Струна

Последние месяцы беременности Люциуса Малфоя протекали под знаком парадокса. С одной стороны, его тело, всегда бывшее предметом гордости и инструментом манипуляции, становилось всё более чужим, неподвластным его железной воле. Живот, некогда плоский и твёрдый, округлился в тугой, тяжёлый шар, сместив центр тяжести и заставляя его двигаться с непривычной, осторожной плавностью. Лодыжки отекали, спина ныла от постоянного напряжения, а по утрам его настигали приступы тошноты, которые не могло усмирить даже самое изысканное зелье. Но с другой стороны, именно в этот период Люциус впервые в жизни ощутил такое глубинное, животное принятие. Его вейла, некогда капризная и спавшая, теперь была активна и удовлетворена, её тихое мурлыканье стало постоянным фоном его существования. А главное — был Невилл. Невилл, чья забота была не показной и не навязчивой, а становилась самой тканью их совместной жизни. Он не спрашивал, нужно ли что-то Люциусу. Он просто знал. Он появлялся в мэноре с корзинами свежих, магически насыщенных фруктов, которые должны были укрепить силы. Он молча втирал ароматические масла в его ноющие спину и поясницу, его сильные, умелые пальцы разминали зажатые мышцы до тех пор, пока Люциус не растекался под его руками с тихим стоном облегчения. Он подкладывал подушки, поправлял одеяла, гасил слишком яркий свет, когда Люциуса мучила мигрень. Именно Невилл, после тщательного изучения древних фолиантов о наследии и консультаций с главным целителем Св. Мунго, принёс заключение: при здоровой, магически подкреплённой беременности секс не просто не запрещён, а даже полезен, так как гармонизирует потоки магии пары и успокаивает нервы. Люциус воспринял это как единственно верное руководство к действию. Его либидо, и без того пробуждённое гормональной бурей, стало настоящим стихийным бедствием. Он стал ненасытен. Его потребность в прикосновениях, в близости, в подтверждении того, что он всё ещё важен, всё ещё желанен, несмотря на неповоротливость и капризы, была почти болезненной. Однажды вечером, когда Невилл массировал его оголённую спину, Люциус перевернулся и притянул его к себе для поцелуя. Это был не нежный, вопросительный жест, а требование. Голодное, нетерпеливое. — Хочу тебя, — прошептал он ему в губы, его пальцы вцепились в плотную ткань рабочей рубашки Невилла. — Сейчас. Невилл ответил на поцелуй, но его руки оставались на его бёдрах, сдерживая, успокаивая. — Люциус, мы должны быть осторожны, — его голос был глухим, в нём слышалась борьба между желанием и ответственностью. — Я не хочу осторожности! — капризно возразил Люциус, пытаясь расстегнуть его пояс. — Я хочу тебя. Внутри себя. Я чувствую себя пустым без тебя. — Ты не пустой, — Невилл мягко улыбнулся, положив руку на его округлившийся живот. — Ты полон жизни. И я не хочу причинить вред. — Ты не причинишь, — Люциус впился взглядом в него, его глаза блестели в полумраке спальни. — Врачи разрешили. Ты же сам сказал. Или ты… разочарован? Я стал непривлекательным? В его голосе прозвучала редкая, незащищённая нота, которую он тут же возненавидел. Невилл тут же прижал его к себе. — Никогда, — он прошептал ему в волосы. — Ты прекрасен. Ты сияешь. Ты просто… другой. И мне нужно привыкнуть к этому. К тому, чтобы быть… нежнее. — Я не хочу нежности! — почти зарычал Люциус, но его протест потерял силу, утонув в его плече. — Я хочу тебя. Просто будь со мной. Невилл сдался. Он всегда сдавался, когда Люциус позволял себе быть уязвимым. Его поцелуи стали глубже, увереннее, но руки по-прежнему двигались с обезоруживающей нежностью. Он уложил Люциуса на бок, повернувшись к нему спиной, в позу «ложек», максимально безопасную и удобную для его положения. Его ладони скользили по его бокам, разжигая огонь, который и так пылал в Люциусе. — Так? — тихо спросил он, покрывая поцелуями его шею, плечи. — Да… — выдохнул Люциус, чувствуя, как его тело готовится, становится податливым под ласками Невилла. Его собственная рука потянулась, чтобы направлять его, но Невилл мягко отстранил её. — Позволь мне, — прошептал он. — Доверься мне. Люциус зажмурился, отдаваясь на волю ощущений. Он чувствовал, как Невилл, обильно смазавшись подготовленным маслом, осторожно, с бесконечным терпением, входит в него. Это было не яростное, поглощающее соединение, как в тот первый раз в теплице, а медленное, неумолимое заполнение. Каждый миллиметр продвижения сопровождался глубоким, разминающим круговым движением его таза, притираясь, приспосабливаясь к изменившемуся телу. — Мерлин… — прошептал Люциус, когда Невилл вошёл до конца. Чувство полноты было иным — более глубоким, более всепоглощающим, будто Невилл заполнял не только его тело, но и всё окружающее пространство, становясь его защитой, его опорой. Невилл замер, давая ему привыкнуть, его дыхание было горячим и прерывистым у него на шее. — Всё хорошо? — его голос дрожал от сдерживаемого напряжения. — Двигайся, — простонал Люциус в ответ. — Пожалуйста… Невилл послушался. Его движения были неглубокими, плавными, но невероятно точными. Каждый толчок был рассчитан так, чтобы доставить максимальное удовольствие, не причиняя дискомфорта. Он обнимал его за живот, чувствуя жизнь, бьющуюся между ними, и этот жест, одновременно собственнический и невероятно нежный, сводил Люциуса с ума. Он кончил тихо, с долгим, содрогающим стоном, без помощи рук, просто от этих медленных, настойчивых толчков и осознания того, насколько он любим и оберегаем. Невилл последовал за ним почти сразу, уткнувшись лицом в его шею и издав тот самый, низкий, медвежий стон, который всегда заставлял Люциуса дрожать. Они лежали молча, пока их дыхание не выровнялось. Невилл не торопился выходить, продолжая мягко обнимать его, покрывая его плечи и спину лёгкими, ленивыми поцелуями. — Ну что? — тихо спросил Люциус, чувствуя, как по его щекам катятся предательские слёзы облегчения и счастья. — Причинил вред? Невилл мягко рассмеялся, его грудь вибрировала у его спины. — Кажется, нет. Но я всё равно буду волноваться каждый раз. — Глупец, — нежно пробормотал Люциус, поворачиваясь, чтобы лицом к лицу. — Ты… ты именно такой, какой нужен. В его кабинете, куда он теперь часто перемещался, чтобы сидеть в глубоком кресле у камина, его ждало другое утешение — Эйдет. Жар-птица, казалось, чувствовала его состояние и относилась к нему с благоговейной нежностью. Она устраивалась у его ног на специально сооружённой мягкой подушке, её ослепительно-белые перья излучали мягкое, согревающее тепло, которое снимало боль с поясницы лучше любого зелья. Люциус протягивал руку, и птица нежно клевала его пальцы, издавая своё мелодичное, хрустальное курлыканье. Она ворковала над его животом, как будто разговаривая с ребёнком, и Люциусу казалось, что он чувствует ответное движение внутри — не резкий толчок, а мягкое, успокаивающее волнение. Это было странное, немое общение, полное глубокого понимания. Но самым неожиданным изменением стало поведение Драко. Шок и неприятие постепенно уступали место острому, щемящему любопытству. Он начал задерживаться в мэноре, находя предлоги зайти в кабинет к отцу. Он молча наблюдал, как Люциус гладит живот с непривычным для себя задумчивым выражением лица, как разговаривает с жар-птицей. Однажды вечером, когда Невилл был в мэноре и помогал Люциусу составлять деловую корреспонденцию, Драко застал их в библиотеке. Люциус диктовал, полулежа на софе, а Невилл сидел у его ног на ковре, записывая и время от времени поправляя одеяло. Драко замер в дверях, наблюдая за этой картиной домашнего уюта, которая так контрастировала с холодной, церемониальной атмосферой его собственного детства. Невилл поднял на него взгляд и мягко кивнул. — Драко. — Лонгботтом, — кивнул в ответ Драко, стараясь, чтобы его голос звучал нейтрально. Он вошёл и неуверенно присел в кресло напротив. — Отец. Как ты себя чувствуешь? — Как слон на ходулях, — буркнул Люциус, но без обычной язвительности. — Но терпимо. Невилл не даёт мне скучать. Они помолчали. Драко смотрел на большие, умелые руки Невилла, которые так уверенно держали перо, и на его спокойное лицо. — Вы… это… — Драко запнулся, не зная, как сформулировать. — Вы уже думали о имени? Люциус и Невилл переглянулись. — Есть варианты, — осторожно сказал Невилл. — Если мальчик… возможно, Фрэнк. В честь моего отца. Драко кивнул. Это было традиционно. Правильно. — А если девочка? — спросил он, и сам удивился своему интересу. — Вега Лилиан, — тихо сказал Люциус, глядя в огонь. — В честь… в честь одной храброй женщины. В воздухе повисла лёгкая, но иная напряжённость. Имя матери Гарри Поттера было сложным и для Малфоев, и для Лонгботтомов, но в нём не было личной боли, как в имени Нарциссы. Оно символизировало нечто иное — жертвенность, отвагу, что-то, что оба они, каждый по-своему, научились уважать. Невилл первым нарушил молчание. — Мне нравится, — сказал он просто. — Это светлое имя. Чистое. Драко посмотрел на него и вдруг понял что-то очень важное. Этот человек не пытался заменить его мать или стереть прошлое. Он просто принимал его, со всем грузом и болью, и встраивал в их новую, общую жизнь, выбирая имена, несущие в себе надежду, а не груз прошлых ошибок. — Да, — неожиданно для себя согласился Драко. — Красивое. Ещё один вечер они провели втроём. Драко, преодолевая смущение, расспрашивал Невилла о работе в оранжереях, о магической ботанике. Невилл отвечал терпеливо и обстоятельно, без тени высокомерия или подобострастия. Люциус молча наблюдал за ними, и в его сердце, столь долго бывшем холодным и надтреснутым, теплилась новая, робкая надежда. Возможно, не всё будет потеряно. Возможно, его семья не распадётся, а просто станет больше. Иной. Позже, когда Драко ушёл, а Люциус готовился ко сну, Невилл, помогая ему снять тяжёлый халат, заговорил нерешительно, что было для него крайне нехарактерно. — Люциус? — М-м? — Люциус уже почти дремал, прислонившись к нему. — Я думал… — Невилл замолчал, подбирая слова. — Когда ребёнок родится… ему понадобятся не только имена. Ему понадобится… законность. Защита. Люциус приоткрыл один глаз. — К чему ты клонишь? Невилл сделал глубокий вдох. — Я клоню к тому, что… возможно, нам стоит подумать о браке. — Он произнёс это быстро, будто боясь, что его осудят. — Я знаю, что для тебя это просто бумага. Но для мира… для него… это будет иметь значение. Он будет Лонгботтом-Малфоем не только по крови, но и по закону. Люциус смотрел на него. На этого могучего, сильного мужчину, который мог одним ударом выбить зуб Северусу Снейпу, но сейчас робел, предлагая ему руку и сердце. — Брак, — протянул Люциус, и в его голосе зазвучал привычный лёгкий сарказм. — Ты хочешь сделать меня честной женщиной, Лонгботтом? Невилл покраснел, но не опустил глаз. — Я хочу сделать тебя своей семьёй. Официально. Перед всем магическим миром . Люциус медленно поднял руку и коснулся его щеки. — Ты и так моя семья, — тихо сказал он. И это было самое честное признание, на которое он был способен. — Но… я подумаю об этом. О твоём предложении. И впервые за долгие годы сама мысль о браке не вызывала в нём тоски и чувства ловушки. Она казалась… логичным продолжением. Ещё одним шагом в эту новую, пугающую и прекрасную реальность, которую ему подарил этот невозможный, нелепый и единственно правильный человек.