совершеннолетия, да не по любви, а по залёту. Ответственность и память каково это расти безотцовщиной сыграла с ним злую шутку — он принял и ребёнка, и девушку, а теперь, из года в год мучился, пытаясь ужиться с человеком, которого с годами начал ненавидеть.       Ник тоже отлично вписывался в наш коллектив долбанутых одиночек. Старший брат в многодетной семье. Ребенок, на которого с раннего возраста возложили ответственность. Он так привык заботиться о других, что напрочь лишал себя даже шанса на личную жизнь. Да и о каких друзьях и девушках могла идти речь, когда надо вкалывать да вытирать сопли толпе родственников? Единственное, что Ник смог отвоевать для себя — музыку.       А теперь, одна из нас походу влюбилась. Как? Как она смогла вытянуть себя из этой трясины?       — Почему он? Как ты поняла?       Не нужно уточнять о ком, Вика всегда чувствует меня без слов.       — Рядом с ним я вспомнила, что жива.       Так просто.       Выходит, любовь — это когда рядом с ним не хочется сдохнуть?       Не думаю, что остальные люди думают о смерти так же часто, как и я.       — Он хороший. Не такой, как мы, — продолжает Вика, заметив мою растерянность. — Думает, прежде чем ляпнуть очередную хуйню, умеет успокоить, вернуть душу к равновесию. С ним мне спокойно.       Равновесие… Это явно не то, что я ощущаю с Бессмертным. Там уж скорее, наоборот, во мне просыпаются чувства, о существовании которых даже и предположить не мог.       Например, жажда убийства.       Бля, да мне обычно даже комара прихлопнуть жалко. И от вида чужой крови голова кружится. Ненавижу видеть чужую боль.       Тогда что? Почему так хреново последнюю неделю? Почему не спасает ни музыка, ни трава, ни алкоголь.       И привычный способ ухода от реальности тоже больше не работает.       Я тупо не хочу ни с кем заниматься сексом. Вообще.       Предлагают, а мне противно. И от себя, и от них, и от мыслей.       Думать даже об этом не хочу.       Бля, в монастырь, что ли, уйти? Говорят, там любят раскаявшихся грешников и блудниц.