Гринч носит черное

Уже поздно. Мучительно (часы, нависшие над дверью, зловеще показывают 6:09 вечера, но ей нравится драматизировать), когда Инид возвращается домой с занятий, ее плечи поникли, а макияж на глазах почти исчез из-за того, что она терла их кулаками, чтобы не терять бдительности во время занятий. В этом семестре она решила пройти несколько дополнительных курсов, чтобы повысить свой средний балл, и, побойтесь бога, она пожалела об этом, так как ее спина протестовала каждый раз, когда она двигалась, из-за ее новой привычки сутулиться. Но она чувствовала себя совершенно бодрой, глядя на спальню, обвешенную в пух и прах рождественскими гирляндами, остролистом и маленькой елкой возле окна, и она почувствовала знакомое ощущение бабочек, когда последовала за знакомым звуком виолончели на балкон. В миноре, конечно. Уэнсдей сидит в свитере, который Инид связала ей из разных оттенков синего и фиолетового, он пушистый и, кажется, поглощает всю ее гибкую фигуру своим цветом. Инид чувствует знакомый румянец и бабочек в животе, когда самые глубокие антрацитовые озера глядят на нее, моргая. — О, привет. Ты дома. У Инид кружится голова, и ей хочется танцевать и кричать с крыши, но в последний раз, когда она делала это, Ксавье появился из соседнего общежития с мегафоном в руке, угрожая превратить ее в камень. К счастью, Уэнсдей еще не было в школе, иначе она боится, что мальчик- горгона встретился бы с острым кончиком любимого меча гота. — Привет. — Инид удается сдержать улыбку, которая поглотила бы все ее лицо. Уэнсдей кладет свою виолончель между бедер. Моргает. — Как прошел урок? Инид думает, что она может расхохотаться, потому что эта ролевая игра нелепа: — Ты собираешься притворяться застенчивой, когда кажется, что магазин игрушек вырвало в нашей комнате? Уэнсдей кладет смычок своей виолончели на подставку, где ногти Вещи выкрашены в зеленый и красный цвета, и ритмично выстукивают что-то, слегка напоминающее Джингл-Белл-рок. — Я понятия не имею, что ты имеешь в виду. Инид смеется сейчас — искренне и искряще, потому что кажется, что она вот-вот лопнет от всплеска праздничного настроения Уэнсдей. Уэнсдей заставляет ее чувствовать себя так, словно она горит изнутри, и все равно успокаивает прохладным бальзамом. Губы Уэнсдей подергиваются в полуулыбке. Она встает, без слов делая Инид знак следовать за ней. Она делает это, как всегда, как собака у ног своего хозяина. — Подожди на своей кровати и закрой глаза. Инид повинуется, закрыв глаза и взволнованно постукивая ножками по плюшевому ковру у кровати. Ее уши навостряются при звуке открывающегося замка на стороне Уэнсдей, нос дергается при звуке возни, а губы растягиваются в улыбке при звуке шуршания оберточной бумаги. — Протяни руки. — Голос ее мягкий, и она кладет коробку на ее ладони. Оберточная бумага беспорядочна, — и черная, конечно, — но свет отражается от нее, и это самая красивая вещь, которую она когда-либо видела. Она срывает бумагу и обращается с картонной коробкой так, словно это самая ценная вещь, потому что для нее она таковой и была. Она была подарена Уэнсдей для Инид, и ничто не могло быть более особенным. Она задыхается. Ну, для начала, внутри кольцо. Она вытаскивает его из маленьких нарезанных кусочков (черной) бумаги внутри, бросает коробку на место рядом с собой и, держа (черное) кольцо обеими руками, прижимает его к себе. Это великолепно. Паутина из турмалина, окруженная несколькими бриллиантами поменьше, раскалывается до того места, где великолепно сидит гранат. Инид сморгивает слезы, глядя на брюнетку, которая, кажется, нервничает впервые в своей жизни. — Я… я не могу принять это, Уилла… Уэнсдей сдувается, но ее маска надевается в течение секунды, и она быстро хватает коробку грубыми руками: — Неважно. В любом случае, это была глупая идея… Инид протягивает руку, ловит ее за запястье. Разворачивает ее обратно. — Нет, я имею в виду, что не могу принять это, потому что это слишком. Я этого не заслуживаю. Уэнсдей краснеет, смущенно прижимая подбородок к груди. Она садится рядом с Инид, так что их бедра оказываются на одном уровне, и переводит взгляд с кольца на стеклянные глаза Инид. — Ты заслуживаешь гораздо большего, чем это. Ты заслуживаешь жизни, построенной на совершенстве. Ты заслуживаешь Мавзолея, сделанного из моих костей, как места твоего вечного упокоения, всегда защищающего тебя. Ты заслуживаешь самой яростной любви, которую можно выковать, и это… — она указывает на кольцо, затем на свою грудь. — Это сделано из меня. Брови Инид хмурятся, скатывается случайная слеза. — Я не уверена, что понимаю, что ты имеешь в виду. Например, это много значит для тебя, или… — Да. — Вздыхает. — Но оно сделано из моей крови. Кровь первых Аддамсов так и передавалась из поколения в поколение. При рождении мы колем палец о самый острый меч в нашей артиллерии — меч, сделанный самой первой Аддамс, — и она заколдована в драгоценный камень. Она протягивает руку, ловя следующую слезу подушечкой своего прохладного большого пальца. — Я даю тебе свою кровь. Мое тело, мою душу. Все, что ты попросишь, будет твоим, Инид. Если ты примешь меня. Инид протягивает руку, чтобы прикрыть ладонь едва прикрывающую ее щеку, прерывисто вдыхает. — Конечно, Уилла. Всегда. Я всегда была твоей. Я никогда больше не уйду ни на один день, не сказав тебе об этом. Уэнсдей улыбается — полно и потрясающе красиво, и это заставляет душу Инид болеть от желания слиться с ней. Чтобы таять и формироваться вокруг нее и вместе с ней. И она наклоняется навстречу прикосновению, поворачивая лицо, чтобы поцеловать ладонь, держащую ее, как будто она была самой важной вещью в мире. — Наденешь на меня? Уэнсдей нетерпеливо кивает, соскальзывает с плюшевой кровати и опускается на колени. Она берет кольцо, левую руку Инид, и надевает его. Он идеально подходит. Они идеально подходят друг другу. Инид двигается быстро, обхватывая щеки Уэнсдей, когда их руки пересекаются, кольцо плотно прилегает к пальцам Уэнсдей, где медленно проявляется черная полоса. Их губы шевелятся. Пробуя, она облизывает полную нижнюю губу, клыкастые зубы экспериментально покусывают в ответ. Они подходят друг другу. Как Рождество и День мертвых. Два совершенно разных мира, эстетика, образ жизни. Но они прекрасны, один в один. Позже той ночью идет снег, когда они обнимаются в черной кровати с мерцающими разноцветными лампочками, висящими над головой. И впервые за три года, когда Инид посреди ночи выскальзывает на улицу, чтобы спеть, мир спокоен.