Струна

Недели, последовавшие за тем визитом в теплицы, текли для Люциуса словно густой, тягучий мёд, полный странного покоя и тревожного, сладкого ожидания. Его жизнь, ещё недавно чётко расписанная по параграфам светских раутов, политических интриг и холодного супружеского сосуществования, потеряла привычные очертания. Теперь её ритм задавался тихим гулом связи где-то под сердцем и редкими, пока ещё осторожными посланиями от Невилла. Именно посланиями, а не письмами. Классические свитки пергамента с сургучными печатями казались бы здесь неуместным анахронизмом. Невилл общался языком своей стихии — языком земли и жизни. Первый «знак внимания» прибыл через три дня. Люциус, сидя в кабинете за просмотром отчётов управляющего, почувствовал лёгкое постукивание в оконное стекло. Он ожидал увидеть сову или хоть какого-нибудь другого почтового нетопыря, но за стеклом, едва заметный в сумерках, порхал крошечный, мерцающий серебристым светом шарик. Это был семенной плод какого-то невероятного растения, заключённый в пузырёк из чистой магии. Люциус открыл окно, и шарик впорхнул в комнату, завис перед ним и мягко лопнул. В воздухе расцвёл аромат ночной фиалки и чего-то неизвестного, пьяняще-сладкого, а на ладонь Люциуса упало крошечное семечко, испещрённое сложными рунами. К нему был прикреплен незамысловатый клочок бумаги: «Древолук лунный. Цветёт раз в десятилетие, под полной луной. Считается, что его пыльца приносит ясные сны. Н.Л.» Люциус долго смотрел на семечко, зажатое между пальцами. Это было нелепо. Глупо. Непрактично. Но его вейла, та самая капризная и высокомерная часть его сущности, тихо и довольно мурлыкала где-то в глубине его сознания. Он с неожиданной для себя самого тщательностью подобрал для семечка фарфоровый горшочек с усиленной питательной почвой и поставил его на самое освещённое окно в зимнем саду. Следующей посылкой стал небольшой, причудливо изогнутый корень, напоминающий спящего дракончика. Он прибыл в горшочке с землёй, которая на ощупь была тёплой и пульсировала, как живая. Записка была лаконичнее: «Огнекорень. Любит жару. Может согревать руки. Будь осторожен — щиплется, если ему что-то не нравится. Н.» Люциус, к своему собственному изумлению, обнаружил, что проводит уйму времени, ухаживая за этими дурацкими подарками. Он разговаривал с Огнекорнем, когда тот ворчливо съёживался от сквозняка, и проверял, достаточно ли лунного света получает его Древолук. Это было безумием. Он, Люциус Малфой, аристократ до кончиков ногтей, возился с горшками, как первокурсник-пуффендуец. Северус наблюдал за этим с убийственным молчанием, его чёрные глаза сверкали ледяной ненавистью. Их пути теперь пересекались редко и только по необходимости. Мэнор стал полем битвы, разделённым на два враждебных лагеря без единого выстрела. Драко, после ещё одной долгой и непростой беседы с отцом, занял нейтралитет, что было уже победой. А потом, ровно через месяц после их первой встречи в теплицах, случилось нечто, перевернувшее все представления Люциуса о том, каким может быть подарок. Он сидел в гостиной, пытаясь читать, когда снаружи донесся странный, пронзительный и мелодичный крик, похожий на звук хрустального колокольчика, умноженный на пение соловья. Люциус вздрогнул и подошёл к окну. Во внутреннем дворе манора, на снежно-белом мраморе парапета, сидело существо ослепительной красоты. Это была птица размером с павлина, но её оперение было не просто белым — оно светилось изнутри мягким, перламутровым сиянием, отбрасывая на снег радужные блики. Каждое перо казалось выкованным из чистого лунного света. Её длинный, изящный хвост переливался всеми оттенками жемчуга и серебра, а глаза, огромные и умные, были цвета жидкого золота. Она издала ещё один тот самый крик, и Люциус почувствовал, как что-то в его груди отзывается на него тихим, восторженным эхом. Рядом с птицей, смущённо переминаясь с ноги на ногу, стоял Невилл. Он был без плаща, в том самом простом рабочем комбинезоне, и на фоне ослепительной птицы и безупречного мэнора выглядел как нищий проситель. Но выражение его лица было не робким, а сосредоточенным и серьёзным. Люциус, не в силах совладать с любопытством, вышел во двор. Холодный воздух обжёг лёгкие, но он его почти не чувствовал. — Что это? — выдохнул он, не в силах отвести взгляд от птицы. Та склонила изящную шею и посмотрела на него с бездонным интересом. — Жар-птица, — просто сказал Невилл. — Альбинос. Таких почти не осталось. Её… э… выкупили у браконьеров на Русском Севере. Я подумал… она тебе понравится. Люциус медленно приблизился. Птица не испугалась. Напротив, она сделала шаг навстречу и нежно, почти неслыжно курлыкнула, потираясь головой о его рукав. От прикосновения её перьев исходило приятное, согревающее тепло. — Выкупили? — переспросил Люциус, всё ещё не в силах поверить. Он поднял руку и коснулся её шеи. Кожа под перьями была горячей и бархатистой. Невилл покраснел и потупился. — Продал кое-какие реликвии семьи. И взял аванс за пять лет вперёд в оранжереях. Она того стоила. Люциус резко обернулся к нему. Продал семейные реликвии? Взял аванс? За птицу? Это было не просто щедро. Это было безумно. Это было… по-королевски. Никто и никогда в его жизни не делал для него ничего подобного. Ему дарили дорогие безделушки, усыпанные бриллиантами часы, древние манускрипты. Но это… это было живое чудо. Дорогое не стоимостью, а жестом, риском, самой сутью подарка. — Ты сумасшедший, — прошептал Люциус, и в его голосе не было ни капли осуждения, лишь чистое, немое потрясение. — Возможно, — Невилл наконец посмотрел на него, и в его глазах Люциус увидел то же самое, что чувствовал сам — непреодолимую, безумное притяжение, которое не поддавалось никакой логике. — Но она… она похожа на тебя. Гордая. Красивая. Редкая. И ей нужен кто-то, кто сможет её оценить. Жар-птица, как будто соглашаясь, мягко клюнула Люциуса в палец, требуя ласки. Он машинально почесал её шейку, и птица издала тихое, мурлыкающее курлыканье, ложась в ногах, как котёнок. В этот момент Люциус понял что-то очень важное. Все эти годы, всю свою жизнь, он искал не богатство, не власть и не влияние. Он искал именно это — это чувство безоговорочного, безрассудного принятия. Этот душевный комфорт, который исходил от этого нескладного, могучего человека, способного на такие безумные и прекрасные поступки. Рядом с Невиллом ему не нужно было быть идеальным, холодным, безупречным Люциусом Малфоем. Можно было просто быть. Он не сказал спасибо. Слова казались слишком мелкими и незначительными. Он просто кивнул, и его рука сама потянулась к руке Невилла, сжимая её в немом, крепком рукопожатии. С этого дня жар-птица, которую Люциус назвал Эйдет (что на одном из древних языков означало «Сияющая»), стала его постоянной спутницей. Она грела ему плечи, пока он работал в кабинете, её нежное курлыканье усыпляло его по ночам, а её свет разгонял мрак, который всё чаще накатывал на него при мыслях о будущем. Теперь он сам стал частым гостем оранжерей Министерства. Он приходил туда не как высокопоставленный чиновник с проверкой, а как… гость. Как ученик. Невилл с бесконечным терпением показывал ему свои растения, рассказывал об их свойствах, об их характерах. Люциус слушал, задавал вопросы — иногда искренние, иногда с привычной долей сарказма, который теперь, однако, не имел цели уязвить. Это был новый, удивительный мир, и он с жадностью впитывал его. Именно во время одного из таких визитов всё и перевернулось. Люциус вошёл в самую дальнюю, тропическую теплицу без предупреждения, как обычно. Воздух был густым и влажным, пах орхидеями и влажной землёй. Он сразу увидел Невилла — тот, стоя спиной, что-то прививал на огромный, похожий на кактус, ствол. И рядом с ним, оживлённо жестикулируя, была она — Ханна Эббот. Люциус замер. Он знал её, конечно. Пуффендуйка. Миловидная, румяная, всегда смотревшая на Невилла с того самого выпускного бала с неприкрытым обожанием. И сейчас она смотрела на него точно так же, касаясь его руки, что-то оживлённо рассказывая. И что-то в Люциусе щёлкнуло. Что-то тёмное, иррациональное, ревнивое и собственническое. Его вейла, столь спокойная рядом с Невиллом, вдруг взбунтовалась, зашипев от ярости. Это был его человек. Его пара. Его спокойствие, его комфорт. И эта… эта девица… Он не помнил, как оказался рядом. Он просто возник перед ними, холодный, бледный, с глазами, полными ледяного безумия. — Мистер Малфой! — удивлённо воскликнула Ханна, отшатнувшись от его внезапного появления. Невилл обернулся. Увидев выражение лица Люциуса, его собственное лицо стало серьёзным. — Люциус? Что случилось? — Что случилось? — голос Люциуса звучал тихо и опасно, как шипение змеи перед ударом. Он не смотрел на Невилла, его взгляд был прикован к Ханне. — Я пришёл напомнить мисс Эббот, что у некоторых вещей есть хозяева. И что некоторые вещи не предназначены для посторонних глаз и рук. Ханна покраснела от возмущения. — Я не понимаю… Мы просто обсуждали… — Я знаю, что вы обсуждали, — перебил её Люциус, его сарказм вернулся, отточенный и ядовитый. — И я вежливо прошу вас прекратить это обсуждение. Или вам нужны более… весомые аргументы? Ваша карьера в Министерстве, например? Или благополучие вашего милого паба? — Люциус! — голос Невилла прозвучал твёрдо, почти повелительно. Он сделал шаг вперёд, заслоняя собой растерянную Ханну. — Остановись. Ты не в себе. — О, я как никогда в себе, — прошипел Люциус, его глаза сверкали. — И я не отдам тебя. Ни ей, никому. Ты понял? Ты мой. Последние слова повисли в воздухе, тяжёлые и обжигающие. Люциус сам испугался их силы, но отступать было поздно. И тогда Невилл сделал нечто совершенно неожиданное. Вместо того чтобы возмутиться, отчитать его или защищать Ханну, он… улыбнулся. Тихо, счастливо, с облегчением. В его тёмных глазах вспыхнуло понимание и та самая, непоколебимая уверенность. Он посмотрел на Ханну. — Ханна, извини. Нам… нам нужно поговорить наедине. Девушка смотрела на них обоих с полным недоумением, как на внезапно помешавшихся. — Невилл, он что, угрожает тебе? Он… — Всё в порядке, — мягко, но непреклонно прервал её Невилл. — Правда. Я всё объясню позже. Ханна, всё ещё озадаченная и сконфуженная, пожала плечами и, бросив на Люциуса последний гневный взгляд, поспешила выйти из теплицы. Как только её фигура скрылась за дверью, Люциус взорвался: — Объяснить? Что ты собираешься ей объяснять? Нашу… нашу… Он не успел договорить. Невилл закрыл расстояние между ними одним шагом и просто взял его в объятия. Не с нежностью, а с силой. Могучие руки обвили его, прижали к широкой, твёрдой груди, поглотив его гнев, его истерику, его ледяной ужас. Люциус попытался вырваться, но объятия были как стальные тиски. И в то же время — невероятно безопасные. — Тише, — прошептал Невилл ему в волосы. Его голос был глухим, вибрирующим. — Тише, Люциус. Всё хорошо. Я здесь. Я твой. И только твой. Люциус обмяк в его объятиях. Вся ярость, вся ревность, весь страх ушли, оставив после себя лишь дрожь и стыд. Он спрятал лицо в его комбинезоне, пахнущем землёй и зеленью. — Прости, — прошептал он, и его голос прозвучал сдавленно и по-детски беспомощно. — Я не знаю, что на меня нашло. — Я знаю, — Невилл не отпускал его, одна его рука гладила Люциуса по спине, успокаивающе, почти как ребёнка. — Это связь. Это… моя медвежья натура тоже не очень любит, когда кто-то приближается к своему. Просто я лучше научился это контролировать. Пока. Люциус оторвал лицо от его груди и посмотрел на него. Невилл смотрел на него с такой нежностью и пониманием, что у Люциуса перехватило дыхание. И чтото щелкнуло. Все барьеры, все условности, весь страх и сомнения — всё это рухнуло под напором одной, всепоглощающей потребности. Он резко дёрнулся вперёд, схватил Невилла за лицо и притянул к себе в поцелуе. Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было заявление. Это было обладание. Это было отчаянное, голодное слияние. Невилл на мгновение замер от неожиданности, но затем ответил с той же страстью, той же силой. Его руки скользнули вниз, обхватив Люциуса за бёдра, и легко, почти без усилий, приподняли его. Люциус, не разрывая поцелуя, обвил его ногами вокруг талии, позволяя нести себя. Невилл, шатаясь, сделал несколько шагов и мягко опустил его на широкий деревянный рабочий стол, смахнув с него горшки с рассадой и инструменты. Глиняные черепки со звоном разбились о каменный пол. Дыхание Люциуса участилось. Он откинулся на локтях, его глаза, тёмные от желания, блестели в полумраке теплицы. — Хочешь этого? — его голос звучал хрипло и вызывающе. — Хочешь меня, Лонгботтом? В ответ Невилл лишь издал низкий, похожий на рычание звук. Его руки рванули на себе застёжки комбинезона, сбрасывая его с мощных плеч. Люциус впился взглядом в его обнажённый торс, загорелый, покрытый стальными мышцами, играющими под кожей. Он был великолепен. Первобытный, мощный, настоящий. Люциус потянулся к нему, срывая с себя собственные одежды с нетерпением, которого не испытывал никогда. Ткань рвалась под его дрожащими пальцами. Он должен был чувствовать его. Сейчас. Немедленно. Когда они оказались обнажёнными, Люциус оттолкнул Невилла, заставляя его сесть на край стола, а сам взгромоздился сверху, оседлав его бёдра. Он смотрел на него, наслаждаясь: его могучий, спокойный медведь, с распахнутыми от страсти и лёгкого испуга глазами, полностью в его власти. — Ты… ты уверен? — прошептал Невилл, его руки легли на бёдра Люциуса, сжимая их с почти болезненной силой. — Молчи, — приказал Люциус и наклонился, чтобы снова поцеловать его, в то время как его рука потянулась в сторону полки, где стояли склянки с маслами и мазями. Его пальцы нащупали небольшой пузырёк с маслом для полировки листьев — оно было скользким и густым. Не идеально, но сойдёт. Он вылил масло себе в ладонь, согрел его и, не прекращая поцелуя, завёл руку за спину. Его пальцы работали быстро и умело, готовя себя, растягивая тугое кольцо, сноровка, приобретённая за годы с Северусом, теперь служила иной цели. Он сдерживал стон, чувствуя жжение и знакомое, сладостное напряжение. Невилл наблюдал за этим, заворожённый, его дыхание стало прерывистым. Он был неопытен, это читалось в каждом его движении, в растерянном блеске его глаз, но его тело реагировало с животной непосредственностью. — Теперь, — скомандовал Люциус, приподнимаясь на коленях и направляя твёрдый, толстый член Невилла к своему входу. — Не двигайся. Он медленно, мучительно медленно, опускался на него. Боль была острой и яркой, несмотря на подготовку. Невилл был больше, гораздо больше, чем Северус. Люциус зажмурился, кусая губу до крови, чувствуя, как его тело с невероятным усилием растягивается, принимая Невилла, подчиняясь ему. Это было больно. Это было потрясающе. Невилл застонал, его пальцы впились в бёдра Люциуса, оставляя синяки. — Люциус… я не… — Я сказал, не двигайся, — прошипел Люциус, опускаясь до конца, пока их тела не слились воедино. Он сидел на нём, полностью его приняв, чувствуя каждую пульсацию, каждую прожилку внутри себя. Дышать было трудно. Мир сузился до этой точки, до этого невероятного, растягивающего до предела ощущения полноты. Он дал себе секунду, чтобы привыкнуть, чтобы боль утихла, уступая место чему-то другому, более глубокому и всепоглощающему. А потом он начал двигаться. Медленно сначала, приноравливаясь к новым ощущениям, к непривычному размеру и форме внутри. Потом быстрее, отчаяннее, насаживаясь на него с силой, которая заставляла стол скрипеть и сдвигаться с места. Его длинные волосы развевались, на лбу выступил пот. Контролирующий, доминирующий, задающий ритм. Невилл лежал под ним, его глаза были закрыты, по щекам текли слёзы от переизбытка чувств. Его руки скользили по телу Люциуса, сжимая, лаская, пытаясь отвечать на его яростные толчки, но в основном просто позволяя ему делать то, что он хочет. Его член был внутри, но он чувствовал полностью отдавшим себя во власть этого безумного, прекрасного существа на нём. — Да… вот так… — стонал Люциус, его голос срывался на высокой ноте. Каждое движение приносило новую волну удовольствия, зажигая нерв за нервом Он чувствовал, как что-то невероятное, огромное, нарастает внутри него. Это было больше, чем просто физическое наслаждение. Это было чувство принадлежности. Цельности. Того самого душевного комфорта, умноженного на животную страсть. Он открыл глаза и увидел лицо Невилла — потерянное, прекрасное в своём экстазе. И он наклонился, чтобы поймать его губы в ещё одном поцелуе, глубоком и влажном. Это стало последней каплей. Невилл, почувствовав его близость, вдруг перехватил инициативу. Его тело напряглось, как тетива и он резко, с неожиданной силой и точностью, перевернул их, прижав Люциуса спиной к столу. Движение было таким стремительным, что у Люциуса перехватило дыхание. Теперь Невилл был сверху, его мощные бёдра работали, вгоняя в Люциуса свой член с новой, животной силой. Его неопытность куда-то исчезла, уступив место первобытному инстинкту. Он трахал Люциуса с мощью медведя, глубоко, сильно, попадая каждый раз в самую чувствительную точку, от которой у Люциуса помутнело в глазах. Он обнимал его, прижимал к себе, его губы были везде — на шее, груди, плечах. Люциус стонал. Кричал от удовольствия, от боли, от освобождения. Он обвил ногами его талию, впился пальцами в его мощную спину, чувствуя, как нарастает его собственный оргазм, неизбежный и сокрушительный. Он кончил первым, с громким, сдавленным криком, между их тел, его семя горячими полосами окрасило их животы. Это стало толчком для Невилла. Тот издал глухой, протяжный рык, вжался в него на всю глубину и замер, изливаясь внутрь него горячим, пульсирующим потоком. Тишину теплицы нарушало только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Люциус лежал, раскинувшись на столе, чувствуя, как дрожит, справляясь с остатками удовольствия. Невилл лежал на нём, его вес был тяжёлым и приятным, его лицо было запрятано в шею Люциуса. Постепенно дыхание их успокоилось. Невилл осторожно, чтобы не сделать ему больно, выскользнул из него и откатился на бок, лёжа рядом на столе. Они лежали молча, плечом к плечу, глядя в стеклянный потолок теплицы, за которым уже темнело вечернее небо. Люциус чувствовал себя разбитым, опустошённым и абсолютно, безоговорочно счастливым. Вейла внутри него мурлыкала, довольно и лениво. Он протянул руку, и его пальцы сплелись с пальцами Невилла — липкими, перепачканными землёй и маслом. Это было идеально. И тогда Невилл нарушил такое блаженное молчание. Его голос был тихим, спокойным, но в нём слышалась странная, серьёзная нота. — Люциус? — М-м? — лениво пробормотал Люциус, не желая двигаться или думать. — Ты же знаешь, что это значит, да? — Что что значит? — Люциус приоткрыл один глаз, поворачивая голову к нему. — То, что только что произошло. — Невилл тоже повернулся к нему на бок, опираясь на локоть. Его лицо было серьёзным. — Для таких, как мы. С пробудившимся наследием. Особенно… особенно, когда это происходит впервые. Люциус почувствовал, как по его спине пробежал лёгкий холодок. Лень мгновенно испарилась. — О чём ты? — его голос прозвучал резко. — Связь… она теперь закреплена полностью, — объяснил Невилл, его пальцы слегка сжали руку Люциуса. — Магически. Нерасторжимо. И… — он сделал паузу, как бы подбирая слова. — И для вейлы… секс с истинной парой… это не просто секс, Люциус. Это зачатие. Первый так со стопроцентным успехом. Люциус замер. Мозг отказывался воспринимать услышанное. — Что? — это было даже не слово, а хриплый выдох. — Мы только что зачали дитя, — тихо, но чётко произнёс Невилл. — Дитя истинного союза. Это… это так работает. Ты действительно не знал? Люциус уставился на него. Его лицо стало абсолютно бесстрастным, пустым. Он видел губы Невилла, двигающиеся, слышал слова, но их смысл не доходил до сознания. Зачали. Дитя. Его и этого… этого медведя. Вейла и Оборотень зачали дитя. Он медленно сел, чувствуя, как стол под ним плывёт. Он посмотрел на свой ещё плоский живот, потом на спокойное, серьёзное лицо Невилла. И мир Люциуса Малфоя, который только-только начал обретать новые, хоть и странные, очертания, рухнул с оглушительным грохотом, унося с собой в бездну всё — и сарказм, и высокомерие, и остатки былого самообладания. Он был в полном, абсолютном, всепоглощающем ахуе.