Параллелизм

      Сону уже начинает привыкать к этому: вечер, перетекающий в ночь; бегающий по двору Юки, прибывающим в всегда хорошем расположении духа; горячий чай в руках и Рики рядом. Разговор происходит в полушепоте, будто бы они им могут потревожить кого-то в пустом холодном здании. На душе ветрено, но спокойно, вроде морского бриза, который колышет разбросанные кусочки мыслей и чувств, но не раскидывает их в разные стороны, а лишь слегка приглаживает. В таком бризе даже дышать становится легче.       — Юки играет со снегом, — Рики смеётся. — Звучит забавно.       — Почему это? — Сону отрывает взгляд от дворика и смотрит на подростка.       Тот расслабленно опирается локтями о край веранды, из-за плеча поглядывая на питомца. Его глаза блестят бурей эмоций, что так свойственно для Рики. Даже когда взгляд выражал спокойствие и осознанность, что-то яркое, пламенное всегда мерцало внутри человека, параллельно холоду и спутанности чувств Кима. Сону предполагал, что с раскрытыми картами на руках он потеряет всякое чувство защищенности в своей жизни, но сейчас, глядя на простого и прямого в своём поведении Рики, он понимает, насколько глубоко ошибался. Страшная исповедь, возможность совершения которой хотелось даже не предполагать, кончилась итогом, который даже не возникал как реальная теория — Рики просто принял его.       — Юки с японского значит снег. Поэтому забавно. О, кстати. Он из-за того, что ты вампир, нападает на тебя постоянно?       — Какой-то ты слишком умный, информатику бы лучше так учил, — Сону отпивает чай. — Да. Нас не очень любят животные. Боятся, если точнее.       — Какой кошмар. У тебя никогда не было питомцев, что ли?       — Вот, ты появился, — Рики удивлённо распахивает веки. — Был кот когда-то очень давно, до того, как стал вампиром. И куры были. И вроде даже пёс, который, ну… И наш, и не наш. Во дворе бегал постоянно.       — Ты жил в деревне?       — На окраине небольшого городка, довольно далеко отсюда, — блондин улыбается всплывающим в голове далеким воспоминаниям. — Может, получится съездить туда как-нибудь. Интересно, что сейчас с моим домом.       — Слушай, — японец делает несколько шагов, оказываясь ближе к Сону. — Расскажи больше про свою жизнь. Я уверен, что знаю ровным счётом ничего, раз уж ты мне врал всё время.       — Не врал, а скрывал, — Ким хмыкает. — Что именно тебе интересно?       — Ну, скажем… Тебе кто-нибудь нравился?       Вампир от неожиданности давится чаем, кашляя под смех Рики и его неловкие попытки постучать по спине, чтобы прекратить спазм. Он злобно косится на ни в чем неповинного, но уж слишком довольного чужим смущением Нишимуру, и может лишь закатить глаза.       — Нравился, конечно, думаешь, за сто с лишним лет мне никто не могу приглянуться, кроме тебя? Высокая у тебя самооценка, Рики.       — Тогда расскажи мне про каждого.       — Каждую, — поправляет Сону. — На самом деле, был только один такой, кхм, случай. Я был привязан, как и к тебе, к девушке, с которой познакомился, когда только-только стал вампиром. Она заканчивала со мной одну школу. Я тогда не боялся особо людей, по привычке скорее, ну и… Случайно вышло.       — И что же в ней было такого? Она была хоть капельку похожа на меня? — приставив кулак к щеке, спрашивает Рики, вскинув брови с наигранным вызовом.       — Сакура была японкой, её удочерили, когда ее родители возвращались на родину, но не соизволили взять с собой дочку. Мол, здесь ей будущее будет светлее. Мы сблизились, потому что у нас у обоих не было рядом родителей, держались друг друга, так сказать. Правда, — Сону берёт небольшую паузу, взглядом буравя что-то в темном небе, — она скончалась из-за болезни спустя десять лет. Только за год до её смерти я рассказал ей о том, что чувствую, и только этот год нам удалось построить… что-то. Мы просто старались жить и не думать. После её смерти я попросил Чонвона увести меня навсегда из родного города, ведь мы и так планировали это сделать, а сейчас там и вовсе стало просто невыносимо. Ты же знаешь, как работает привязанность у вампиров? — Рики кивает. — Во-о-от… Я тогда понял, что люди не вечны, и решил, что не хочу с ними сближаться, пока… ну… Пока Хисын не попросил стать репетитором для его кузена.       — И ты не боишься? — совсем шёпотом спрашивает Рики, выглядящий растерянным сейчас. Сону улыбается и пожимает плечами.       — Я и сам не знаю, что будет дальше, и проживу ли я заявленную вечность. Что будет, то и будет. Хочется побыть счастливым, знаешь?       Рики кивает, сразу становясь чуть воодушевленнее после тяжелого для Сону рассказа. Последний этому только рад, ведь совершенно не планировал приносить в этот день больше отрицательных эмоций. Он позволяет себе положить голову на плечо Рики, когда тот встаёт так же, как и Сону, опираясь слегка спиной о веранду.       — Тяжело быть вампиром, да?       — Человеком тоже не очень легко. Вы легко заболеваете, легко умираете, а ещё у вас мозг работает слегка по-другому. Смешно сказать, но вы человечные.       — Как будто бы ты такой уж жестокий! Я впервые на твоём примере увидел, что кто-то настолько легко показывает свои слёзы.       — Я всегда таким был, в человеческом виде тоже. Плакса просто.       — Это ведь не плохо.       — Не плохо, но и не хорошо, — Сону поворачивает голову так, чтобы наблюдать за мимикой собеседника. — Главная проблема вампиров — то, что нам нужно питаться. Когда ты только перевоплощаешься, зрелище страшное. Часть тебя хочет просто высосать кровь из любого прохожего, а другая не хочет даже предполагать варианта, где придется прикасаться к трупу или, еще хуже, убить кого-нибудь. Поэтому к нам приставляют наставников. Вот, как у меня Чонвон. Правда, сейчас, я так понял, меня собираются назначить старейшиной. Буду самостоятельным.       — А что вам можно, кроме крови?       — Некоторые виды чая, — Сону двигает чашкой в руках в подтверждение, — кофе без сахара, газированную воду… В принципе, всё. Некоторые могут питаться, но это уже зависит от того, кто тебя переродил. Чем сильнее «родитель», тем больше типичных вампирских черт у «ребёнка». У меня Глава очень силен, так что реагирую на обычную еду я так, как ты уже видел. — Напугал ты меня тогда, блин! — Рики всплескивает руками. — Я думал, что тебе совсем плохо от нервов, или что в еде что-то подсыпано, или ты и до этого чувствовал себя плохо! Просто ужасно!       Сону улыбается и прикрывает глаза. С Рики под боком легче даже рассказывать то, что Сону и не предполагал, что сможет выдать кому-либо. Сохранение тайны более не кажется важным, потому что Ким просто уверен, что не так много лет ему осталось, и эта мысль больше не пугает. Может, только на уровне инстинктов, пророчащих тысячи лет существования в образе кровососа. Убежать от судьбы быть пойманным М.Е.Т. шанса будто бы и нет, хотя бы потому что причастный, пускай и косвенно, к организации человек, сейчас согревает щеку Сону своим теплым плечом.       — Как университет? — плечи Рики слегка напрягаются. — Ты говорил с Сонхуном?       — Мне кажется, наши догадки правдивы, — не весело рассказывает вампир. — Я старался намекать так, чтобы провоцировать на реакцию, и, поверь, того, что я видел, достаточно, чтобы наше предположение оказалось реальным. Поверить не могу, если честно. Давно не чувствовал себя преданным.       — Он просто подонок, — хмыкает Рики. — Вот и всё. Нельзя же так поступать с другом.       — Не думаю, что для него мы были друзьями.       — А как там хён?       — Не виделись. Ты с ним разговаривал?       — Ещё нет. Мы договорились завтра увидеться, «погулять». Надеюсь, узнаю максимум.       Юки, до этого резвящийся во дворе, начинает лаять совсем близко к парням. Сону нехотя отодвигается от веранды и делает пару шагов прочь, пока хозяин пытается успокоить животное, решившее, что её владелец находится в шаге от опасности по имени Ким Сону.       Что будет дальше? Вопрос навязчивой мыслью завязывается в голове, когда вампир подходит ближе к двери, ведущей в дом. Пускай они все поймут, рассекретят план М.Е.Т., но что же произойдет далее? Глава направит своих людей сюда для вступления в открытый конфликт? Или, напротив, заберет всех вампиров подальше от здешних мест?       Сону хочется, чтобы всё это просто прекратилось, чтобы люди поняли, что обычные вампиры не несут никакой угрозы, что нет ничего страшного в том, кем они являются. Да, привилегий у них не мало — вечная жизнь, устойчивость к ранениям, отсутствие тяжелых болезней. Казалось, вампиры живут сказкой — но Сону готов оспорить это просто всем своим существованием. В бессмертии лежит ответственность, которая ложится на плечи каждого вампира, который привязывается к человеку. Оберегать и защищать, не давать шанса произойти даже минимальной травме, сопровождать, на манер злого пса без намордника, и свыкаться с мыслью о том, что сколько бы счастью ты этому человеку не желал — его жизнь слишком коротка, а с потерей свыкнуться не получиться никогда.       Даже от воспоминаний про Сакуру кажется, будто бы его сердце заново сжимается острой болью, будто бы новость о её кончине только дошла до еще юного, неокрепшего тогда вампира. Кажется, будто бы Сону обливают ледяной водой, до того холодной, что даже кости начинают стынуть, а сердце покрывается тонким слоем крепкого льда. Пусто, холодно и больно, а еще потерянно, непонятно, куда идти дальше, как действовать и в чем смысл глупой вечности, покуда нет привязанности. Сону обрел ее сейчас — но сколько проживет Рики? Даже проживи японец до всех ста лет, это все еще мало. Всего сто лет — а у Сону в запасе в тысячи раз больше. Вампир грустно улыбается, думая, что хотел бы покинуть этот мир вместе с Рики, когда придет назначенный час, но и на это он не способен.       Его долг — терпеть и ждать следующего человека, бессмысленно скитаться по улицам, ожидая, пока снова что-то перевернется в голове, пока он не вверит самого себя следующему человеку. А следующего не хочется. Конечно, всегда существует вариант обратить дорого человека, но ходят слухи, что с обращением и привязанность пропадает, близкие друг другу создания становятся чужими. Есть и шанс того, что новообращенный просто-напросто потеряет память от шока становления вампиром, а такой случай Сону лицезрел своими глазами, и хуже чувства он не испытывал, когда Чонвон, сильный и, кажется, совершенно непреклонный ни перед чем вампир, потускнел, перестал шутить, начал выполнять обязанности почти автоматически, а затем, в те редкие ночи, когда все темные часы он проводил дома, то бесшумно плакал, заваривая на кухне чашку кофе.       Одному Богу известно, каким образом наставник смог слегка пересилить себя, чтобы стать чуть живее, но все равно сохранить ту едва проскальзывающую во взгляде тоску, рука об руку с которой он проведет века. Обрекать себя на это — не страшно, но предоставлять Рики возможность подобной участи кажется Сону самым страшным грехом, что может существовать в этом мире. Это значит своими руками закинуть возлюбленного в пучину страданий и бесконечной гонки ради неизвестной цели, в омут долга и ответственности, страха и гнева.       Вампир отпивает полутёплый чай, а после грустно вздыхает. Нишимура возвращается на веранду, вернув пса в вольер, где тот всё равно продолжал истошно лаять. Ким думает о том, что чувствует слишком много общего с беспомощным Юки, которому просто хочется уберечь самого дорого человека от опасностей, не зная вариантов, как это вообще можно устроить.       — Что мы будем делать дальше? — задает Сону логичный вопрос, когда Рики подходит ближе.       — Зайдём внутрь, я замерз, — Рики руку кладёт на спину вампира и слегка подталкивает к двери. — Давай, ты сам холодный ужасно.       От яркого света в комнате вампир морщится, стараясь привыкнуть к ярко-желтым лампам. Рики плюхается на небольшой диванчик, похлопывая рядом. Сону следует за ним и садится рядом, подтягивая к себе ноги. Снаружи действительно было холодно.       — Я думаю, ты должен поговорить со своим Главой, — говорит Рики, перекинув руку через плечо вампира. — Ему будет виднее, что нам делать дальше.       — Да, ты прав, — Сону кивает, силясь верить, что это многое решит в хорошую сторону развития событий. — Ты не против, если я сейчас этим займусь?       — Ещё спрашиваешь, — Рики улыбается и треплет светлые пряди на макушке. — Я пока уберу посуду.       Сону кивает. Он уходит в другую комнату — привычка, которая всегда твердит чужим голосом в голове, что звонки Главе должны происходить вдали от всех, не важно, друг рядом с тобой или враг. Пальцы не без труда находят нужный номер, и Сону медлит, пустым взглядом изучая имя абонента.       Если задуматься, Сону уже пару дней не говорил ни с кем из «своего» мира. Чонвон уехал, не посылая после ни одной весточки, главный офис не требовал отчетов, связанных с Сонхуном, а остальные вампиры, живущие в городе, залегли на дно. Все притихли в ожидании действий самого Сону, который нерешительно разглядывает сохраненный в телефонной книжке контакт. Всего лишь звонок — и дальше ему самому скажут, как поступать дальше. Ещё поразмыслив пару секунд, Ким кликает на кнопку вызова и прикладывает к уху телефон, слушая размеренные тихие гудки. Кажется, что они длятся бесконечно, прежде чем их обрывает мужской приятный, но какой-то усталый голос.       — Добрый вечер, Сону.       — Здравствуйте, — Ким старается улыбнуться, будто бы его собеседник способен отследить эмоции на его лице. — Я хотел позвонить вам с отчетом и некоторой информацией… А ещё попросить о помощи.       — Я думал, что в электронном варианте тебе будет проще. Что-то случилось?       — Да… И нет. Мне просто важно, чтобы Вы узнали обо всём.       — Тогда я тебя слушаю, Сону-я, — верховный вампир вздыхает. — Впрочем, мне тоже есть, что тебе рассказать. Но сначала хочу выслушать тебя.       Рассказ Сону, перебиваемый лишь перерывами на то, чтобы набрать в легкие больше воздуха, длится около двадцати минут. Все это время собеседник на той стороне молчит, и вампир не знает, хороший это знак или плохой: хуже от мнения Главы не станет точно. Ким старается рассказать всю историю, начиная с встречи с Хисыном в университете, и заканчивая страшными подозрениями насчет одногруппника. Заканчивает он словами о том, что происходит сейчас: что находится вампир в доме Нишимуры Рики, что младший обо всем знает, и что он тоже хочет принести свой вклад в решение этого дела. Наконец Сону умолкает: и долгие мгновения тянутся, прежде чем Глава Ордена начинает говорить.       — Я предполагал то, что у тебя происходит что-то ужасное из-за шестого чувства, но, если честно, я рад, что мои опасения не в полной мере оправдались. Но ты в опасности, как и все мы, и в опасности просто огромной. Скажи, Чонвон с тобой связывался?       — Чонвон? — Сону хмурится. — Нет, совсем нет. Последний раз мы говорили, когда он приезжал домой. А что?       — Он не добрался до места назначения, — Глава говорит сухо, но Сону чувствует тонкие нотки волнения в его голосе. — Связь с ним оборвалась в тот же день, когда он отправился к офису. У нас есть догадки, что его перехватил М.Е.Т. На дороге, по которой он ехал, и где последний раз мы засекли геолокацию телефона, было немало крови, как людей, так и Чонвона. Мы боимся, что ты можешь быть следующим, и, учитывая твой рассказ, это может произойти слишком быстро.       — И что нам делать? — тихо спрашивает Сону, пораженный услышанным. Он стискивает кулак свободной руки и смотрит ровно в пол, с ужасом представляя, где сейчас находится наставник, и что с ним происходит.       — Теперь, когда мы уверены в Ли Хисыне, твоя слежка больше не имеет значения, но я всё же хочу, чтобы ты её продолжил. Так мы сможем узнать больше. Но, поверь, это лишь на пару дней, может, на сутки, пока я отправляю к тебе оперативную группу.       — Что мы собираемся делать?       — Разбить в щепки базу М.Е.Т. и вытянуть силой Чонвона оттуда. Переговоры до сих пор не дают никаких результатов, поэтому сейчас важно именно вернуть старейшину. Дальнейший план действий тебе объяснят на месте. Ты же согласен, Сону-я?       — Да, — Ким чувствует, как непонятная злость наполняет всё тело при мысли, что его наставник там.       — Ещё нам нужно приставить к этому делу Нишимуру Рики, раз у вас с ним так сложилось. Ты уверен, что он на нашей стороне?       — Да, иначе и быть не может. Что вы хотите сделать?       — Я не знаю, насколько ты будешь согласен с таким планом, но дослушай, пожалуйста, до конца. Итак…

☾

      Чонвон вздрагивает, когда приходит в сознание, мысленно чертыхаясь: это всё ещё не сон; он всё ещё жив и может дышать. Глаза открывать не хочется, и он стягивает веки с таким усилием, чтобы перед глазами болезненно возникли цветные пятна. Раскрывает лишь слегка: яркий белый свет, который здесь никогда не тушится, приводит в чувства окончательно. Вампиру странно, что эти чувства у него ещё есть.       Он сидит. Позвоночник болезненно ноет от основания до мелких суставов на шее, утомленный истязаниями и твёрдой поверхностью за спиной. Чонвон не может сказать, сколько времени пробыл в М.Е.Т. Может, часы, может, дни, недели, а того и месяц. Он не знает, ночь сейчас или день, в той ли он камере, что был до этого, ведь уже перестал отличать свои временные пристанища по едва заметным трещинам на потолке. Это уже не имеет значения — но Чонвон и не знает, что значение имеет в целом.       Тело секторно вспыхивает приступами острой боли, и Чонвон предпочитает не вспоминать, в следствие чего она возникает. Он просто старается не думать о том, что происходило до момента, когда он снова открывает глаза в одиночной камере, словно в клетке, возле которой обязательно стоит свирепый охранник, каждый раз разный, но одинаковый в своих чертах лица, форме, даже телосложение у всех сотрудников было словно фабричное, эталонное для организации. Больше всего болит живот: здесь не слишком считаются с тем, сознательно ты был обращен когда-то или нет, абсолютно каждому «заключённому» всовывая по стакану крови какого-то дохлого животного раз в несколько часов.       Чонвон привык думать, что раз в два дня, но информация эта была слишком неточной, чтобы утверждать ее наверняка. Желудок сводит от голода и непринятия грязной субстанции, из-за которой часто кружится голова и все тело сводит ноющим спазмом, значащим только одно — держать в себе содержимое больше невозможно, но и вывернуть внутренности наизнанку тоже не получится. Чонвон стискивает зубы, неприятно ударяясь нижними о металлические затычки на клыках.       «Чтобы не мог укусить себя и сотрудников», — пояснил ему когда-то голос одного из скопированных работников, с типичной полуулыбкой, такой слащаво-мягкой, что тошнота образуется с новой силой. Руки скованы в наручники, которые снимают редко, лишь на некоторые виды пыток, когда металл перестает прожигать кожу, и пустота вокруг запястий почти шипит от столкновения с воздухом. Чонвону не хочется видеть, в каком состоянии находится кожа под наручниками. Он только догадывается, что синие вены видно невооруженным глазом.       Плечи затекли, но и размяться вдоволь не получится. Даже встать не то чтобы возможно: во-первых, потому что сил критически мало; во-вторых, потому что скорее всего его силой заставят сидеть, ударив до треска в костях по коленям. Здесь легко пользуются способностью вампиров к регенерации. Чонвон уже пережил и выбитые зубы, и сломанные кости, открытые переломы, кипяток, мерзко пищащих крыс, слишком яркий свет в силой открытые веки, электричество… Продолжать не хочется. Он тихо выдыхает. Здесь душно.       Мысли Чонвона блуждают, переключаясь с одной на другую почти каждую секунду. Сконцентрироваться на чем-то сложно, и оно, может, и к лучшему. Иногда он думает, что приглушенным от боли шестым чувством ощущает около дюжины вампиров вокруг, но не может даже определить, полноценный это вампир или подобранное на улице похожее на кровососа существо; иногда думает, что хочется спать, но по своей воле уснуть он не может; иногда хочется плакать от бессилия, но что-то внутри резко отрезает эту идею (почему юноша еще и капли соленой влаги за время пребывания здесь не обронил); а иногда он думает о Джее.       Всё понятие цифр и исчислений не существует, покуда ты узник М.Е.Т, но Чонвон может быть уверен, что последний раз он подопечного видел на первой пытке; пытали тогда Джея: это единственный раз, когда Чонвон мог закричать от ужаса. Он убедился тогда, что Джей сильный. Плевать, вампир или человек, Пак сохранял в себе природную силу духа, из-за которой он терпел, стискивал зубы, тихонько выл и рвано вздыхал, но все равно гневно смотрел на чудовищ, которые пытаются добиться совсем другого. Они хотят, чтобы Джей сломался, рассказал правду, начал молить о пощаде. Джей же давал им свирепый взгляд, будто бы его не истязают до потери сознания, а просто неаккуратный прохожий задел его плечом в транспорте. Но подопечный ни разу не смотрел на Чонвона, будто стыдясь столкнуться со взбешенным и потерянным взглядом старейшины.       Он смотрел опасности в лицо, говорил только колкости, а затем получал еще больше. Его силой приводили в сознание, заставляли смотреть, как-то же самое происходит с Яном, но всё без толку. Пак Джея не может сломать ничего: и это единственная мысль, которая может слегка успокоить разбушевавшиеся нервы верховного вампира. Он терпит пытки и с ужасом думает о том, что подопечного, возможно, нет более в живых. Думает, что, возможно, он, наоборот, сидит в закрытой камере битый день нетронутым, ведь сотрудники решили, что никакой информации от юного вампира не добьются. А еще Чонвон, сжимая кулаки, думает, что по той же причине Джея может и не быть в живых вовсе.       Точного ответа вампир найти не способен: шестое чувство притупляется препаратом, который ему вкалывают каждый промежуток времени, примерно по середине ожидания между двумя «приёмами пищи».       Чонвон понимает, что что-то поменялось. Опускает взгляд на собственное тело. Его зачем-то помыли и переодели, впервые за все время, сколько он здесь находится. Это кажется странным, но не поражает. В сущности, Чонвон вообще перестал чему-либо удивляться или испытывать слишком сильные эмоции. Может, лишь секундное влечение, которое пропадает в следующее мгновение после. Самоконтроль он еще не терял. Терять не собирается.       Он слышит шаги. Лёгкие, но одновременно звонкие, схожие с цоканьем — что-то тоже не свойственному этому месту. Шаги сотрудников звучали твердо и как-то устало-бессмысленно, кажется, будто бы они делают работу ради настолько далекой и невыполнимой цели, которую все равно придется достичь, даже если это произойдет не с ними; они звучат подчинением. Шаги содержащихся внутри вампиров звучат по-разному, но всегда почти не слышно. Заключенные могут топать, вырываясь, могут ползти или едва волочь ноги из-за травм, но никогда не смогут звучат настолько громко, чтобы разбудить даже самого чуткого соню в этом мире; они звучат неволей. Цоканье же, которое приближается к камере Чонвона, задорное и решительное, — шаг человека, уверенного в том, что происходит, который знает, куда он идет и зачем; оно звучит честной самоуверенностью.       Чонвон закрывает глаза, с трудом свыкаясь с темнотой за закрытыми веками. Ему не интересно, что за гость решил его посетить и зачем. Надежд или, наоборот, худших сценариев событий уже давно не возникает в голове. Он верит, что выберется, ровно также как верит, что умрет, как только откроет глаза. Ему плевать, какой бы из вариантов ни выиграл по итогу.       — Ян Чонвон, — женский голос, мягкий и бархатный.       О, как давно он не слышал ничего, кроме грубого фабричного мужского рычания, в ответ на которое хочется плюнуть в самую глотку, лишь бы человек заткнулся. Этот голос же нежен, как пёрышко излюбленной домашней птицы, но легкая хрипотца в нем выдает в обладателе ворона, плотоядного чистого падальщика, пришедшего за очередной жертвой.       — И ухом не повел, — судя по тону, женщина улыбается. — Как и ожидалось от старейшины.       Дверь звенит и скрипит. Три человека заходят внутрь, ещё двое, судя по запаху, остаются за черными прутьями. Чонвон все еще не открывает глаз. Ему всё ещё неинтересно. Чувствует, как его грубо шершавой рукой хватают за подбородок и дергают так, что челюсть противно хрустит. Он слегка хмурится и открывает глаза под приказ охранника.       Женщине, на вид, около тридцати лет, но Чонвон знает, что на самом деле она куда старше, чем кажется. Одетая в офисную одежду и белый, слишком чистый халат, женщина стоит в паре метрах от вампира, сложив руки на груди и смотря сверху-вниз прямо в ярко-карие глаза Чонвона. О, Чонвон её узнал. Он даже ухмыляется слегка, распознавая в бездушном взгляде тот же неприятный, почти звериный блеск, что также хорошо заметен на фотографиях этой сотрудницы. Черные, ухоженные локоны стелются вдоль довольно широких плеч, которые все равно слегка осунувшиеся, ни то от расслабленности, ни то от возраста.       — Директор Хан, — Чонвон говорит ровно, так, будто бы не его челюсть сводит от ужасной боли. — Давно не виделись.       — Вижу, ты в хорошем настроении. Нравятся наши условия жилья?       — О, не то слово, — мрачно усмехается. — Выглядите замечательно. Так и хочется перекусить вам глотку.       — Сочту за комплимент, — женщина пожимает плечами. — Говорят, что ты обычно не разговариваешь, но, видимо, в моем присутствии ты стесняешься меньше. Хочешь, поприсутствую на сессиях? Может, так и язык развяжется.       Хан Ынчон — директор М.Е.Т. уже много лет, так много, что Чонвон сомневается, намного ли он старше этой женщины. Он сам составлял дело для директора, сам и узнал, насколько близко её родство с охотниками на вампиров прошлого. Её кровь — уникальный деликатес, а её ум — почва для размышлений всего Ордена Благородства, так много десятилетий не способного вычислить местонахождения этой персоны. И сейчас она стоит перед Чонвоном в своём физическом теле, впервые, наверное, представшая перед глазами живого вампира вот так напрямую. Чонвон отмечает, что это, наверное, повод для гордости.       — Так или иначе, — она с цоканьем высоких каблуков проходит чуть ближе, оказываясь к вампиру на опасно близком состоянии. — У меня к тебе предложение, Чонвон.       — Мне не интересно, — отрезает и слегка щурится. — Только если вы мне не предложите прикончить вас прямо сейчас.       — А ты шутник, как мне и докладывали. Впрочем, я тоже люблю юмор. Был молодой вампир, который привязался к племяннику одного из знаковых сотрудников М.Е.Т, — она улыбается. — А сегодня его планируют убить, если его наставничек не ответит на пару наших вопросов.       — Да ну, — Чонвон выгибает одну бровь, с недовольством отмечая, как на секунду у него перехватило от этой новости дыхание. — Сону не настолько глуп, чтобы попасть в лапы к вам, мерзавцам.       — О, это самая забавная часть, — женщина чуть отпрянывает, запуская руку в карман.       В вытянутом оттуда телефоне делает пару нажатий и оборачивает экран к Чонвону. Ян упрямо смотрит ей в глаза. Директор цыкает — негромко, а затем с силой замахивается, вновь задевая кулаком и без того неокрепшую до конца челюсть вампира. Чонвон сипло дышит и сплевывает собственную противную кровь. Телефон пихают ему чуть ли не в лицо — теперь ничего больше не остается, кроме как прочитать.       «Ким Сону» в имени контакта достаточно, чтобы в Чонвоне что-то болезненно колыхнулось. Имя похоже на старое воспоминание, пускай с Сону они виделись не так давно (или уже порядком давно?). Долг и ответственность охватили тело пуще всякой боли, но Чонвон со стиснутыми зубами читает всё, от начала до конца. Подопечный и правда на мушке у М.Е.Т. Сону и правда грозит опасность. Ян от противоречивых чувств только дышит чуть громче, но молчит, отвернувшись от экрана. Пускай он получит вновь в челюсть, да так, чтобы ее вообще снесли. Он не раскроет тайн Ордена.       — Вижу, тебе всё равно, что будет с твоим цыпленком, — женщина вздыхает. — Вы правда бесчеловечны, кровососы. Даже люди стоят друг за друга горой, а вы…       — Не вам судить, — игнорируя боль, цедит Чонвон. Он устал, но противиться хочется сильнее. Несправедливость задевает сильнее всяких слов.       — Повтори-ка.       — Не вам судить о бесчеловечности, учитывая, что вы делаете со всеми, кто сидит под вашим надзором в клетках. Единственный монстр здесь — это вы, питающаяся нашими страданиями. Но вот незадача, — Чонвон улыбается, — прогресса всё нет, директор Хан. Нет и не будет, вы сама это прекрасно понимаете.       — Посмотрим, как ты запоешь, когда на твоих глазах не станет твоих горячо любимых деток, — Ынчон грубо хватает старейшину за алые пряди на лбу, внешне оставаясь беспристрастной. Ее лицо не выражает ничего, кроме той холодной искры безумного азарта игры, которую эта женщина устроила, открыв М.Е.Т. — Одного за другим, Чонвон. Сону доставят в штаб не позднее завтрашнего вечера, когда его избранник сам сдаст его в наши руки. Джей вроде как и так не совсем жив, понадобится лишь пара движений, чтобы прикончить его. Знаешь, что самое интересное в этой семейной драме? В их смерти будешь виноват ты.       — В их смерти виноваты лишь вы, директор Хан. Так было и будет всегда. Человек или вампир — вы лишаетесь души только в тот момент, когда начинаете жить своим эгоизмом.       — Ты и вправду болтливее в моем присутствии, кровосос, — она отшвыривает голову Яна, и он бьется макушкой о бетонную поверхность. Привычно, а потому даже не моргает на жест. — Поговорим в другом месте, что скажешь? Охрана, — два упыря своими тупыми глазами смотрят на женщину, — проведёте его за мной. Дадим тебе последний шанс, Ян Чонвон.       Белые стены, белый свет, белые инструменты и халаты, но Чонвон видит лишь адское пламя и грязно-бордовый, уродливый оттенок всей той грязи, что скопилась внутри каждого из окружающих его людей и пространств. Он никогда не сдастся, насколько бы ужасен не был его личный чистейше-выстиранный ад. Мерзко пахнет хлорка и неизвестные вещества в колбах, мерзко пахнет собственный секундный испуг; мерзко звучит лязг металла и стрекот какого-то механизма, мерзко звучит чужой крик за стеной. Упрямство, несогласие, обида, гнев, вина, ярость, горесть, надежда, отчаяние, потерянность, а может, просто собственная глупость — что-то не может дать Чонвону даже слегка открыть рот, когда прибывание в четырех стенах растягивается еще на вновь неопределенный промежуток времени.       «Ты всегда будешь и есть предан Ордену, — голос Главы из прошлого доносится для него сквозь собственный полу-выкрик, когда что-то острое вонзается в запястье. — Где бы ты ни был, кем бы ты ни был, вся твоя вечность в руках Ордена, в руках людей, которые теперь стали твоей семьей. Ты не можешь бросить или предать семью. Ты можешь платить ей добром и верностью. Ты согласен на сделку, Чонвон-а?»       «Согласен».       «И не пожалеешь? — чуть мягче. — Это твой последний шанс отказаться. И отказ — тоже не плохой вариант исхода, Чонвон. Ты можешь быть вольным, если считаешь, что так ты станешь сильнее. Орден предлагает тебе свое покровительство, но никогда не принуждает тебя его принимать».       — Я всегда буду верен Ордену.       — Упрям, как и ожидалось, — вороний голос и белая фигура перед глазами. — Продолжайте.       И Чонвон вынесет всё, чего бы ему это не стоило. И это вовсе не глупость — где-то глубоко в сознании он окрестил это чувство любовью.