ФАК

      Кощей       Оле я снял комнату в общаге, так что вчера она уже переехала. А я остался один, практически на чемоданах. Точнее, на одной несчастной сумке. Сегодня поговорю с Антоном и уеду.       Расчетные вышли охренительно хорошими, ведь за время работы на заводе я ни разу не ходил в отпуск. С круглой суммой в кошельке стоял и ждал автобус. Один — ребята уехали раньше. Вдруг мимо прошел парень и внутри что-то екнуло. Он встал метрах в трех, не обращая на меня никакого внимания. А я всё разглядывал некогда черные, а нынче мелированные волосы.       Не может быть!       Он достал сигарету и охлопал себя по карманам в поисках зажигалки, и я двинулся к нему, не соображая вообще ничего. Высек огонек и протянул руку. Он прикурил.       — Спас…       Поднял на меня глаза и тоже узнал.       События десятилетней давности пронеслись в памяти, будто это вчера было.       Никита Зверев — тогда еще четырнадцати лет от роду — сказал, что я ему нравлюсь. А у меня сорвало башню. Всего-то месяц прошел с тех пор, как дал отпор отцу. Во мне бурлила ненависть, и я сделал ужасную вещь. Он и стал первым «одуванчиком». Первым и единственным, кого задушил и бросил в том заброшенном доме. Первым. Я думал, что он умер. Его искали, а потом семья переехала. Вот и решил, что все закончилось хорошо. Для меня — не посадили ж. Но это висело грузом внутри и тянуло. Все эти годы. Я сожалел. Мне было так жаль, что я сорвался. Перестарался. Сейчас вообще жалею о том, что причинял так много боли.       Помню, у него было родимое пятно на лопатке. Почти как белый, пушистый одуванчик. Оттуда и пошло. Поэтому все они стали зваться так.       Из-за моего ебанизма и неконтролируемой агрессии страдали люди, а все потому, что не мог наказать самого себя. Я ненавидел себя и через них причинял боль себе же. Блядь, я слишком больной для этого мира.       Он явно хочет сбежать, а я не могу его отпустить. Не так, не сейчас. Пока не сказал того, что должен.       Аккуратно беру его за запястье, и он замирает. Пугливый и покорный, прям как тогда.       — Прости меня.       — Да ты ебнулся! — он шипит и, отворачиваясь, затягивается.       — Я чудовище и знаю, что сделал тебе очень больно. Я вообще думал, что ты умер, когда пришел в себя…       Говорить тяжело, горло сводит.       — Я провалялся там сутки, потому что даже встать не мог. А потом переехал. Сбежал. Куда подальше. Я, блин, до сих пор жить спокойно не могу. Не могу позволить себе отношения, потому что… помню. Тебя, гада, помню! И то, что ты сделал.       — Я не могу изменить прошлое и забрать себе всю ту боль, что причинил тебе. Но я очень рад, что ты жив и сожалею о содеянном, правда.       Никита отбросил сигарету и, вырвав руку, злобно смерил меня взглядом.       — Что мне твои извинения? Что они изменят?       Я вздохнул. Обладай и впрямь слова целительной силой — было б куда проще жить.       — Просто ответь. За что? За что ты так со мной?       — Хотел, чтобы я был не один. Хотел, чтобы кто-то мучился так же, как я. Все проблема во мне. Прости.       Руки трясутся, говорить тяжело, а у глаз становится подозрительно тепло. И мокро.       — Своего ты добился. Если интересно, я действительно мучился. Сам себя прощай, — выпалив это, Никита подхватил сумку и, резко отвернувшись, зашагал прочь от остановки.       А я стоял и смотрел ему вслед. Радуясь, что он жив. Стало немного легче. Я не убийца. Но все равно на сердце тяжесть — ведь себя я простить никогда не смогу.       Подошел автобус и я поехал в Щурово.

***

      Фокс       Проснувшись, сразу понял что что-то не так. Какое-то щемящее чувство не давало покоя.       Так, вчера… Нет, спать я залег уже сегодня, поэтому и глаза продрал ближе к вечеру, вот, небось, и маюсь, никак не соображу чего не так. Все так, просто продрых белый день. Чтоб взбодриться, заварил себе чай, по традиции включив музыку. Посидел, тупо пялясь в холодильник и пытаясь понять, что за ерунда со мной. Чего ж так маетно-то?       Обычный же день. Даже планов никаких.       Но будто забыл что-то жизненно важное.       От размышлений отвлек звонок в дверь. Я никого не ждал, но ко мне часто кто забегает, особенно вечером, но вот конкретно сегодня, по непонятной опять же причине, общаться ни с кем не хотелось.       Настойчивая трель все не смолкала и била по мозгам. Несмотря на хозяйский игнор, гости давали понять, что желают общаться. Вздохнув, отставил кружку и поплелся в коридор с твердым намерением послать любого.       Кроме тети Светы, которая стояла на площадке с йорком под мышкой.       — А чего это вы через дверь? — удивился, пропуская соседку.       — Ключи опять потеряла. Представляешь, вышла с Лаки погулять, прошлись буквально до магазина, и нате — нет связки!       Она грустно вздохнула, хлопая себя по карману, будто я что мог видеть сквозь ткань.       — Бывает, — пожимаю плечами и шлепаю на кухню, думая, что она сейчас уйдет к себе. На вежливость у меня сегодня тоже нет никаких душевных сил.       — Ты чего такой, настроения нет? — идет за мной, спуская Лаки на ламинат. Тот, цокая коготками, тут же начинает обнюхивать углы, видимо, в попытке найти что-нибудь вкусное. Не судьба, брат, я по полу еду не раскладываю.       — Не знаю, весенняя хандра, наверное. Чаю хотите? — решаюсь проявить гостеприимство.       — А давай! — тетя Света усаживается на диван, а я молча наливаю вторую кружку чая, тягаю с полки конфетницу и, водрузив все на стол, присаживаясь на табуретку.       — Я уезжаю четырнадцатого, в смысле, в это воскресенье. Посмотришь за цветами?       — Угу, — киваю, потянувшись за конфетой, и пытаюсь сообразить когда это. И тут до меня доходит. Сегодня же пятница! Последний день, когда Костя в Щурово! Возможно, он уже уехал. Да, скорее всего, вечер же. И какая, в общем-то, разница? Даже если нет, он все решил, и нет ему до меня и моих тараканов никакого дела.       — Сегодня весь день как пришибленная. Дата-то самая для меня печальная. Вот весь день все и теряю. Уже столько лет прошло, а до сих пор никак не привыкну, что его нет.       Сразу понимаю, что ни о ком, кроме мужа, она так говорить не может. Я видел его, в детстве, но почти не помню. Только усы, большие, с завихрушками. Казался мне тогда мушкетёром из-за них.       — Сегодня годовщина? Вы извините, я и не знал. Соболезную.       — Ага. Годовщина. Самое грустное, знаешь что? Перед тем, как он вышел из дома, мы поспорили слегка, и я сказала ему уйти. До сих пор жалею, только ничего уж не воротишь. Если бы знать, какие твои слова станут последними…       Почему-то перед глазами сразу всплывает Костя и тот его поцелуй. Перед уходом. Единственный за тот день. И мои последние слова. Я ведь так и не сказал ему больше ничего. И, наверное, больше не скажу. Вряд ли мы ещё увидимся, если только случайно… Где-нибудь столкнувшись. От этого становится ещё больнее.       — Может, коньячку? — спрашиваю, скорее потому, что сам захотел выпить. Хотя и ей, наверное, не помешает. Не умею я людей утешать.       — Если только по одной, а то совсем расклеюсь.       Киваю и, привстав, достаю из кухонного шкафчика стратегический запас в виде полупустого округлого штофа и двух фужеров. Закуску не выкладываю, чувствую, лишнее сейчас. Разливаю. Греем янтарное успокоительное руках, пьем не чокаясь. Алкоголь обжигает горло, но я даже не морщусь. От горечи во рту становится чуть легче.       Тетя Света добивает свою порцию, отставляет фужер и задумчиво говорит:       — Хорошо, если человек жив, и свои ошибки можно исправить. А как простить себя, если уже ничего нельзя сделать? Ладно, засиделась я что-то. Пойдем мы.       — Теть Свет, — окликаю, когда она почти ушла, вспомнив. — Он же от тромба умер. Вы в любом случае ничего б сделать не смогли.       — Возможно. А возможно и нет. Кто ж теперь правду скажет? И знать наперед нам ничего не дано, только легче-то от этого не становится.       Лаки на это звонко тявкает, и они уходят через лоджию, оставив меня на пустой кухне.       Сижу, пялясь на коньяк, обдумывая махнуть ли ещё. Прихожу к выводу, что пить в одиночку — это уже алкоголизм, и прячу искушение с глаз долой. А в груди все так же кошки скребут.       «Если… жив… можно исправить».       Ну да, можно. Наверное. Было бы что исправлять. Но от мысли, что на этом все, совсем-совсем все, становится не по себе. Никакой надежды.       Сам до конца не веря в то, что делаю, тянусь за телефоном и пишу Джину.       «Хай! Дай номер Кощея?»       «Зачем тебе?» — прилетает через пару секунд. Бля, кабы знать. Наверное затем, чтобы осталась хоть какая ниточка, связывающая меня с ним. Вряд ли я ею когда воспользуюсь, но надо. Позарез.       «Дело есть», — отвечаю, не вдаваясь в подробности. Врать не хочу, но и правды не скажу.       «Я ж об этом не пожалею?»       Бля, вот заморочек-то, будто я сожру вашего Кощея драгоценного! Не отвечаю и, отбросив телефон, иду мыть кружки, но не успеваю и добраться до раковины, как телефон вновь вибрирует, оповещая о входящем.

***

      Кощей       Я ждал Антона, без света, сидя на кухонном подоконнике, и курил. Этот разговор не мог пройти безболезненно, но он нужен. Необходим. Чтобы наконец расставить все точки.       Я ужасно сожалел. О своем обмане. О замках на песке, что пообещал и ему, и себе. О своих словах, что, мол, хочу попробовать… Но он был таким счастливым… Я, правда, хотел бы сделать его таким. Всегда. Хотел бы его любить. Антон очень хороший — и друг, и парень, — но, увы, не для меня. И это хреново, когда всем собой чувствуешь чужую любовь, безумно хочешь ответить взаимностью, но… Там внутри пусто и холодно, как бы ни пытался. То ли потому что уже залип на Фоксе, то ли я просто дрянь-человечишка. Короче, не смог и сделал только хуже, сделал больно тому, кому никогда даже не желал ничего подобного. Я мудак.       Не знаю какая она — взаимная любовь, наверное, и не узнаю никогда, а хотелось бы. Очень хотелось бы, но увы. Фоксу это не нужно.       Стук в дверь выводит из горьких дум, и я иду открывать.       В подъезде темень, как и в квартире. Я его не вижу, но знаю, что это он. Антон.       — Почему ты в темноте? — тихо спрашивает.       Потому что внутри вообще бездна бездн. Бескрайняя и беспросветная.       — Просто так.       А еще потому что боюсь увидеть ненависть в твоих глазах.       Он вздыхает и заходит в квартиру.       Мы так и не включаем свет и располагаемся за кухонным столом. Тут так все знакомо, что можно спокойно сидеть с закрытыми глазами. Я знаю тут все, вплоть до самой крохотной царапины на клеенке.       — Как ты?       Дурацкий вопрос.       — Нормально.       Дурацкий ответ.       — Мы…       — Стой, — перебивает Антон. — Я хочу высказаться. Хорошо?       Покорно киваю, словно он может это увидеть.       — Я любил тебя очень много лет и это больно, знать, что чувства не взаимны. Больно, но терпимо. Хуже стало, когда узнал разницу, когда побыл счастливым. Я не виню тебя, ты не виноват, что не смог почувствовать того же, и ты меня сразу предупредил, что хочешь попробовать. Просто скажи, почему не ушел? Зачем продолжал мучиться сам и мучил меня?       Внутри аж все колет.       — Я, — голос ужасно хрипит, — не хотел, чтобы так вышло. И я, правда, пытался. Ты мне очень дорог и даже представить, что теряю тебя, тяжело. Прости, наверное, я страшный эгоист.       — Мы не сможем общаться.       Этого следовало ожидать, но все равно больно.       — Я понимаю.       — Может… когда-нибудь. Я смогу отпустить это и воспринимать тебя иначе, но не сейчас. Просто дай мне время, ладно?       Опять киваю.       Мы встаем одновременно.       — Я знаю, что не стоит, но… Очень хочу тебя увидеть. Пожалуйста, — тихо просит он, а у меня аж сердце сжимается.       Кто я такой, чтобы отказать ему в такой мелочи? Я и сам хочу увидеть его. Наверное, в последний раз. Просто хочу запомнить его желтые глаза.       Щелчок выключателя и свет режет по глазам, заставляя зажмуриться на пару секунд. Он все такой же, только очень грустный и золото глаз будто потемнело.       — Мне так жаль. Прости меня.       Я тебя недостоин. Почему ты выбрал меня?       — Мне тоже жаль, — его голос, словно травинка на ветру колышется, еле слышен.       — В холодильнике что-то похожее на плов ну или кашу.       Говорить все сложнее, как и смотреть на него. Надо идти, или я никогда не уйду, сделав нас обоих ещё более несчастными.       — Ты же не готовишь.       — Попытался сделать что-то съедобное. Не переживай, я пробовал, не отравишься.       Он кивает и выглядит так, словно хочет сказать что-то еще.       — Я… Я, пожалуй, пойду. Звони, если что, ладно? Я всегда буду тебе рад. И постарайся быть счастливым.       Делаю шаг на выход, и тут он не выдерживает, кидается мне на шею, обнимает, жмется. Его трясет, как и мои руки, с силой прижимающие парня. Почему так больно уходить? Почему все так? Это несправедливо!       Он всхлипывает, и мне тоже хочется разрыдаться. Как в детстве. Когда в садике, плача вцеплялись друг в дружку, не желая расставаться, а воспитатели умилялись нам. Теперь мы выросли и, возможно, это последняя наша встреча. Черт, почему так хуево-то?!       Он кое-как успокаивается и я, вырвавшись из ослабших рук, ухожу, хватая сумку, куртку и прыгая в ботинки. Ухожу, не оглядываясь. Если обернусь — не уйду.       Уже на улице завязываю чертовы шнурки и надеваю куртку. Рязань, жди меня.       Я иду на станцию, в последний раз оглядывая округу. Больше я сюда не вернусь. Никогда. Я так и не сказал близнецам, что уезжаю. Об отъезде в курсе только Фокс и Лёля. С сестрой я попрощался вчера и обещал писать. А с Фоксом — в воскресенье. Эх. Все мысли ведут к нему.       Последняя электричка в шестнадцать минут десятого, и я как раз успеваю. У меня есть еще целых двадцать минут на то, чтобы проститься с ним, с районом, с этой жизнью. Дальше все будет иначе.       Руки немеют, хотя конец апреля и теплынь, но я продолжаю мерзнуть, словно на улице минус тридцать.       Как идиот, стою и пытаюсь разглядеть в толпе красный капюшон, хотя точно знаю, что его тут быть не может быть. Он и времени-то моего отъезда не знает. Да и не пришел бы. Зачем ему я?       Электричка приходит слишком быстро. Почему так тяжело уезжать?       Я сажусь в исписанный маркерами вагон и закрываю глаза. Вот и всё. Прощай.