Параллелизм

      Сколько Рики себя помнит, он всегда был одинок.       Одиночество уже давно перестало казаться чем-то невыносимым или отрицательным априори. Оно просто было тем, с чем приходилось жить, едва заметной тенью, отбрасываемой поставленной на столе лампой. С детства оно шло с ним рука об руку почти безмолвными словами: «не общайся с ним, он не из твоего общества», «не говори с ней, она не хороший человек», «к ним не подходи — обидят». Словно древняя мантра, слова повторялись в голове раз за разом, и окружающий мир стирался все больше. Рики привык — хотел убедить себя, что привык; и всё равно понимал, что клетка правил и законов не может держать его вечно. Сначала он пробовал читать, но в книгах лишь больше узнавал о том, насколько сильно человек требует общества. Потом он спрашивал у других, немногочисленных таких же людях, как искать общения, и те возвращали его к бесконечной мантре. Затем Рики пробовал наблюдать: исподтишка, совсем глазком исследовал привычки окружения, но все вели себя слишком сдержанно на светских встречах и обычных отцовских мероприятиях.       В итоге, к шестнадцати годам и пубертатному периоду со вкусом необходимой свободы, Нишимура впервые высунулся за металлические прутья его клетки. Он просто сбежал. Днём, при свете летнего жаркого солнца, из охраняемого особняка, ему удалось улизнуть всего на пару часов, чтобы вкусить «обычную» жизнь. Он видел детей на площадках, которые почему-то не останавливали себя от любой коммуникации. Замечал парочки, что так мило шли рука об руку, одним своим присутствием вызывая трепет в сердце и щемящее чувство пустоты. Родителей, что с коляской гуляли по улицам города, негромко обсуждая бытовые неудачи и взлеты. Рики увидел, как живут те, кто не обременен наказами отца и слуг, твердящими, что все вне клетки чуждо и запрещено. Ему хватило трех часов, чтобы осознание накатило волной бушующих эмоций, почти душащих горькой правдой.       Сначала стало страшно и обидно.       Страшно, потому что непривычно. Не было таких ситуаций, когда Нишимура мог опробовать себя в «обычной» жизни. Та лёгкость, с которой она плыла вне стен особняка, была чуждой и ненормальной, будто бы той самой древнеисторической рыбе сказали, что через миллионы лет она выйдет на сушу. Ещё не понятно, как такое может произойти, еще не осознается, что такое суша, но желание её повидать растет с каждой секундной мыслью о новой, сияющей полярной звездой возможности. Рики не просто хотел увидеть сушу, он пылал этой идеей, разгорался и сжигал все ограничения.       Обидно, потому что никто не говорил ему раньше о жизни вне особняка. О том, что при встрече с прохожими он не обязан молчать, и о том, что не каждый второй норовит принести вред. Все, что он знал и слышал, было ужасной ложью, игрой, в которую с младенчества его учили проявлять. Ему твердили: «Будь холоден», «Будь сдержан», «Будь воспитан», «Слушай старших», «Не задавай лишних вопросов», «Мы — самое дорогое, что у тебя есть». И Рики понимал, что это не правда, что так его пытались держать ближе, не давать вырваться, не давать стать таким как все. Всё это — фальшь. Нишимуре было обидно. Эта обида породила зверя.       Бороться с рамками Рики решил издалека. Он сбегал ненадолго, изучал по чуть-чуть, понимал одну вещь за другой, последовательно и медленно, как крадущийся к жертве хищник. Он искал, как правильно подойти, как не спугнуть и не быть замеченным. С каждым днем еще неясная идея о становлении «полноценным» (так Рики окрестил будущего себя в тот момент) зрела и цвела.       И однажды он сбежал ночью.       Во мгле город был другим. Он сиял ярче, чем послеобеденное солнце, мерцал и манил цветастыми вывесками и мигающими фарами машин. Люди тоже были другие, куда более настоящие. Не всегда это приносило им красоту. Рики видел драки, видел пьянства и видел то почти животное поведение, что может быть у людей, когда любые границы разрушаются. Но он видел и красоту в этой животной натуре. Видел, как так же честно признаются в чувствах, как позволяют себе смеяться громче обычного. А еще Нишимура видел, как люди плачут. Он почти никогда не плакал, а если такое и случалось, его беспощадно наказывали. Той ночью Рики увидел, как выглядит сострадание, как выглядит боль на грани с настоящей радостью. Слезы других вдохновляли, заставляли двигаться дальше. Он понимал, что после них человек снова встанет, снова пойдёт, станет сильнее. Рики тоже мечтал стать сильнее. Домой он вернулся к утру, когда поместье только начинало пробуждаться. Тогда его почти поймали, но Нишимура был слишком неуловим и хитёр, чтобы просто так сдаться.       Следующей ночью он решил перестать наблюдать и стать частью призрачного мира настоящих людей. Эта была решающая ночь, ведь именно тогда Рики впервые зашел в двери одного из заведений с мигающей вывеской и какой-то бесполезной акцией, которая позже стала его новым смыслом. Рики увидел сцену.       Он уже и не вспомнит, кто выступал той ночью. Не помнит слов песни, не помнит музыки, но помнит образ человека, который мог говорить, мог передавать чувства путем их исполнения ритмом, словами и эмоциями на лице и в голосе. Нишимура совершенно не знал, что такое андерграунд, не знал жанра музыки и не знал, как к этому можно прийти, с чего начинать и как продвигаться. Но он точно знал одно: это выход. Это спасение. Это новое начало. А ещё это рождение нового человека, которого он окрестил Ники. Ники и стал его вторым «Я». Если Нишимура Рики был примерным сыном аристократов, слегка несносным, но удовлетворительным учеником и единственным наследником, то Ники был тем человеком, который своим гневом и несогласием вырывался за ворота дома и кричал о том, что справится, о том, что такой же, как и все, и о том, что каждый может найти свое спасение, если постарается.       Но он всё равно был одинок.       — Спасение… Боже, какое отстойное слово, — раздражённо шепчет японец, вычеркивая очередную строчку. Текст не клеился от слова совсем, сколько бы раз Нишимура мысленно ни повторял задумку, она просто не хотела отражаться на бумаге. Всего два готовых столбца, а ведь он планировал все пять к полуночи. Это раздражает и почти бесит. Рики закрывает тетрадь, думая, что стоит ему проветриться, и работа, возможно, пойдёт быстрее.       Рики выходит на веранду и устало откидывается спиной о белую шершавую поверхность ограждения по её периметру. Ночь тихая, даже насекомых уже не слышно. Совсем скоро настанут холода, а пока о них напоминало лишь постепенное увядание природы вокруг. По двору носится пёс, которого на ночь решили спустить с цепи. Юки активен и непоседлив, и Нишимура даже думает, что хотел бы быть, как он: не думать ни о чем, только травинка-играть-кушать-охранять-спать-повторить завтра. Он вздыхает, но питомца свистом к себе подзывает. Пес, не думая ни секунды, срывается с места и галопом бежит к хозяину, чтобы подставить огромную морду под теплую руку. Мягкая улыбка касается губ подростка.       — Юки, напиши за меня текст, а? — в шутку предлагает Рики, понимая, что пёс никогда его не поймёт. — Ну и дурак, — уже и не зная, к кому обращается.       Телефон вибрирует в кармане домашних штанов, оповещая о совершенно неожиданно пришедшем уведомлении. Рики думается, что это или из кафе пишут, предлагая выступить на днях, или Хисыну внезапно понадобившейся помощи кузена. Оба варианта Рики не очень нравятся: от первого предложения придется отказаться, потому что ничего не готово, а в сотый раз повторять старое не хочется; второе просто почти не могло быть реальным, ведь Ли Хисын слишком горд, чтобы просить у кого-то помощи, тем более у Рики, которого за глаза (Рики сам узнал и нисколько даже не обиделся) называет бесталанным и бестолковым. Свыкнувшись с первым вариантом событий, Рики запускает неприятно-ярко светящийся экран, и даже не сразу признаёт человека, написавшего ему. Сону информатик, 23:23 привет рики! [Стикер] завтра у нас с тобой занятие, есть ли что-то конкретное, что ты не понял? Сону информатик, 23:24 помимо основной програмыф программы**       Контактами они «обменялись» вчера ночью через Хисына, и за то время в диалоге висели лишь пару стикеров, оповещающих, что они нашли друг друга в КакаоТолке.       — Серьёзно? — вслух спрашивает Рики, на что сидящий подле веранды Юки непонятно урчит. — Юки, не ты. Представляешь, этот информатик настолько профи в своём деле, что даже печатать не научился.

Вы, 23:24 привет

Сону (не) информатик, 23:24 и извини что пишу так поздно о ты ответил       Рики слегка улыбается. Его репетитор ведёт себя совсем не так, как учителя, которых приглашал отец. Те всегда писали строго и поправляли его каждый раз, когда сообщение было написано не с большой буквы и без точки в конце. Сону же, кажется, было плевать на это. В какой-то мере Рики хочется написать «спасибо», хотя он понимал, что это как-то неловко. Он смотрит на диалог, пытаясь понять, что ему вообще отвечать. Конечно, требуется от него лишь сказать, что он не понимает, но начинаем с того, что он не понимает ничего. А ещё он не понимает, почему его репетитор все еще не спит в это время. Ему разве не в школу завтра утром? А что, если он тоже на домашнем обучении, как и Нишимура? Хотя Хисын говорил, что он учится с его другом в одной школе, хотя японец не знал, насколько сильно он мог кузену доверять.

Вы, 23:26 масивы? я ничего не понял из этой темы

Сону (не) информатик, 23:26 массивы* только с ними проблемы?       — Нет, он такой же душнила, — не переставая улыбаться. Рано радоваться, что новый преподаватель будет менее занудливым, чем остальные. Рики ставит лишь на то, что только к информатическим понятиям Сону сможет придираться. Сидящий до этого рядом Юки убегает восвояси, видимо осознавая, что внимания ему точно здесь больше никто уделять не собирается. Нишимура усаживается на край веранды, свесив ноги вниз и почти касаясь домашними тапочками холодного газона.

Вы, 23:26 я полный ноль, ты же в курсе и почему ты не спишь?

Сону (не) информатик, 23:27 [Стикер] что хочу то и делаю?       На отправленном смайлике нарисованный мультяшный лисенок закатывает глаза, и японец почти уверен, что кто бы эти стикеры не создал, предназначались они только и только для Ким Сону. Рики быстро печатает ответное сообщение, в ответ получая следующее. Информатика отходит на последний план, и если не отправленное спустя полчаса Сону сообщение, что на улице ветер поднимается, подросток и вовсе мог простыть, так и проведя ночь в чате со своим репетитором на открытой веранде.

☾

      — И как идут дела с отловом?       В комнате слишком светло для поздней ночи, а белый свет люминесцентных ламп больше напоминает освещение, привычное для морга. Видно всё до самых крошечных деталей, а вокруг помимо тишины слышен лишь постоянный шум электричества, подведенного к светильникам. Тихо, мертвенно, бездушно. В офисе далеко не каждый может привыкнуть работать, лишь те, кто действительно живет и дышит своей профессией. Каждодневный труд в холодном огромном здании выматывает, порой, слишком быстро, поглощая энергии в миллионы раз больше, сколько требуется. Особенно, если это офис главного блока «Munditia Et Titudine.» Отдел по уничтожению вредящих обществу тварей, которые стали распространяться с неожиданной скоростью в двадцатом веке.       Изначально выдвинуто предположение, что какой-то из древне-существовавших и не изгнанных вампиров слетел с катушек и стал распространять болезнь во все стороны света. Потом появились догадки, что причина в ученых, которые смогли найти формулу вируса и также легко смогли привести события к ее утечке. Третья теория была в том, что все это выдумки, а вирус — результат массового плацебо, не более. И тем не менее процент жертв, пострадавших от нападения вампира, стремительно рос по всему миру, в результате чего и был создан М.Е.Т. Специалистов было сложно находить и обучать, но спустя несколько десятилетий количество сотрудников М.Е.Т. в Южной Корее превысило несколько тысяч человек, готовых бороться с кровопийцами. Золотыми сотрудниками считаются так называемые «потомки» — люди, чьи пра-пра (и куда больше «пра»)-дедушки или бабушки являлись известными охотниками на тварей сотнями лет ранее. Или же те, в чьих венах течёт кровь дампиров, уроженцев союза вампира и обычной женщины. Эти сотрудники отличаются необычной устойчивостью к влиянию кровопийц и способностью противостоять отрицательной энергетике, источаемой вампирами, что способны даже отпугивать их от себя и своих ближних.       — Вчера ночью был задержан ещё один, — отвечает мягкий тихий голос второго человека, находящегося в директорском кабинете. — Чхве Джинрёк, ранее работник малоизвестного склада, сотрудничающего с фирмой производства посуды. Был осуждён за убийство трех человек и, — голос не дрожит ни секунды, — ликвидирован, соответственно.       — Прекрасно, как и всегда, — директор М.Е.Т. делает несколько щелчков мышью, которые кажутся слишком звонкими в царящей в комнате тишине. — Как обстоят дела с той шайкой, которые называют себя «безобидными и не вредящими», или как там?       — Орден Благородства, мэм. Пока новых задержанных не появлялось. Те, кого нам удавалось поймать, не раскрыли и слова о том, кто ими руководит или любой другой информации.       — Они живы?       — Нет, мэм. Они не известным нам образом самоликвидировались, — хмыкает. — Экспертиза медицинского отдела М.Е.Т. не выявила никаких признаков, которые могли бы вывести нас на причину их смерти.       — Эти твари и самоуничтожаться могут? — женщина глухо ругается себе под нос, слегка отъезжая от экрана компьютера. — Послушай меня. Ты один из самых ценных и успешных сотрудников отдела, и сам это прекрасно понимаешь. Я не должна требовать от тебя меньшее, учитывая, с какой масштабной проблемой столкнулись не только мы, не только Южная Корея, но и весь мир. Ты просто обязан покончить с этим орденом как можно скорее, ты понимаешь меня?       — Да, мэм. Я осознаю то, что кровопийцы разрушают наше существующее общество. Дело заключается в том, что этот орден слишком неуловим, а состоящие в нем монстры совершенно не способны расколоться. Однако прямо сейчас один из них находится под моим тщательным наблюдением и, возможно, благодаря ему вскоре мы сможем поймать их всех разом.       — Мне не нужны «возможно», «наверняка» и прочее. Если ты не решишь этого вопроса, ты закончишь как любой из них, Ли Хисын.       — Я понял вас, директор. Делаю всё, что в моих силах и больше.       — Надеюсь на это, — женщина хмыкает. — А теперь возвращайся к работе. Я вызову тебя снова через какое-то время за отчетами.       — Конечно, — Хисын улыбается. Он вежливо кланяется перед уходом. — Хорошего вам вечера.       — Взаимно, Хисын. Будь осторожен, — куда более повседневно вдогонку бросает директор, прежде чем оказывается за закрытой дверью.       Хисын чувствует, что может собой гордиться. Он открывает диалоги в своем смартфоне, пока спускается на лифте на первый этаж здания. С легкостью находит контакт «Сону» и кивает сам себе. Точных доказательств пока на руках не было, лишь догадки и результаты наблюдений, которые нельзя было предоставить в качестве улик на этого человека. Но Ли мог поклясться, что Ким Сону — вампир, и что он точно является частью Ордена Благородства. Он не первый день наблюдал за гениальным студентом, что своим молчанием прогремел на весь университет, как ужасно перспективный и начитанный мальчишка, способный затмить любого. Как минимум, Хисын видел заострённые клыки, которые могли, конечно, быть и обычными клыками простого человека, этакой природной особенностью. Но знания, которые хранил в себе Сону, и то, как он вел себя в обществе других, наводили на соответствующие подозрения о том, что он не может быть человеком. Докажи Хисын это себе и М.Е.Т., и Ордену Благородства придет конец. Самая крупная и потенциально опасная организация вампиров в Корее падет, и на одну крупицу мир этих тварей пошатнется. Хисын будет ближе к своей цели. Человечество будет ближе к спасению. Он спасёт их всех на этот раз. Ли вновь улыбается ночной прохладе и молчаливому ветру. Всё проходит донельзя хорошо.       Он бредёт по ночным улицам, предпочитая пешую прогулку вызову такси. Сегодня прохладно, но громадный шарф и теплое пальто спасают как ничто другое. Людей почти нет — район сугубо рабочий, везде сплошные офисы и лишь пара круглосуточных, которые, так же замеревши, ждут утра, когда офисный планктон поползёт из далёких от этого места квартир. Здесь безопасно, и Хисын в этом может заверить любого. Преступности здесь просто-напросто нечего ловить. Опасно в центре города, где каждое второе место — клуб, где рыщут пьяницы и твари в миллионы раз хуже них.       Хисын ненавидит отсутствие контроля у людей, и потому ненавидит то, какое количество раз покрывал своего кузена от наказаний за ночные вылазки. Желание Рики «повидать жизнь» чуждо любящему спокойную обстановку Ли. Он не понимает отсутствие страха у Нишимуры и не понимает его неприятие той жизни, что ему дают родители. Уют, тишина, роскошь, отсутствие проблем — разве не может это быть жизнью мечты? Хисыну следовало бы никогда не спасать кузена от отца и слуг не врать о том, что Рики не выступать убегает, а к Хисыну в гости — «учёбу подтянуть». Но студент слишком хорошо знал, что если не он, то Рики и вовсе бы с цепи сорвался, нарушил все запреты, даже те, которые могло установить среднестатистическое общество, а не только высокое; мог удариться в алкоголь или связаться с плохой компанией. Сейчас же, в любом клубе, где выступает подросток, всегда есть люди Хисына, способные незаметно и чисто уничтожить любую конфликтную ситуацию. Оберегать кузена и защищать его уже вошло в повседневный ритм жизни, пусть страх за младшего никуда не уходил, лишь глушился слегка мнимой безопасностью.       Иногда сложно признавать то, насколько Хисын боится. После смерти матери, а позже и смерти её сестры, Ли жил только страхом за то, что любой из близких может быть следующим. Вампиры совсем не уважают дампиров — война тянется уже несколько веков между двумя родственными видами, и когда она полыхает особенно ярко, становится слишком страшно. Поэтому Хисын борется, пока может; мстит, пока может. И ему никто и ничто не может помешать в этом пути.       Юноша слабо сжимает маленький серебряный кинжал, что бережно спрятан в мягком чехле в кармане пальто. Шелковая оболочка гибельного орудия скользит по подушечкам пальцев. Хисын находит своё отражение в семейной реликвии, которую поклялся оберегать ценою жизни.

☾

      В коридоре шумно. Только что закончилась последняя пара, что означало пришествие времени, когда студенты валили из информатического блока огромным потоком бесконечного топота и голосов. Сону и Сонхун почти потерялись в этой толпе, но положение спасал Джейк, что обоими руками держал руки друзей и шел напролом через недовольные возгласы, которые иностранец, кажется, совсем не слышал и зазрений совести от того не испытывал и испытывать не думал. Сону слишком душно в огромной толпе, и, честно говоря, он предпочел бы и правда просто утопиться в грохоте, создаваемом молодежью, нежели сталкиваться с каждым вторым и беззвучно извиняться: язык не поворачивался ещё вслух что-то говорить прохожим, которые и так его не запомнят.       День выдаётся донельзя тяжёлый: аттестации, проекты, неожиданно новые темы под конец семестра и прочая бесконечная череда умственной нагрузки. Даже для отличника это был ад. Студент даже думал сбежать с последней пары, но моральные принципы и вложенные в первое полугодие деньги настояли на обратном, и скучнейший семинар Сону тоже стоически прослушал до конца. А еще невероятно хотелось спать, но в этом парень может винить лишь себя самого. Прошлой ночью мало того что он со скоростью гепарда пытался закончить сотый реферат, так еще и слишком сильно разговорился в переписке со своим подопечным, забыв про всё на свете.       Впрочем, он совсем не жалеет об этом: Рики действительно казался хорошим человеком и интересным собеседником, коих Сону редко мог встретить (хотя он их и не искал). Подсознательно действительно хочется сблизиться с японцем, но здравый смысл рекомендует подумать еще раз. В голове полная каша, которая слегка проясняется, стоит Джейку почти выпульнуть друзей из стен университета в уличную прохладу, где куда спокойнее, чем внутри.       — Боже, мог и аккуратнее как-то, — недовольно кряхтит Сонхун, который от неожиданного собственного появления на улице чуть с лестницы не свалился. — Как мешки с картошкой.       — А похож, — улыбаясь, говорит Джейк. Он выглядит донельзя самодовольным, несмотря на ворчание друга. — Вы должны мне спасибо говорить, я вас из тако-о-ой толпищи вытащил.       — Вот уж спасибо, — вздыхает Сону, вспоминая, как сложно было продвигаться в той толкучке. — Мы ведь могли и подождать немного от начала перемены, а потом так бежать…       — Два на одного — совершенно нечестно!       — Один на двоих против миллиона студентов тоже не звучит честно, — Сонхун вздыхает.       Джейк, сдавшись и окончательно «обидевшись», молча спускается с друзьями вниз по ступеням, и компания привычно падает на свободной скамейке. Австралиец остается стоять, озираясь по сторонам в поисках знакомых. Сону порой кажется, что Шима знает если не весь университет, то хотя бы его половина. Острый язык и говорливость вместе с яркой харизмой невольно привлекали внимание, и даже если этого не происходило, Джейк сам находил себе жертв-будущих друзей, которых вытягивал на разговор настолько, что они невольно сближались. Если Ким правильно помнит, то примерно таким образом они и сошлись с молчаливым Сонхуном.       — О, кстати, Сону, — Сонхун поворачивает голову к другу, поджигающему сигарету. — Как продвигается твоё репетиторство?       — Репетиторство? — Джейк заинтересованно наклоняется к друзьям ближе. — Новая работа?       — Да! Представляешь, он репетитор у кузена Хисын-хёна.       — Ничего такого, — скромно отвечает Сону, обрывая возможную тираду о том, какой из него может быть никудышный преподаватель. — У нас не большая разница в возрасте, так что, по ощущениям, я просто помогаю другу с домашкой, чем преподаю что-нибудь новое.       — И как оно с богатенькими?       — Так же, как и с другими? — Сону выгибает бровь. — Не все люди при деньгах автоматически становятся придурками.       — Я так не говорил, — австралиец отворачивается.       — Сегодня же тебе снова к нему ехать? Давай я подвезу, всё равно мне надо по делам сгонять.       — Слишком много тебе Хисын рассказал, — Сону смеётся, внутри совершенно не радуясь тому, насколько быстро информация о его жизни вне университета может растекаться среди его знакомых. — Я был бы очень благодарен. Сейчас все автобусы переполнены.       — А меня, получается, бросаете? И что вы будете без меня дела… О, Ынче-я! Подожди!       Джейк убегает быстрее, чем успевает закончить мысль, провоцируя очередной усталый вздох Сонхуна. Сону думает, что начни он считать количество таких вздохов друга, и число перевалит за несколько сотен. С Шимом они уже не прощаются, практически сразу уходя к парковке, где ожидает машина Сонхуна. Сону отправляет другу координаты нужного места перед тем, как сесть внутрь.       В машине тепло, значительно теплее, чем на улице. Сонхун сразу включает какой-то скачанный спокойный плейлист в проигрывателе и заводит тихо рычащий мотор. Безопасно — лучшее слово, которое могло бы описать все чувства, которые возникали даже на переднем сиденье. Сонхун водил точно также, каким был его характер: спокойно, не спеша, осторожно и внимательно. Студент позволил себе расслабиться и откинул голову на удобное изголовье сидения, созданное как раз для этого.       — Значит, вы сдруживаетесь с кузеном Хисына?       — Да, думаю, да, — Сону улыбается. — Не бойся, я не собираюсь променять вас на него.       — Я не этого боюсь, — они останавливаются у светофора. — Я не хочу говорить плохого чего-то, но мне всегда казалось, что Хисын-хён мутный какой-то. Возможно, я просто не понимаю его идеальности.       — Да, я понимаю, о чём ты…       — Я хотел попросить тебя быть осторожным, — взгляд ледяных чёрных глаз друга направляется на пассажира. — Просто, на всякий случай, помни, что всегда можешь уйти, ладно? В любой момент. Такому, как ты, не сложно будет найти высокооплачиваемую работу. Да и вообще, один красный флаг со стороны этого кузена, и звони мне. Я его урою.       — Тебя же не пустят! Ты не видел их хоромы, — смеётся Сону, когда машина вновь заводится и они едут дальше. — Ты даже к забору подойти не сможешь.       — Ну придумаю что-нибудь, — брюнет слегка морщится. — Не бузи и просто будь осторожным, ладно? Не веди себя как Джейк, умоляю.       — Не буду. Спасибо.       Сону улыбается. Забота Сонхуна — на вес золота, особенно проявленная настолько напрямую. На душе становится чуть легче и проще, будто бы часть навязчивого страха и подозрений стираются. Студент сам по себе достаточно сильный, чтобы защитить себя в любой передряге за исключением уж очень единичных случаев, но такая особенная дополнительная уверенность в собственной безопасности провоцирует слишком теплые эмоции, что эта улыбка никак не хочет сходить с лица. Сонхун замечает эту перемену в друге и тихо усмехается.       — Как его зовут хоть, кузена? Чтобы я не спрашивал имени, когда буду звонить в полицию.       — Нишимура Рики, — Сону отмахивается. — До полиции не дойдёт. Он и мухи не обидит. Мы вчера переписывались и он настолько испугался в какой-то момент паука в шкафу, что чуть не выронил телефон.       — Не осуждаю, — Сонхун кивает, поворачивает руль, и Сону начинает узнавать знакомые кварталы. Ехать осталось недолго.       — Паук… Вы близки, раз обсуждаете что-то настолько специфичное.       — Нет-нет, мы нет, — активно машет руками Сону в протестующем жесте. — Просто репетитор и ученик, вот и всё.       — И ваш паук, я всё понял, — с тихим рокотом машина тормозит. — Приехали. Передай от меня приветы твоему дружку-пирожку и его паукам.       — Иногда ты больше похож на Джейка, чем я.       — Не обзывайся!       Сону выходит из транспортного средства, напоследок всё-таки полноценно попрощавшись с другом. Чёрная машина быстро уезжает, скрывшись за углом. Листья под ногами шуршат от каждого маленького шажка, что Ким совершает, когда подходит к двери. Хруст листьев и мирная тишина, такая уютная и теплая, которую показывают в романтических фильмах, в которых герои гуляют по осеннему парку. Сону до ужаса спокойно, когда он звонит домофон и ему открывают в разы быстрее, чем в прошлый раз, а за дверью даже не оказывается волчары-снежочка — гостя определённо ждали. Юки спит или вовсе не находится дома сейчас, ведь никакого шуму пес не поднимает. Двери в дом открываются раньше, чем студент к ним подходит, и одетый в такой же образ, как и в прошлый раз, Рики выходит на встречу репетитору, останавливается на лестнице и машет рукой.       — Я убрал Юки! — довольно заявляет он. — Теперь можешь не думать, что он тебя съест.       — Уж постараюсь, — мрачно усмехается Ким. — Привет, Рики.       Нишимура дружелюбно хлопает пару раз репетитора по спине, а затем уходит во внутрь. В коридоре все еще идеально чисто, но в этот раз совсем не так тихо: Сону слышит звон посуды, доносящийся с кухни, а ещё запах дорогих пряностей, который, на удивление, не вызывает тошноты, как обычно бывает от ароматов человеческой еды. Уже за занятием он узнает, что сегодня к Рики должен наведаться отец, поэтому заранее нанятый повар уже во всю хозяйничает на чужих сковородках.       Обучение идёт быстрее и легче, чем в прошлый раз, от чего складывается ощущение, что Рики готовился к приходу своего преподавателя. Сону думает, что может немного расслабиться, и не суетиться больше так сильно, как перед этой встречей, когда он принес информации в разы больше, чем требовалось. А еще Рики более сфокусирован на деле: меньше отвлекается на телефон и не просит миллионный перерыв на туалет или другие нужды. Лишь под конец японец быстро проверяет уведомления, после чего почти мгновенно возвращается в слегка возбужденное состояние, будто бы вечно желая сказать что-то, но не имея возможности из-за заданий, которые раз за разом выдвигает ему Сону. Студента это даже веселило, но долго мучить подопечного он не собирался: всё-таки садистом Сону был в последнюю очередь.       — Тебе что-то неймётся, — констатирует факт. — Что тебе там написали?       — Слава богам, — Рики отодвигается от тетради, как от огня, тут же ставя на стол обе ладони в решительном жесте, вызывающим смешок у репетитора. — У меня день рождения через неделю, ты придёшь?       — Я? — Сону растерянно хлопает глазами. Они с Нишимурой знакомы всего ничего, даже друзьями парню было бы сложно их назвать, и приглашение на столь важное и личное мероприятие вводит в абсолютный ступор недоверчивого и обычно не подпускающего к себе других Кима. Рики же, кажется, ничего странного в предложении не находит, потому что сразу кивает и улыбается.       — Да! Я подумал, что будет классно тебя там увидеть. Ты не плохой, мне нравится с тобой общаться.       — Спасибо? — смутившись странным подобием комплимента, говорит Сону. Он отрицательно качает головой. — Я рад, что ты так думаешь, но откажусь.       — Что? Почему? — Нишимура хмурит брови в непонимании. — Там все почти будут знакомые, никого подозрительного или чокнутого не предвидится. Мои друзья и их друзья, да и будем мы всего пару часиков, это воскресенье, а на следующий день у меня уже учеба.       — Я не фанат людных мест, да и не знаю… Я буду лишним, мне кажется.       — Как тебе вообще может такое прийти в голову? Ты же будешь моим гостем, ты не можешь быть лишним.       — Я не могу, — чуть более резко отрезает Сону, на что японец сразу умолкает и мрачнеет.       Из вдохновленного своей идеей мальчишки Рики в миг становится подавленным и слегка даже поникшим. Сону был бы способен даже разозлиться на такую слишком яркую реакцию на собственный отказ, но не мог. Эмоции Нишимуры были такими же простыми, как и он сам. И если это была грусть, то и самому Рики действительно грустно от сложившейся ситуации. Ким вздыхает, понимая, что совесть просто не позволяет оставить подростка вот так, тем более что и продолжить работу с таким настроением ученика в прежнем ритме не получится. Студенту не нравится собственная идея, но другого варианта он и не находит.       — Давай сделаем так, — говорит Ким. — Я тебе даю сейчас тест по тем темам, что мы проходили последние два часа. Набираешь больше семидесяти баллов, и я приду на твой день рождения.       — Не шутишь? — Нишимура чуть не подскакивает на месте. — По рукам!       — Я даю тебе десять минут повторить всё, как раз закончу делать тест. У тебя будет полчаса, не больше.       — Я понял! Я напишу на все сто баллов, вот увидишь.       Сону вынуждает себя улыбнуться, думая, что впервые считает хорошим развитием событий чужой провал.