ФАК

      Кощей       Чувствую его взгляд и нервничаю. Не люблю показывать спину, но с ним я уже нарушил это правило. Ощущаю себя еще более голым, словно меня вскрыли и распахнули. Но он не отец и не сделает мне больно. Я ему доверяю. И не позвать его с собой я не мог, слишком страшно, что он исчезнет.       Душ максимально быстрый и я, схватив полотенце, вытираюсь и вылезаю. Сразу ощущая руку на спине, и дергаюсь. Блин. Но застываю и ничего не говорю.       — Почему осьминог?       — Они обладают противоречивыми качествами. Хотя на самом деле, это вышло случайно, мастер просто предложил, когда я сказал, что хочу забить всю спину.       — Тагир делал? Стиль узнаваемый.       — Ага.       — Странное желание. Обычно люди начинают с небольших татуировок, а у тебя больше нет. С первого раза и половина тела.       Он легонько проводит пальцами, ведя от макушки осьминога до окончания одного из щупалец, под ребрами.       — Я хотел спрятать спину.       Это слишком откровенно. Стою абсолютно голый, спиной к нему, и он трогает ее. А мне приятно. Другим я не позволял дотрагиваться. Да и желающих в принципе не было. Фокс убирает руку, а через секунду протягивает мне футболку.       — Расскажешь? Когда-нибудь.       — Хуевая история, но, если хочешь, да, расскажу.       — Я хочу узнать тебя. Мы знакомы большую часть жизни, но, мне кажется, не знаю о тебе ничего. Но если тебе больно — не стоит. Пошли?       Я тоже тебя не знаю, но очень хочу узнать.       Одеваюсь, и мы идем в спальню, по дороге захватываю сигареты и зажигалку. Вообще со мной сумка вещей, но я и словом не возразил против его футболки.       Вздыхаю, садясь на кровать. Нужно рассказать все сейчас, иначе потом, если его это отпугнет, будет хуже. Я не хочу его терять в принципе, но это может произойти. Фокс включает вытяжку и, подав пепельницу, усаживается рядом, забираясь на кровать с ногами.

***

      Фокс       Он закуривает, а я засматриваюсь на его лицо в белесом дыму. Мне нравятся его хищные, заостренные черты. Аспидно-черные короткие волосы подчеркивают выразительные, жёсткие скулы, чуть нахмуренные брови, которые, кажется, застыли в этом положении навеки и, главное, пронзительно-серые глаза, затягивающие в свою мглу.       — Знаешь, отцы любят своих детей, — говорит он низким, спокойным голосом. — По-разному. Мой, вот, любил меня на полу, задирая кофту.       Страшная догадка обрушивается на меня лавиной. Мелкие детали, о которых он вскользь упоминал ранее, теперь сложились в ужасающий пазл.       Например, он считал, что секс — это лишь боль. Боялся раздеться. И этот страх агрессии при нижней позиции…       Это настолько безумно, настолько бесчеловечно, настолько отвратительно… В едином порыве оказываюсь рядом и, забив на летящий с сигареты пепел, прижимаю Костю к себе, крепко-крепко обнимая.       — Аккуратней, ты же мог обжечься, — говорит, но не отталкивает, а наоборот кладет свободную руку мне на спину и гладит. — Все уже в порядке. Я вырос и дал отпор. Так что не надо меня жалеть, я же живой.       Не знаю, что поражает больше, сама ситуация или его последние слова. Живой он. Боже, зачем люди вообще рожают детей?!       Костя докуривает и, потушив сигарету, убирает пепельницу, а я так и сижу, прижавшись к нему, шокированный полученной информацией.       — Спасибо… спасибо, что поделился. Многое стало понятнее. Но… ох, не надо мне это комментировать, да?       — Говори, — он все так же спокоен, лишь спина напряжена, а у меня состояние чудное, хочется чем-то помочь, но чем? Столько лет прошло. И его отца до сих пор не посадили.       — Почему ты тогда никому не рассказал?       — Сказал. Матери. Она не поверила. Наверное, решила, что он не мог насиловать сразу двоих или просто не хотела верить.       — Двоих? — судорожно вспоминаю были ли у Кости родные братья или сестры. Нет, точно нет, в школе ни разу это не всплывало.       — Угу. Наверное, не стоит рассказывать про нее, это же ее жизнь. Ты ведь не станешь ей говорить, что знаешь, да?       — У тебя есть сестра?       — Да, ее отдали в семью дяди, когда я рассказал, что отец с ней делал.       — А ты остался? И долго?.. — бог мой, у меня в голове не укладывается, что такой ужас вообще может существовать, еще и безнаказанно. А я ещё на своих предков бочку качу. Да они у меня ангелы.       — Остался, я и так винил себя, что не сберег ее. Он это делал десять лет.       — Десять… — повторяю зачем-то вслух, и понимаю, что меня начинает бить мелкая дрожь. Почему он больше никому не сказал? Были ж вокруг люди, не в пустыне же жили. Соседи, учителя, соцзащита, в конце концов!       — Послушай, все нормально, это закончилось. Я знаю, что, наверное, тебе неприятно узнавать такое, но, думаю, ты должен знать, если хочешь потом… Я бы хотел быть с тобой в дальнейшем.       Последнее предложение теплом разливается по телу, но я не заостряю на этом внимание. Сейчас важнее другое.       — Это не закончится, пока оно живет в тебе. Ты говоришь, что все нормально уже, но ты не отпустил, значит, не нормально. Почему ты не стал поднимать это дело, когда вырос? Его могут посадить. За такое нужно нести ответственность.       — Я пытался это забыть. Так уже десять лет прошло, и доказательств нет.       — Свидетельские показания: твои, сестры, дяди, — не хочу говорить дальше, но и молчать не могу. — Где гарантия, что он остановился на вас?       — Я не буду.       Он снова закуривает, и руки ходят ходуном.       — Мне плевать, что будет с ним. Я не хочу это рассказывать кому-то еще. Второй раз рассказываю, а меня колбасит, блядь. Не хочу, чтобы крыша съехала опять. Я столько дел натворил из-за этой хуйни.       Черт, я уже жалею, что завел этот разговор. Ему так плохо, и его боль передается мне, разрывая, терзая.       Обнимаю крепче, в попытке передать свою поддержку, успокоить, согреть опять совершенно ледяные руки.       Прости меня, пожалуйста, я меньше всего сейчас хотел бередить твои незажившие раны.       — Если ты хочешь узнать еще что-нибудь, спрашивай сейчас. Я хоть отвлекусь.       Да я в таком шоке, что даже мыслить ни о чем не могу! Пытаюсь придумать хоть одну тему, которая бы не вызывала неприятного осадка, так как опять его мучить точно не хочу. Наконец, в голову приходит хоть что-то.       — Та девушка с ротвейлером. Кто она?       — Подруга. Ее собака нашла меня, замерзающего и в трансе, в Рязани на автобусной остановке. Она странная, но добрая. Она и Антона потом забрала. Я так и не узнал, чем она занимается, но в ее доме много книг, стоящих стопками на пути, и она постоянно что-то строчит в телефоне.       От его ответов вопросов только больше. Из всего балагана в моей голове выхватываю за хвост один, который волнует больше всего:       — Я так и не знаю, что у вас с Антоном произошло. Знаю лишь, что он признался тебе, потом ты пропал, потом ты вернулся к нему и зачем-то пришел ко мне. А что дальше, вообще не понимаю.       — Это, наверное, будет еще хуже. Ладно.       — Стой, — прерываю его. — Необязательно рассказывать. Не хочу причинять тебе лишней боли.       — А я хочу поделиться, может, тогда отпущу как-то. Я расскажу тебе все и, если ты попросишь меня уйти, уйду. Пусть лучше все сразу узнаешь, чем будешь узнавать частями и додумывать.       — Не попрошу, — уверен в этом на сто процентов. Мне все равно, что было. Главное, что будет.       Он вздыхает, тушит бычок и, притянув меня за плечи, ложится на кровать.       — Мы с Антоном дружили лет с двух. В садик вместе, потом школа, путяга, работа. Все и всегда вместе. Но я ничего не знал о его чувствах, потому что до последнего не признавал свою ориентацию. Думал, что я с парнями, потому что не могу с девушками, увидев, как насилуют сестру. А еще я выбирал парней, внешне похожих на меня. Это странно, но так я словно издевался сам над собой.       Я слушал его исповедь, не сводя с него взгляда — серые глаза за занавесью ресниц даже не моргали. Костя смотрел в потолок, его лицо, казалось, застыло, словно фарфоровая маска.       — Антон об этом ничего не знал и не знает. Он просто был мне хорошим другом. Так вот спустя совсем немного времени после того, как я дал отпор отцу, я сделал ужасную вещь. Первую ужасную вещь. Я думал, что убил человека. Но сегодня, точнее вчера, узнал, что он жив и вполне себе нормально ненавидит меня. Правильно. Я бы и сам такое не простил. Но он был первым, за ним были другие, и со временем это превратилось в четко спланированную акцию.       Наверное, любой нормальный человек бы ужаснулся, услышав такое, посчитав его чудовищем. Монстром. Но, видимо, мой мозг был как-то не так устроен, потому что я лежал, и думал о его отце. Как одна сволочь, которую вовремя не посадили, умудрился испортить столько жизней? Если б мать ему тогда поверила, наказала эту нелюдь, отвела сына к психологу, всего этого бы не случилось. Как, блядь, вообще можно такое десять лет не замечать?       — За полгода до нашей встречи у меня устаканился график. Каждую пятницу я проводил время с парнями, всегда разными. Повторно той жести никто не хотел, а мне было все равно. Это так приелось и не приносило никакого удовольствия. А потом я увидел тебя, и, не знаю, что на меня нашло. Короче, просто захотел, наверное, так. Я не знал, что это все изменит. Я впервые разделся перед кем-то тогда. Потом понял, что крышу рвет от тебя и бесит упоминание твоих партнеров. А тут Антон со своим признанием. Я даже не знаю, как добрался до Рязани. А там Есения с Гармонией — пришли и позвали к себе. Бесстрашная, блин. Я остался у нее, выполняя мужскую работу по дому, а она даже не спрашивала ни о чем. В последний вечер мы с ней напились и поговорили, и я решил, что нужно попробовать с Антоном. И я должен бы сожалеть, что пошел на это, но… Он был таким счастливым. Целые сутки.       Костя вздыхает, а я слушаю, замерев, боясь пропустить хоть что-то.       — Я нашел свою кофту у него дома, хотя точно знал, где ее оставил. И меня накрыло. Дальше ты в курсе.       Не скажу, что я сильно в курсе. Скорее, я тогда вообще ни хрена не понял. Зато теперь все постепенно встает на свои места.       — А потом я вернулся, шел домой и не знал, как ему объяснить, что с ним мне никак, а от тебя просто салюты внутри. Пришел, а Антон сделал вид, что не заметил моего 20-часового отсутствия. И я не смог просто взять и сказать, что все кончено. Я не хотел его терять. Не потому, что он мне нравится как парень, а потому, что он мой друг. Лучший. Я вообще никогда не хотел делать ему больно, но сделал. Я мудак.       В тот день, когда мы были у «Сапфира», я начал бухать как ненормальный, смотря на тебя с Амстердамом, потом эта вся хрень, где я спалился. И вот тогда-то Есения и забрала Антона к себе. На двухнедельную реабилитацию. От меня. Он вернулся сегодня, мы поговорили, и я попытался уехать. Не знаю, сможем ли мы когда-нибудь общаться вообще.       — Это… это чудовищно. То, что ты делал и как жил. Но я рад, что пусть косвенно, но помог начать тебе меняться. А Есения… она прям твой ангел-хранитель. Береги её.       — Еще не хочешь меня послать?       Послать? Ну да, логично, узнав, что он практически насиловал парней, которым понравился, сбежать от него куда подальше. Но какое мне до них дело, если с ним я впервые за долгие-долгие годы перестал чувствовать себя одиноким? Он заботится, в любви признается, душу раскрывает. А ещё я едва не сдох, когда он ушел. Так что делать вид, что другие незнакомые люди или нравственность мне дороже собственной боли, было бы лицемерием. Поэтому отвечаю, не задумываясь:       — Наверное, надо бы. Но я слишком эгоистичен для такого.       — Будем вместе?

***

      Кощей       Это был самый волнительный вопрос, который я когда-либо задавал. Страшно быть отвергнутым.       — Я не умею строить отношения. Но очень хотел бы. Ты единственный, кто смог напугать моих демонов.       Я тоже не умею, но мы что-нибудь придумаем, да?       — О да, в запугивании я преуспел.       Смотрю на Фокса и приподнимаю рукой его подбородок. Глаза нереально красивые и ресницы эти, вроде темные, но словно с красными искрами. Ты нереальный!       Тянусь к его мягким, таким манящим губам, и при соприкосновении ощущаю будто мини-импульс. Волшебный.       Но отрываюсь от этого увлекательного занятия. Мы еще не разобрались со всем. Хоть я и безумно счастлив, что не нужно бежать в другой город, в попытке оставить часть себя тут.       Возвращаю голову на подушку.       — Как ты узнал, что мы с Антоном вместе?       Он как-то сказал что-то на эту тему, я не придал значения, а теперь вдруг вспомнилось. Я же ему ничего не рассказывал, да и сомневаюсь, что Антон ходил с табличкой на груди.       — Со школы знал, — честно ответил он. — Точнее, о его чувствах знал. Наверное, я виноват немного в том, что между вами произошло.       Ты-то тут причем? Ты же не вынуждал его в меня влюбляться.       — Как это?       — Это я убедил его рассказать тебе о своих чувствах. После того, как мы впервые переспали. Он боялся, думая, что ты презираешь геев, ну а я-то после секса знал, что не все так однозначно. Так что можешь во всей этой хрени винить меня.       А смысл винить? Ничего уже не исправить, и если бы ты его не подтолкнул, он бы так и страдал рядом.       — О, обязательно. Тебя за такое нужно прям убить.       Обхватываю его и переворачиваю спиной на кровать, прижимая собой, и целую. Как же мне нравится его целовать. Он отвечает, но не так страстно, как обычно, скорее нежно, медленно, растягивая удовольствие. И мне так это нравится. Не хочу это заканчивать.       Давай целоваться вечность?       Но, опять же, прерываю это первым, меня переполняют чувства, и я хочу их ему показать. Смотрю в его глаза и, запустив руку под кофту, медленно веду вверх, оглаживая кожу и задирая одежду. Когда ткань собирается на груди, стягиваю ее, и он приподнимается для удобства.       Красивый.       Наклоняюсь ближе к пирсингованному соску и облизываю языком. Фокс от такого аж выгибается, роняя первый стон. Мне нравится его реакция, и я действую более решительно, засасывая его в рот, и шевелю серёжку.       — Ко-остя-я-я, — стонет он опять, впиваясь пальцами мне в спину. — Они ж пиздец чувствительные!       Отрываюсь от своего занятия, усмехаюсь и проделываю то же самое со вторым соском. Стони еще, мне нравятся эти звуки. Фокс извивается, но не отталкивает, лишь сжимает сильнее. В какой-то момент он изгибается так сильно, что дотрагивается до моего живота пахом, и я чувствую его возбуждение. Я тоже тебя хочу.       Мучаю его еще немного и спускаюсь поцелуями ниже. Приятный вкус кожи и так горячо, я наконец-то отогреваюсь. Дохожу до бока и разглядываю татуировку. Я уже это делал, но не спросил о ней. А теперь хочу знать. Хочу знать вообще все.       — Что они значат?       — Кто? Лисы? Ничего особенного. Меня ж так все называют.       — А почему два?       — Планировал одного, а уже в салоне подумал, что одному ему будет скучно.       — Определенно.       Провожу языком по их мордам и кусаю самого яркого за ухо. Фокс шипит, прям как тот лис.       Про маленький круглый шрам, что прячется за рисунком, решаю пока не уточнять.       Черт, на нем слишком много одежды. Поэтому сразу стягиваю все остальное. Зачем нам лишняя преграда?! Ты так прекрасен нагим.       — Можно? — спрашивает он, приподнимая на мне футболку.       Тебе можно все. Стягиваю шмотье и возвращаюсь к изучению его тела. Охренительно красивое!       Перед тем как продолжить, смотрю на полку и, найдя искомое, кладу рядом. Фокс отслеживает мои действия уже немного шалым, расфокусированным взглядом.       Беру в руку его член, вызывая этим очередной тихий стон, и пару раз провожу вверх-вниз, после чего облизываю и беру в рот, обхватывая губами. Медленно двигаюсь, а второй рукой пытаюсь открыть флакончик смазки. Нет, это слишком тяжело.       Фокс, заметив мои затруднения, потянулся помочь, но я остановил. Хочу сам.       Оставляю парня на минуту в покое и, выдавив субстанцию на пальцы, грею. Вернув рот на его член, подношу палец к входу и немного поглаживаю. Надавливаю пальцем, в то время как непрерывно и медленно сосу член.