Струна

Осознание обрушилось на Люциуса Малфоя не мгновенной паникой, а длительным, тягучим состоянием онемевшего шока. Он провёл остаток дня в теплицах, механически одеваясь под пристальным, беспокойным взглядом Невилла, и позволил тому проводить себя до манора. Он молчал. Слова казались ему чем-то хрупким и ненужным, способным разбить хрупкое равновесие, в котором он пребывал. Дитя. Это слово эхом отзывалось в его черепе, смешиваясь с гулом вейлы, которая, казалось, лишь тихо и довольно мурлыкала, обустраиваясь на новом месте, обволакивая тот самый, пока ещё неосязаемый, источник новой жизни внутри него. В мэноре он прошёл мимо застывшего в напреженной позе Драко, не сказав ни слова, поднялся в свои покои и запер дверь. Он стоял перед огромным зеркалом в позолоченной раме, вглядываясь в своё отражение. Плоский, подтянутый живот, знакомые каждую мышцу, каждую выпуклость кости. Ничего не изменилось. И всё изменилось навсегда. Он провёл ладонью по коже, ожидая почувствовать что-то — пульсацию, тепло, хоть какой-то намёк. Но было лишь привычное прикосновение собственных пальцев. И всё же… он знал. Знание это было не умозрительным, а вбитым в каждую клеточку его пробудившейся сущности. Он был беременен. От Невилла Лонгботтом. Сначала его охватила волна чистого, беспримесного ужаса. Скандал. Насмешки. Конец всей его репутации, всего тщательно выстроенного мира. Потом пришёл страх другого рода — сможет ли его тело, уже далеко не юное, выносить это? Что это будет за существо? Помесь вейлы и оборотня? Будет ли оно здорово? И лишь потом, уже под утро, когда первый шок отступил, позволив пробиться другим чувствам, он подумал о самом Невилле. О его спокойной уверенности, о его твёрдых, но нежных руках, о том, как он сказал: «Мы только что зачали дитя». Не «ты», а «мы». В этом простом местоимении заключалась целая вселенная ответственности, которую Люциус никогда не знал ни с кем — ни с Северусом, ни даже с матерью Драко. На следующее утро он спустился к завтраку с видом человека, идущего на эшафот. Драко сидел за столом, делая вид, что читает «Пророка», но напряжение в его позе выдавало его с головой. На его месте уже стоял высокий стакан со свежевыжатым апельсиновым соком с кусочками имбиря — утреннее заботливое послание от Невилла, прибывшее с совой ещё на рассвете. «Витамины, — гласила короткая записка. — Позаботься о себе. Н.» Люциус взял стакан. Рука не дрожала. Он был Люциусом Малфоем. Он справлялся с худшим. — Драко, — его голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. — Нам нужно поговорить. Сын опустил газету. Его глаза, так похожие на его собственные, были полны тревоги. — Отец? Вы в порядке? Вчера вы выглядели… нехорошо. — Со мной всё в порядке. Вернее, — Люциус сделал паузу, отхлебнул кисло-сладкий сок, давая себе секунду на сбор мыслей. — Ситуация развивается. Я намерен… продолжить отношения с Невиллом Лонгботтом. Драко сглотнул. Было видно, как он внутренне готовился к этому, но услышать это вслух было всё равно ударом. — Я понимаю, что связь… — начал он осторожно. — Это не просто связь, Драко, — перебил его Люциус. Он посмотрел на сына прямо. — Наследие наших родов… оно имеет последствия. Глубинные. Физиологические. Он видел, как Драко напрягся, пытаясь понять, к чему он клонит. — В чём дело, отец? Он… он причинил вам вред? Люциус почти усмехнулся. «Ещё какой вред», — подумал он. — Нет. Вред — не то слово. — Он отставил стакан. — Драко, я… я забеременел. В столовой воцарилась такая тишина, что можно было услышать, как в камине потрескивают угли. Драко уставился на него, его лицо стало абсолютно белым, глаза казались огромными. — Вы… что? — он прошептал так, словно не расслышал или надеялся, что ослышался. — Ты прекрасно расслышал, — холодно сказал Люциус. Его собственный страх стал отступать, уступая место привычной необходимости контролировать ситуацию, даже самую абсурдную. — Магия наследия. Первый секс с истинной парой для вейлы… это зачатие. Так что да. Я ношу под сердцем ребёнка. Его ребёнка. Драко медленно поднялся из-за стола. Он пошатнулся и схватился за спинку стула, чтобы не упасть. — Но… это невозможно… Вы же мужчина… — он бормотал, не в силах осознать. — Отец… это же чудовищный скандал! Что скажут? Что скажет профессор Снейп? — Северус может идти куда подальше со своим мнением, — резко парировал Люциус. — А что касается скандала… Малфои переживали и не такое. Ты примешь это, Драко. Это твой брат или сестра. Наполовину Лонгботтом, да. Но наполовину — Малфой. Он встал, подошёл к сыну и положил руку ему на плечо. Драко вздрогнул. — Мир меняется. И мы должны меняться вместе с ним. Я не прошу тебя понять это сразу. Я прошу тебя… попытаться принять. С этими словами он вышел из столовой, оставив Драко в одиночестве переваривать новость, которая переворачивала с ног на голову всё его мировоззрение. И именно это потрясение, эта потребность выговориться, найти поддержку у кого-то, кто поймёт его ужас, и подтолкнули Драко к роковой ошибке. Он не видел другого выхода. Он написал своему крёстному. Северус Снейп появился в маноре через несколько часов, как чёрная туча, несущая бурю. Его лицо было искажено холодной яростью. Драко, бледный и растерянный, встретил его в холле. — Крёстный, я… — Где он? — прошипел Снейп, не удостаивая его взглядом. Его чёрные глаза метали молнии. — В библиотеке, но… Снейп уже мчался по коридору, его плащ развевался как крылья летучей мыши. Он ворвался в библиотеку, хлопнув дверью так, что с полок посыпались книги. Люциус стоял у камина. Он обернулся на шум. Его выражение лица было усталым, но непоколебимым. — Северус. Какой неожиданный визит. — Беременен? — Снейп выдохнул это слово с таким ядовитым презрением, что воздух, казалось, зашипел. — Это правда? Ты позволил тому животному… тому ублюдку… оплодотворить тебя? Как сучку в течке? Люциус побледнел. — Выйди, Северус. Сейчас же. — О, нет, — Снейп сделал несколько шагов вперёд. Его лицо было совсем близко. — Я не уйду, пока не выбью эту дурь из твоей пустой, обалдевшей от гормонов головы! Ты сошёл с ума, Люциус! Ты не только опозорил себя, связавшись с этим существом, ты теперь ещё и носишь в себе его выродка! Ты думаешь, он останется с тобой? Он поиграет с тобой и бросит, оставив тебя растоптанным и опозоренным… Он не унимался, его слова становились всё ядовитее, всё грязнее. Люциус, дрожа от ярости и унижения, чувствовал, как подкатывает тошнота. Он отвернулся, пытаясь взять себя в руки, и это молчание Снейп воспринял как слабость. На следующее утро к Люциусу прилетела маленькая, неприметная сова от его «осведомителя» в оранжереях — молодого амбициозного ботаника, которого Люциус щедро подкупил на второй день после знакомства с Невиллом. Мальчик был не в восторге от их связи, но обожание к золоту Малфоев оказалось сильнее. В конверте лежал не пергамент, а небольшой хрустальный флакон, заполненный серебристой, переливающейся дымкой — сохранённым воспоминанием. Записка была лаконична: «Считаю, Вам следует это увидеть. Происходило сегодня в теплицах. Касается Вас.» Люциус, с растущим беспокойством, вылил содержимое флакона в омут памяти, стоявший в его кабинете. Картинка запрыгала, выстроилась. Тропическая теплица. Невилл, стоя на коленях, что-то подвязывал у корней гигантского растения. Внезапно он замер, почувствовав неладное, и поднял голову. В проёме двери, как призрак, стоял Северус Снейп. Его лицо было бледным от бессонной ночи и невыплаканной ярости, глаза горели лихорадочным блеском. — Лонгботтом, — его голос прозвучал хрипло и резко, заставив Невилла медленно подняться во весь свой мощный рост. — Наслаждаешься плодами своей победы? — Профессор Снейп, — нейтрально ответил Невилл, вытирая руки о тряпку. — Чем могу быть полезен? — Можешь исчезнуть, — прошипел Снейп, делая шаг вперёд. — Испариться. Отправиться в леса и сгинуть там. Оставь его. Оставь его, пока я не сделал что-то, о чем мы оба будем жалеть. Невилл не сдвинулся с места. Его спокойствие, казалось, лишь сильнее раскаляло Снейпа. — Я не могу этого сделать, — тихо, но твёрдо сказал Невилл. — И не буду. — Не можешь? — Снейп язвительно рассмеялся. — Или не хочешь? Нашёл, наконец, кого-то, на ком можно отыграться за все свои школьные унижения? Полагаешь, он будет с тобой из-за этого… щенка в твоём чреве? Он поиграет с тобой, глупец, а потом вернётся ко мне, когда надоест эта комедия! Невилл слушал его, его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах загорелся тот самый, медвежий, глухой огонь. — Вы ошибаетесь, профессор, — его голос приобрёл низкие, вибрирующие обертона. — Это не игра. И это не комедия. Это моя жизнь. Его жизнь. Жизнь нашего ребёнка. И я не позволю вам или кому бы то ни было вредить им. Я буду защищать их. Всегда. — Защищать? — Снейп фыркнул, но его уверенность пошатнулась перед этой тихой, неоспоримой силой. — Ты? Чем? Своими лапками, запачканными в земле и кореньями? — Если потребуется — да, — Невилл сделал шаг вперёд. Он не угрожал. Он констатировал. — Вы должны принять это. Это новая реальность. Люциус — моя истинная пара. И ребёнок — наш. Лучше примите род Принц и начните, наконец, жить свою собственную жизнь, а не пытаться рушить чужую. Это стало последней каплей. Ярость, зависть и боль Снейпа прорвались наружу. Он выхватил палочку. — Я покажу тебе, ублюдок, что значит… Он не успел произнести заклинание. Невилл, действуя с неожиданной для его комплекции скоростью, отшатнулся от потенциального заклятия и нанёс один точный, сокрушительный удар. Не кулаком, а открытой ладонью, со всей мощи своего наследия. Удар прозвучал глухо и кошмарно громко. Снейп отлетел на несколько шагов, врезался в стеллаж с редкими саженцами и рухнул на каменный пол. Когда он поднял голову, из его разбитого рта текла кровь, а под глазом уже расцветал огромный, сине-багровый фингал. Один из клыков был выбит. Невилл стоял над ним, дыша ровно и глубоко. Он не выглядел торжествующим. Он выглядел… удовлетворённым. Как человек, выполнивший необходимую, но неприятную работу. — Я предупреждал, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучал тот самый, низкий, медвежий рык. — Следующий раз будет хуже. Уходите. И не приближайтесь к моей семье. Снейп, держась за лицо, с ненавистью посмотрел на него. Ярость в его глазах сменилась леденящим душу презрением и… болью. Чистой, незащищённой болью. Он что-то просипел, невнятное и полное ненависти, поднялся и, пошатываясь, выбежал из теплицы. Воспоминание рассеялось. Люциус сидел в кресле, не двигаясь. Он видел не ярость Снейпа, а спокойную, неумолимую силу Невилла. Видел, как тот, не повышая голоса, встал на защиту. Его. Их ребёнка. Их будущего. Он сидел в кресле ещё долго после того, как воспоминание рассеялось. Он думал о саркастичном, язвительном Северусе, который всегда защищал его магией, интригами, умом. И о Невилле, который защитил его одним ударом, не дав даже возможности осквернить то, что было для него свято. И Люциус понял. Понял окончательно и бесповоротно. Северус был ему партнёром, соратником, другом по оружию. Но Невилл… Невилл был его скалой. Его гаванью. Его истинной парой не только по зову крови, но и по зову чего-то гораздо более важного. На следующее утро пришло короткое письмо от Снейпа: «Отбываю в Италию. Не беспокойтесь. Вернусь, когда этот… цирк… закончится. С.» К вечеру его домовой эльф увёз все вещи. В тот же день к нему пришла Августа Лонгботтом. Она явилась без предупрешения, в своей неизменной шляпе с чучелом стервятника, и потребовала аудиенции с видом полководца, вступающего на вражескую территорию. Люциус принял её в салоне, сидя в кресле с прямой спиной, готовый к битве. — Августа, — кивнул он холодно. — Что ветер занёс в мой манор? — Ветер не занёс, Люциус, — отрезала она, усаживаясь напротив и упираясь тростью в пол. Её глаза, острые, как у старой совы, изучали его без тени смущения. — Мне донеслись весьма занятные слухи. Будто бы мой внук, вместо того чтобы продолжить род с какой-нибудь достойной пуффендуйкой, вроде милой Ханны Эббот, крутит роман с тобой. И будто бы этот роман уже принёс… свои плоды. Люциус ощутил, как по спине пробежал холодок. Но он не дрогнул. — Слухи — удивительно быстрая птица. И, как правило, неверно информированная. — О, не уклоняйся, — она махнула рукой. — Я старуха, но не дура. Я вижу, как он стал счастлив. И я чувствую перемены в магии вокруг него. Так что выкладывай. Правда это? Ты и впрямь носишь моего правнука? Люциус замер. Он ожидал насмешек, презрения, угроз. Но не этого прямого, почти грубого вопроса. — Если допустить, что это так, — сказал он осторожно, — что это изменит? Августа громко хмыкнула. — Изменит! Мальчик мой, это перевернёт с ног на голову всё! Весь свет будет ржать до колик! Малфой и Лонгботтом! Да ещё и в таком… положении. — Она окинула его фигуру оценивающим взглядом. — Ну, что скажешь в своё оправдание? Люциус почувствовал, как в нём закипает старый, знакомый гнев. — Мне не нужно оправдываться! — вспылил он. — Это наследие наших родов! Зов крови! Разве вы, хранительница традиций, не должны это понимать? — Зов крови, — повторила Августа с издевкой. — Неожиданно, не правда ли? Очень удобное оправдание для того, чтобы переспать с первым встречным… — Он не первый встречный! — неожиданно для себя крикнул Люциус. И, к своему удивлению, понял, что это правда. — Он… он… Он замолчал, не в силах подобрать слова. Августа смотрела на него, и вдруг её взгляд смягчился, суровые складки вокруг рта разгладились. — Успокойся, садись, — неожиданно мягко сказала она. — Не навреди ребёнку своими истериками. Люциус, ошеломлённый, опустился в кресло. Старуха тяжело вздохнула. — Я знала, что в роду Малфоев течёт кровь вейл. И я знала, что у Невилла просыпается дар предков. Его отец… тот тоже был тихим, пока не выходил из себя. — Она на мгновение задумалась, глядя в прошлое. — Так что, возможно, в этом есть своя правда. Своя логика. Пусть и очень, очень странная. Она посмотрела на Люциуса снова, и теперь в её взгляде было не презрение, а нечто похожее на… уважение? — Он сильный мальчик, мой Невилл, — сказала она неожиданно. — Не сломался, когда все над ним смеялись. Не сломался в войну. Вырастит сильного ребёнка. С твоей хитростью и его упрямством… господи, помилуй нас всех. — Она даже усмехнулась. — Ладно. Что сделано, то сделано. Род Лонгботтомов продолжается. Пусть и таким… нетривиальным способом. Я сообщу тебе, что потребуется для ребёнка. И прослежу, чтобы мой внук не вздумал увиливать от ответственности. Она поднялась, опираясь на трость. — И, Люциус? — она остановилась в дверях. — Позаботься о себе. Ради ребёнка. И она ушла, оставив Люциуса в полнейшем недоумении. Он ожидал всего — скандала, проклятий, угроз лишить Невилла наследства. Но не этого… скупого, сурового, но одобрения. Вечером того же дня Невилл пришёл к нему. Он вошёл в гостиную, где Люциус сидел у камина, и сразу же подошёл к нему, не спрашивая, не сомневаясь. — Бабушка была здесь? — спросил он, садясь на ковёр рядом с его креслом и прислоняясь спиной к его ногам. — Я чувствовал… напряжение. — Была, — Люциус положил руку на его плечо, чувствуя под пальцами твёрдые мышцы. — Кажется… кажется, она не против. Невилл повернул голову и посмотрел на него. В глазах его светилось спокойное понимание. — Я знал, что не будет. Для неё семья — главное. А как она появилась… дело десятое. Они сидели молча, глядя на огонь. Люциус чувствовал тепло камина на лице и твёрдую, надёжную спину Невилла под своей рукой. Тот самый душевный комфорт, которого он жаждал всю жизнь. — Северус уехал, — тихо сказал Люциус. — В Италию. — Я знаю, — ответил Невилл. — Мне сообщили. Люциус посмотрел на его профиль, освещённый огнём. — Ты выбил ему зуб. Невилл наклонил голову. — Он оскорблял тебя. И нашего ребёнка. Этого я стерпеть не мог. Люциус закрыл глаза. В его груди что-то сжалось — не боль, а нечто тёплое и сильное. — Спасибо, — прошептал он так тихо, что почти не слышно. Невилл обернулся, встал на колени перед его креслом и взял его руки в свои. Его ладони были тёплыми и шершавыми. — Меня не за что благодарить, Люциус. Я просто защищал своё. — Он поднёс руку Люциуса к своим губам и коснулся её губами. — Всё своё. Люциус посмотрел на него — на это сильное, спокойное лицо, на эти верные глаза. И впервые за долгие недели страх и растерянность окончательно отступили, уступив место чему-то новому — тихой, уверенной надежде. Может быть, не всё будет легко. Наверняка будет сложно. Но он будет не один. Он потянул Невилла к себе, обнял, прижал его голову к своему плечу. Они сидели так у камина — аристократ и оборотень, вейла и медведь, — и пламя отбрасывало их общую, единую тень на стену. И в этой тени уже не было места ни прошлому, ни страхам, ни одиночеству. Только тихое доверие и начало чего-то нового.