Принц и нищий

Леви засыпает, когда первые лучи зимнего солнца касаются его век. Он спит тревожно, ворочается, то и дело задевая Эрвина, по привычке отодвигается, но затем снова прижимается к нему спиной. Ему снится сон, он точно знает, что это сон, потому что наяву такого бы не произошло — пока не произошло. Он чувствует, как что-то касается его спины, но не вскакивает, доставая нож. Эрвин тяжело дышит ему в затылок, проводит руками по его телу, и с каждым движением Леви все больше чувствует его нетерпеливость. С кем-нибудь другим он бы испугался, ощетинился, избил бы его кулаками. С ним Леви забывает, что такое защита и осторожность, склоняется назад, навстречу ему. Он приподнимается, опираясь на руки, выгибает шею, давая рукам Эрвина коснуться кромки волос на шее. Эрвин проводит сквозь них пальцами так медленно, будто гладит шелк. Не то чтобы Леви знал, какой на ощущение шелк, но он может себе представить. У Эрвина возникает другое сравнение: — Они, как течение медленной реки, — шепчет он. — Гладкие, как струи, нежные, как мелкие волны. Леви становится тяжело дышать. Он все еще не оборачивается, боится, что если он повернет голову, то сон пропадет. Почему-то он знает, что нельзя оборачиваться. Эрвин прижимается к нему, и Леви чувствует, что ночных развлечений было явно недостаточно. Он обнимает Леви, целует в затылок. — Погладь меня, — шепчет Леви, кладет его ладонь себе на поясницу. Эрвин слушается, проводит пальцами по спине, ощупывая каждый позвонок. — Так я чувствую себя наиболее уязвимым, — говорит Леви. — Поэтому я хочу, чтобы ты трогал меня больше. Он чувствует затылком, как Эрвин улыбается, чувствует его дыхание на своей шее. От его нежности Леви становится неловко, будто на месте Леви должен быть кто-то другой. Будто Леви не заслуживает каждого его касания, будто их должен ощущать другой человек, более достойный, более подходящий для Эрвина. Ему хочется отодвинуться, сбежать, как всегда, но он заставляет себя остаться на месте. Эрвин тоже чувствует его сомнения и прижимается к нему крепче, берет за подбородок и поворачивает к себе. Он целует его слишком уверенно, его движения ощущаются так, словно он занимается этим целыми днями без перерыва. И Леви снова понимает, что это сон. Он не жалеет, что в реальности Эрвин ведет себя по-другому. Все это придет со временем, когда они узнают друг друга получше, и ночи станут более откровенными, и тела будут переплетаться так, что самому Леви станет стыдно. Леви хотел делать это медленно, словно запускал незнакомца на свою территорию. Давать ему доступ постепенно: поцелуи, касания тела, медленное обнажение. Но с Эрвином это произошло резко, словно ветер, врывающийся сквозь дыры в подземелье и сносящий все на своем пути. Он помнит признание Эрвина, как в тумане: что-то про выбор, что-то про Мари и неопределенность. Леви было все равно. Все, что он тогда хотел, — это закрыть его рот. Сейчас Леви является другой Эрвин — без сомнений, без угрызений совести, принадлежащий только ему. Происходит скачок во времени — и вот они уже лежат абсолютно голые, и Эрвин возвышается над ним, его бедра соприкасаются с бедрами Леви. Эрвин гладит его по щеке, шепчет что-то успокаивающее. Будто он здесь девственник, а не Эрвин. Леви закрывает глаза рукой, говорит сдавленным голосом: — Сделай меня другим. Сделай меня таким же, как ты. Леви бросает в дрожь от такого признания. Так вот чего он хочет: превратиться из крысы в прекрасного принца? Отчаянное желание, всего на одну ночь. Эрвин целует его в лоб, и превращение начинается: Леви чувствует его от кончиков пальцев на ногах до прядей на затылке. Тело загорается, из него исходит яркий свет, в котором тонет Эрвин, и остается только Леви. Он чувствует только касания Эрвина, а потом исчезают и они. Леви цепляется за пустоту, потерянный в свете. Он сидит один на троне, а Эрвин исчезает, оставляя за собой только свет. Такова плата за его желание. Его не покидает ощущение обреченности, словно сон — это все, что у него есть, что наяву никакого Эрвина нет, что он также исчез, как и во сне. Леви вскакивает с трона, бежит по широким ступеням — обнаженный, только что рожденный в новом облике. Он слышит эхо своих босых ног, больше никаких звуков не раздается в этом большом и пустом зале. Он добегает до дверей, распахивает их и видит Подземный город, как если бы он стоял на самой его высокой точке, докуда долетают только редкие птицы. Быть принцем — это обман, злая шутка. И поэтому он делает шаг вперед.

***

Он знает, что нужно уходить. Лучше было бы уйти сегодня вечером, когда в подземелье возвращается с работы народ, и смешаться с толпой, но разрешение Эрвина действует только один день. Может, надо было уйти вчера? Но тогда не было бы этой ночи. Леви смотрит на спящего Эрвина: гладкое лицо, закрытые глаза, все еще красные губы от поцелуев. Будить его не хочется, стоило бы ускользнуть из дома незамеченным, пока все еще спят. — Эй, — говорит Леви и трясет Эрвина за плечо. — Сказочке конец, пора провожать любовника под землю. Эрвин хмурится с закрытыми глазами, ворочается, не выражая никакого намерения вставать. — Подай мне часы. Они на столике, — сонно говорит он. — Те, которые я когда-то у тебя украл? Откуда ты знаешь, что они все еще лежат на месте? Эрвин открывает глаза. — Потому что навряд ли ты будешь что-то красть во второй раз. На это Леви нечего ответить. Он лениво встает, путаясь в складках одеяла, берет часы со столика и подает Эрвину. Тот стонет: — Да зачем тебе уходить в такую рань. Никто тебя не накажет, если ты опоздаешь на час или парочку. В разрешении ничего не написано про точное время. Леви это понимает. Но уйти нужно сейчас, пока еще не пришло страстное желание остаться здесь не на пару часов, а на несколько дней, а может и месяцев. Он подпинывает Эрвина, и тот сворачивается, притягивая ноги к груди. — У меня есть дела, хватит мне здесь прохлаждаться, — говорит он, сопровождая каждое слово пинком. Как же он мечтал сделать это несколько месяцев назад, и сейчас его желание исполнилось: Эрвин свернулся на полу, ноет и закрывается от него руками. — Сейчас, сейчас, — продолжает стонать Эрвин. Леви перестает его пинать, боясь угодить в лицо. Не нужно оправдывать свое происхождение и доказывать отцу Эрвина, что он вовсе не безобидный нищий из подземелья. Синяков он успеет ему наставить — совсем в других местах. Он решает дать Эрвину еще пару минут поспать, идет в ванную и тщательно умывается. Доведется ли ему еще проводить утро в такой уютной и чистой ванной комнате? Если можно было бы ее украсть, Леви давно бы это сделал. Он возвращается и в этот раз пинками добивается того, чтобы Эрвин встал. Эрвин собирается с недовольным лицом, путается в пуговицах рубашки, бродит от стены к стене, ища по всей комнате носки. Леви это приводит в ужас. Он взял с собой аж две смены. — Они же... вчерашние, — похоронным голосом говорит он. Эрвин смотрит на него с недоумением. — Я не буду сейчас вламываться в свою комнату. Не хочу будить Мари. Ничего страшного не случится, если я провожу тебя во вчерашних носках. Леви растерянно оглядывается по сторонам. — Но здесь же есть шкаф с одеждой... — Думаешь, я храню старые носки? Детские гольфы на меня не налезут, прости, — с насмешкой говорит Эрвин. Леви почти сдается. — Так и быть, я разрешу тебе проводить меня в несвежих носках. Почему ты не подумал об это вчера, можно же было... — Леви, мне кажется, хватит говорить о носках. У нас не так много осталось времени, — прерывает его Эрвин. Леви надувается, но больше ничего не говорит про белье Эрвина. В доме царит тишина: все еще спят, по скрипящей лестнице приходится спускаться на цыпочках. — Жаль, что ты не попрощаешься с отцом, — шепчет Эрвин. — Он из-за этого сильно расстроится. — Я уже сказал, что не останусь здесь еще на пару часов, — яростно шепчет в ответ Леви. Его так и подмывает сказать «Хватит меня уговаривать, мерзавец». — И Мари... Хотел бы я, чтобы ты застал ее не в таком ужасном состоянии. Может, когда она проснется... — продолжает Эрвин. — Она будет проклинать весь свет и ползать на корточках до туалета. Не думаю, что это будет подходящее время для бесед, — отрезает Леви. Эрвин вздыхает и сдается. Они выходят в трескучий и бодрящий морозец. Холод помогает мыслям Леви проясниться: нельзя долго мерзнуть, нужно быстро идти в подземелье. Вернется он, правда, не в теплый дом с огромным камином, а в промозглую комнату с минимумом мебели и вещей. Леви вспоминает свой полупустой шкаф: одна парадная рубашка и куча серо-черного тряпья. Они как раз проходят мимо магазина одежды: Леви заглядывается на манекены, одетые в бархатные костюмы, кафтаны с меховой оторочкой, с блестящими шляпами на деревянных головах. Он вздрагивает, но не от мороза, а от воспоминания: «У вас прекрасное модное чутье». Леви хмыкает. Бесполезный талант для подземелья. Эрвин внезапно останавливается, его лицо искажается какой-то непонятной эмоцией. Он машет рукой, и к ним с другого конца улицы подъезжает маленький экипаж. Леви даже не успевает ничего сказать: Эрвин что-то говорит извозчику и открывает дверь, жестом указывая Леви заходить внутрь. Леви подчиняется ему, как заколдованный, и шагает по ступенькам. Он никогда не ездил в карете. Внутри места как раз на пару человек: два узких мягких сиденья напротив друг друга, короткие подлокотники и даже небольшие откидные столики. Эрвин входит следом за ним, карета трогается. Леви ощущает мягкий толчок и слегка отклоняется назад. Он смотрит в окно: мимо проплывают витрины магазинов, заснеженные фасады домов и редкие прохожие, кутающиеся в шарфы и меховые накидки. Эрвин тоже тянется к окну, но совсем с другой целью: он беспардонно завешивает занавески, блокируя вид на улицу. — Тебе, что, глаза режет после вчерашней пьянки? — недовольным голосом спрашивает Леви. Эрвин ничего не отвечает, берет его ладони в свои и дует на пальцы, слегка касаясь их губами. Леви вздрагивает, но не отнимает руки. — Я не настолько замерз, — смущенно говорит он. Эрвин продолжает, аккуратно обдувая каждый палец, целует костяшки. — В следующий раз купим тебе перчатки, — улыбается он. Карета покачивается, раздается стук колес по булыжнику, дерево скрипит. Их подбрасывает на сиденьях и заносит на поворотах, но Эрвин не останавливается, крепко держит пальцы Леви в своих руках. В его поцелуях не чувствуется ничего развратного, только какая-то странная благодарность и желание успокоить. Никто раньше не целовал Леви так: нежно, безо всяких намерений перевести дело в постель, только спокойные касания. Как будто его руки — это святыня, которую надо беречь. Всю поездку они не произносят ни слова. Иногда их дергает из стороны в сторону, и Леви крепко вцепляется за руки Эрвина, словно боится упасть вниз сквозь карету и мостовую, прямо под землю. У входа в подземелья почти нет очереди — не привлекать внимание стражи и спрятаться некуда. Хотя, может, они и не посмотрят на голову, промелькнувшую у пояса и протягивающую им бумажку. Эрвин расплачивается с извозчиком, медлит, бросая взгляд на Леви. Он не знает, что отражается на его собственном лице, но что бы это ни было, оно вызывает у Эрвина беспокойство. — Я получу еще одно разрешение, как только смогу, — уверяет его Эрвин. Леви становится стыдно. Неужели за один день он настолько привык к поверхности, что ему не хочется возвращаться? Не хочется снова увидеть лица Ирмы и Эмиля, детей в Гнезде? Не хочется вернуться к своим привычным обязанностям? Ради одного человека, шмоток и побрякушек он почти готов полностью расстаться со своей прежней жизнью. Он никогда не позволял себе сосредотачиваться лишь на собственных желаниях, всегда был главой банды, ответственным за каждого из ее членов. И он таким останется, несмотря на все соблазны. Но в его душе зарождается надежда: может, когда-нибудь он сможет вывести их всех наружу, может, у него получится добиться хорошей жизни для каждого из них. Леви не любит прощаться. Он привык ускользать, не говоря ни слова, поворачиваться спиной, чтобы не видеть выражение лица того, кого он покидает. — Жду тебя... жду тебя через неделю, — сквозь силу выдавливает он. Эрвин улыбается. — Как бы я хотел отправиться сейчас вместе с тобой. Но дома меня ждут два пьяницы и расстроенный отец, — мрачно говорит он. — Меня ждет увлекательный день. Леви хмыкает. — Я вовремя смылся. Тебе придется открывать окна, чтобы не сдохнуть от запаха перегара. — Я к этому привычный, — отвечает Эрвин. — Отец у меня любит злоупотреблять алкоголем. — Могу его понять, — задумчиво говорит Леви. — С таким невыносимым сыном любой начнет бухать. Он даже не старается — глупое оскорбление выходит само по себе. Эрвин мягко отталкивает его назад. — Единственное, за что он будет меня ругать, так это за то, что я увел тебя так рано утром. — Так пусть он тоже приходит в подземелье, — выпаливает Леви, тут же жалея о своих словах. Приглашать кого-то в мрачное место, которое он называет домом, совсем не в его манере. Эрвин задумывается. — А ты прав. Я ни разу даже не думал его пригласить. Он постоянно такой занятой... Представляю, как он примчится с кучей товаров, которые буквально будут у него из рук сыпаться. И книг. На растопку, — посмеивается Эрвин. — Я заберу их все себе. Наконец-то создам библиотеку и буду жестко наказывать тех, кто крадет книги, — уверяет его Леви. — Смешно, — говорит Эрвин, — Вор будет наказывать воров. — Есть разные воры, — возражает ему Леви, немного краснея. — Я знаю. Ты мой благородный вор, — говорит Эрвин, касаясь его щеки. Леви испуганно оглядывается. Со стороны это, наверное, выглядит так, словно Эрвин смахнул снежинку. Но Леви все равно пугается. — Нисколько я не благородный, — серьезно отвечает Леви. — ты даже не представляешь, что я делал. Но я не собираюсь тебе рассказывать. Иначе ты никогда больше не придешь. — Мне все равно, — пожимает плечами Эрвин, но видно, что он немного напрягается. — Я видел, на что ты способен. И все равно решил остаться с тобой. Леви морщится. — Когда это ты начал выдавать такие банальные признания, — недовольно говорит Леви. В груди у него распространяется тепло. — Стоило один раз со мной переспать, и ты уже готов идти со мной на край света? Теперь наступает черед Эрвина испуганно оглядываться. — Никто меня не слышал, успокойся, — закатывает глаза Леви. — Сколько можно уже прощаться? Не надо напрягать охранников. Они и так начали за нами слишком пристально следить. Леви отходит и бросает на него прощальный взгляд. — Твой дружок запал на Мари, ты же это знаешь? Так что не мешай им вить любовное гнездышко. Эрвин широко распахивает глаза. — Как ты... Но Леви его уже поворачивается к нему спиной и идет в сторону ворот. Зачем он это сказал? Заставила ли его ревность, хотел ли он уколоть Эрвина перед своим уходом? Он не хотел опускаться до такой мелочности. Очередь в сторону подземелья небольшая, не сравнить с тем потоком, который выливается наружу. Леви встает за высоким мужчиной, по сравнению с которым он выглядит, как мелочь, которая может только пищать и пускать слюни. Леви хмурится. Ему еще есть куда расти, не стоит так переживать из-за роста в... сколько ему вообще лет? Четырнадцать? Пятнадцать? Через несколько лет он станет таким же высоким, как этот мужчина, и эта мысль его приободряет. Двое охранников неспешно проверяют пропуска, иногда задают вопросы о цели пребывания в подземелье. «Услуги по воровской деятельности», — так надо было бы честно ответить. Леви слегка ухмыляется. Очередь доходит до него. Леви достает из кармана аккуратно сложенное разрешение и протягивает его одному из охранников. Тот оглядывает бумажку, бросает взгляд на Леви и как-то нехорошо улыбается. — На работу ходил? — лениво спрашивает он. — Кого обслуживал? Леви холодеет. На языке вертится множество ответов, но ни один из них не гарантирует ему то, к обеду он не окажется в тюрьме. Поэтому Леви спокойно отвечает. — Я навещал друга. — Друга, говоришь? У тебя должно быть много друзей с таким смазливым личиком. Пальцы в кармане успокаивающе пробегают по лезвию ножа. Это всего лишь еще одно оскорбление, охранник на самом деле не знает, чем он занимался на поверхности. Но тот факт, что охранник почти угадал, вводит его в бешенство. «Шлюха, — шепчет ему жесткий мужской голос. — Прыгаешь из постели в постель. Сначала Эмиль, потом Эрвин, кто будет дальше?» — Не обращай на него внимания, — говорит другой охранник, хлопая Леви по плечу. Он вздрагивает он прикосновения. — Ему сегодня скучно. С утра, видишь ли, некого ловить, вот он к тебе и прицепился. — Помни, пацан, что проституция запрещена законом, — недовольно говорит первый охранник и возвращает ему разрешение. «Не удивлюсь, если сегодня вечером увижу тебя в борделе», — со злостью думает Леви, пряча разрешение в карман. Странно спускаться вниз, чувствовать смрад заводов и фабрик, понимая, что он идет домой. Свет за спиной постепенно сходит на нет, и Леви вспоминает сегодняшний сон. Двери за ним закрываются, и его не покидает ощущение, что упадет вниз, как подбитая птица. До Гнезда он добирается быстро, шныряет по переулкам, обходит группы людей, боясь, что его опознают по одному запаху — «этот был наверху, он развлекался и ел, как король». Леви фыркает. Тогда уж как принц. У Гнезда он осматривается, проверяя, что за домом никто не следит, по обеим сторонам от него не ошиваются никакие сомнительные личности. Но он замечает только печально шатающихся пьянчуг, все еще не пришедших в себя после разгульного субботнего вечера. Наконец-то он избавится от тяжелого рюкзака и выложит почти все подарки на стол. Он не знает, как их дарить, не чтобы это была славная традиция подземелья — вручать подарки в честь праздников. Здесь деньги тратили только на нужные вещи. Гнездо встречает его гомоном детей, которые столпились у порога, зная, что Леви вернется в этот день. Он лениво обходит их, осыпая конфетами и сладостями, как снегом, и те начинают драться и кричать, пытаясь захапать себе долю побольше. Леви останавливается перед дверью в кухню, переступает с ноги на ногу. Он не уверен, что Ирма и Эмиль будут здесь, но что-то ему подсказывает, что они тоже сидят за дверью в томительном ожидании. Только какое-то чувство собственного достоинства не дает им плясать у порога, ловя конфеты. Леви вздыхает, открывает дверь, и его встречает запах мясной похлебки. Ирма орудует у печи, раздается звон тарелок и ложек. Леви останавливается. Эмиль стоит у окна, смотрит на него почти извиняющимся взглядом, будто он виноват во всей этой кухонной кутерьме. Никто из детей не вьется вокруг Ирмы, они держатся от кухни подальше. Готовить Ирма не умеет, и об этом знают все, кроме Ирмы. Каждый раз все в Гнезде мучительно поедают ее кулинарные шедевры, и никто не решается ей сказать, что готовка — это не ее призвание. Ее еда получается то слишком жидкой, то слишком густой, то она не положит достаточно соли, то она пересолит так, что соль аж скрипит на зубах. Эмиль беззвучно шепчет «Прости». Наверное, он изо всех сил старался отобрать у Ирмы кастрюлю, но она не поддавалась, утверждая, что хочет приготовить еду для Леви сама. Может, сказать, что он не голодный? Он не завтракал, сразу же вытащил Эрвина на улицу, боясь, что просрочит свое пребывание наверху, и теперь жалеет, что не дождался, пока проснется отец Эрвина и приготовит поесть. Ирма оборачивается. — Ты вовремя, еда почти готова, — улыбается она. — Спасибо, — бормочет Леви. Ирма разливает похлебку по тарелкам, нарезает хлеб трясущимися руками. Леви становится ее жалко. Она так старается, и каждый раз выходит невкусная ерунда. Надо попросить Эмиля научить ее готовить: он в этом мастак, почти целый год проработал на кухне одной таверны. — Ну, рассказывай, — с волнением в голосе произносит Ирма, окуная ложку в тарелку. Эмиль все еще смотрит на Леви с каким-то виноватым видом. Только теперь он явно не относится к приготовлению пищи. Леви приподнимает брови, но решает пока ни о чем не расспрашивать. Он пересказывает все то, что произошло за вчерашний день, стараясь скрыть свои настоящие эмоции, заедает слова похлебкой, будничным тоном рассказывает про жизнь на поверхности. Он не хочет расстраивать их слишком красочными картинами — ведь неизвестно, попадут ли они когда-нибудь на поверхность или нет. Он достает из рюкзака подарки: Ирме он купил духи, Эмилю — кожаный кошелек. Они недоверчиво щупают гостинцы, будто ждут, что в любой момент они могут раствориться в их руках. — А теперь о важном, — говорит Леви, дожидаясь пока они перестанут глазеть на то, что он им подарил. — Эмиль, помнишь нашу первую встречу с Эрвином? Эмиль недовольно морщится. — Это когда мы расправились с тем ублюдком, который хотел покалечить невинную девчонку в доме правительства? — Да. Так вот отец этого ублюдка и натравил на нас полицию у Больших ворот. Он ждет возмущенные возгласы, ругань, но Ирма с Эмилем подозрительно молчат. — Леви... — начинает Ирма. — Нет уж, лучше я об этом расскажу, — перебивает ее Эмиль. — В общем, не ты один вчера проник на поверхность. Я решил, что составлю тебе компанию, пусть ты об этом и не узнаешь. — Что? — Леви вскакивает, чуть не роняя свою тарелку с похлебкой на пол. Десятки вопросов роятся в голове. Это похоже на предательство — как он мог проследовать за ним, ничего не сказав? Как у него получилось оказаться там, когда все остальные только мечтать об этом могут? — Не бойся, это не потому что я везде следую за тобой, как верный пес. У меня были свои мотивы, — на первый взгляд невозмутимо говорит Эмиль. Но Леви видит, что руки у него трясутся. Его боятся. Это хорошо. Значит, Эмиль не совсем отбился от рук. — Кому из стражников ты продался, чтобы заслужить такую возможность? — издевательски говорит Леви. — Он заглядывал тебе под повязку? Эмиля его слова не задевают. — У меня была жизнь до тебя, хоть ты и не хочешь ничего об этом знать. Поверь, я тогда был не только наркоманом, который гонится за новой дозой. За что ты меня сюда взял? Потому что я искусный вор, знающий город, как свои пять пальцев. Я стал им не за одно мгновение, были люди, которые научили меня, что нужно делать. Один из них остался передо мной должен, потому что я спас ему жизнь. Такое объяснение тебя устроит? Или мы сейчас будем сидеть и слушать рассказы про мое детство? Он произносит все это на одном дыхании, постепенно повышая голос. Шум за дверью затихает. — Давайте не смущать детей, — тихо произносит Ирма. — Им многим хватило ссор на всю жизнь. Леви садится. — Может, у тебя найдутся еще дружки, которым ты спас жизнь? Я бы не прочь еще раз сгонять на поверхность. — Мои дружки тебе для этого не нужны, — резко отвечает Эмиль. — Ах да, я еще свиделся с твоим любимым умником. Что, он тебе не говорил? Эмиль явно получается удовольствие от выражения лица Леви. — Кругом предатели, — ворчит Леви себе под нос. Ему хочется выйти и отправиться куда-нибудь далеко, на самый край города, спрятаться в одной из пещер. — А, то есть он тебе не рассказал? Я очень рад. На него можешь злиться, сколько хочешь. Он выглядит таким довольным, что Леви хочется ему врезать. И Эрвину тоже... Нет, почему-то он не может заставить себя злиться на Эрвина. — Ладно, я больше не буду строить из себя обиженную девочку, — холодно говорит Леви. — Перейдем к делу. Что ты там узнал? На лице Эмиля отражается разочарование. Он явно ожидал, что приступ злости Леви будет длиться дольше и будет направлен исключительно на его «любимого умника». — Ну, на тебя охотится отец этого ублюдка. Да, он устроил облаву у Больших ворот. И его очень интересует то, чем мы занимаемся с Рихтером. — И все? — В смысле все? — возмущается Эмиль. — Я и так это все знаю. — Откуда? Леви наслаждается моментом. Почему-то приятно знать, что вылазка Эмиля не принесла никаких плодов. Пусть знает, что лучше сначала координироваться с Леви прежде чем что-то предпринимать. — Мой умник рассказал, — объясняет Леви. — И что, он все это время молчал? — с подозрением в голосе говорит Эмиль. Леви пропускает его вопрос мимо ушей. — Теперь нам нужно понять, что с этим всем делать. Предельная осторожность, следим за всеми вокруг, узнаем все, что можно, из любых источников. — Ты отходишь от дел и залегаешь на дно, — подает голос Ирма. Они оба поворачиваются к ней. — Ни хрена, — отрезает Леви. — Я просто буду более осмотрительным. — Не думала, что ты такой безответственный, — качает головой Ирма. — Или ты настолько нам не доверяешь? Леви берет злость. — И что я по-вашему буду делать? Читать книжки у себя дома? — Разве умник регулярно не снабжает тебя литературой? — ядовито спрашивает Эмиль. — Завидуешь, что я умею читать книжки, а не только надписи на заборах? — усмехается Леви. — Надписи на заборах часто оказываются интереснее. — Хватит! — вскрикивает Ирма, ударяя ложкой по столу. Леви слышит писк за дверью. «Опять подслушивают, заразы, — раздражается он. — Какого черта мы вообще обсуждаем такие важные вопросы здесь?» — Рты свои позакрывали, — приказывает он. — Я на дно не залягу, вопрос закрыт. Все остальное обсудим в более подходящей обстановке. Эмиль и Ирма смотрят на него с укором. Он старается не замечать их взглядов, опускает глаза и продолжает есть похлебку, с трудом сдерживая желание вылить ее содержание на голову Эмилю.

***

К борделю он идет в ужасном настроении. Хочется броситься на кого-нибудь из пьянчуг у таверн и забрать у него бухло, пойти по улице, бесстыдно его распивая. Когда они стали только собачиться с Эмилем, как два заклятых врага? Неужели во всем виноват Эрвин? Эрвин... Еще сегодня утром они спали в обнимку, а теперь он слоняется по грязным улицам среди таких же грязных людей, которые дышат на него перегаром. Он заходит в свою маленькую квартирку, решая, что в бордель он пока не будет заглядывать. Конечно, опасно даже появляться в этом районе, когда на него ведется облава, но Леви настолько устал, что у него нет сил идти в потайные убежища. Он рискует, и ради чего? Чтобы просто спокойно поспать на своей кровати? Может, он хочет, чтобы его нашли и каким-то невероятным образом расправиться с похитителями за один присест? Он устал прятаться. Леви плюхается на кровать, и пыль взлетает, переливается в свете окна. Его охватывает отвращение, но он так устал, что просто лежит, следя за танцем пылинок, и мысли его плавают в воздухе, почти осязаемые. Это был странный день: все, что ему теперь хочется, — это ебаться, плакать и лежать на кровати, смотря в потолок. Слезы стекают на подушку, оставляют мокрые пятна. Он запускает руку в штаны, трогает себя, стонет, не зная, от чего — слез или возбуждения. Рука двигается, на штанах тоже остаются мокрые пятна. Таким красивым было начало дня: ему снится, что Эрвин гладит его волосы, говорит, что они похожи на течение реки, целует его руки в карете, и так гадко день заканчивается: он в своей пустой комнате, пялящийся на потолок, трогающий себя от отчаяния. Движения становятся более частыми, он спускает штаны, не обращая внимания на то, что он пачкает рубашку, не обращая внимания на то, как слезы застилают глаза. Слезы продолжают течь, и он все еще не понимает их происхождение. Он стыдится их: он не плакал, когда умерла его мать, не плакал, когда его покинул Кенни. Он не плакал, когда умирали его знакомые. Он вспоминает тени на стене, вспоминает стоны своей матери.  «Мне мало того, что было между нами», — внезапно думает он. Может, тот охранник был прав, и Леви — всего лишь жадная шлюха? Он хочет большего, чем то, что они делали в темной комнате, мечтает о том, как Эрвин в ярком свете будет возвышаться над ним, как Леви послушно раскроет ноги и как его пальцы вопьются в кожу на спине. Он знает, как это делать, он научит Эрвину всему, что нужно. Неслышный вздох щекочет ухо: — Я хотел тебя так давно. С тех пор, как ты оцарапал меня на ярмарке. Я помню ощущение твоих пальцев на моей губе. Помню, как стекала кровь, помню лезвие кинжала. Он вспоминает не только лицо Эрвина в ночи, он думает об их прощании, о том, как Эрвин жадно на него смотрел, будто у него отбирают любимую игрушку. Леви нравится эта жадность. Это лучше, чем грусть и тоска при расставании. Это обещание: мы встретимся, и я сделаю с тобой такие вещи, что прохожие будут молиться неизвестным богам. Им по пятнадцать лет. Конечно, они будут изнывать от желания, ждать следующей встречи не для благочестивых разговоров. Леви не знает, когда Эрвин начал его хотеть. Он знает только свои желания. Ему не сложно вспомнить первый раз, когда он захотел Эрвина: тогда, когда он оттолкнул его в борделе, когда первый раз назвал его по имени. Леви помнит этот шок, разливающийся по конечностям ужас: игра стала реальной. Это его кара за издевательства? Или неизбежность — подспудно он знал, что так произойдет с первой их встречи. Рука сжимается. Движения становятся более ритмичными, перед глазами стоит разъяренное лицо Эрвина. Леви лежит на полу, смотрит на него снизу вверх и продолжает двигать рукой. Он вспоминает свое падение, как доски пола впились в его лопатки. «Достаточно для того, чтобы ты считал меня злодеем?» — сказал тогда Эрвин. Леви было недостаточно: ему хотелось, чтобы Эрвин пнул его, отбросил в сторону, как паршивую собаку. Чтобы носом пошла кровь, чтобы на коже расцвели синяки. «Этого ты и заслуживаешь», — шепчет ему на ухо чей-то голос. Леви не узнает его — он взрослый, холодный и властный. Он похож на его собственный. Снова тени на стене, снова он сидит в шкафу. Его мать захлебывается стоном, мужчина хрипит, качаясь над ней. К горлу подступает привычная тошнота. Леви стонет, цепляется за лицо Эрвина — другое, нежное, за темноту комнаты его дома и их неловкие вздохи. Никаких теней, никаких животных звуков. И видение становится зыбким, тает под напором этих сцен, а потом совсем улетучивается, исчезает. Леви всхлипывает, тело сводит судорогой. Рука останавливается, ползет по животу, оставляя за собой мокрый след. Он чувствует себя вымотанным, словно он бежал весь день, — все его силы ушли на то, чтобы поплакать и подрочить. Веки становятся тяжелыми, тело замирает в странной позе. Влага засыхает на его животе. Он не хочет ее вытирать, хочет остаться грязным.

***

Леви просыпается посреди ночи от холода: он забыл укрыться, и теперь дрожь распространяется по телу холодными иголками. Он встает, умывается водой — такой ледяной, что зубы начинают стучать. Он одевается потеплее, заворачивается в плед и снова ложится, но сон не идет. За окном слышатся громкие голоса: в борделе и барах сейчас самые шумные часы. Леви вскакивает, озирается в поисках того, что можно было бы кинуть в окно, чтобы заткнуть орущих по все горло пьяных мужиков. Но дело тут явно не в них: раньше он умудрялся засыпать, даже если у него под ухом кого-то избивали. В последний год бессонница стала его постоянным спутником, все трещины на потолке были досконально изучены. Читать ему не хочется — слишком уж плохо он соображает для того, чтобы складывать слова в предложения. Он включает светильник, и комнату заливает теплый свет, но он не помогает Леви избавиться от мерзкого ощущения после сна. Ему снились мертвые животные: улицы были усыпаны их телами, Леви шел куда-то, продираясь сквозь запахи крови и испражнений. Но самое жуткое было в том, что некоторые животные не успевшие умереть, стонали человеческими голосами, и Леви узнавал их. Он начинает расхаживать по комнате, считая шаги и успокаивая себя отрешенными цифрами. Но слова Эрвина просачивается сквозь его ровный шаг: «Возле Больших ворот на тебя напали, потому что отец Ганса каким-то образом узнал о твоих делах и хотел тебя поймать. И забрать тот груз, который вы тогда пытались украсть». Он беспокоится не за себя. С самого детства в нем жило ощущение, что он сможет выпутаться из любой передряги, что он покрыт каким-то непробиваемым панцирем, который защищал его от любых покушений. Панцирь царапали, но никогда не наносили фатального вреда. Комната становится клеткой. Ему срочно надо выбраться куда-нибудь, даже если он просто будет бесцельно шляться по улицам. Леви надевает свою самую неприметную куртку с капюшоном, кладет в карман нож. Он быстро теряется среди пестрой публики баров — маленький и юркий. Прохожие горланят песни во все горло, раздается звон бутылок. Уличные музыканты стараются играть на все бабки — у них сегодня будет хороший улов. Но скоро ему надоедает тереться среди потных тел, и он сворачивает на пустую лицу, идет куда глаза глядят. Его ловят очень просто: две фигуры, сидящие на земле, вскакивают сзади и спереди. Те, кого он принял за обычных попрошаек. Леви выругивается. Он позволил себе отвлечься, ослабил внимание, витая в мыслях о вчерашнем дне. — Леви, — раздается голос сзади. Леви оборачивается. Со стороны соседней улицы выходит еще один человек. Леви узнает его голос: взволнованный и одновременно неуверенный. Мартин осторожно приближается, не отрывая взгляд от фигуры, стоящей перед ним. Он выглядит так, словно он в ужасе от своих сопровождающих. Леви может его понять: на лицах у них видны маски из костей — банда Людоедов. — В дом, — приказывает ему тот, кто стоит спереди. Леви кидает взгляд на дряхлую дверь справа, еле державшуюся на петлях. Решать надо быстро — бежать или остаться. Он не уверен, что справится с двумя Людоедами сразу: они известны своей ловкостью и быстротой реакции — ловят людей, как кур, потрошат их, оставляя только перья. Леви смотрит на испуганное лицо Мартина, зализанные волосы — прям как у Эрвина. «Успел прихорошиться перед встречей с бандитом», — зло усмехается про себя Леви. Но ухоженным он выглядит только на первый взгляд: Леви видит осунувшееся лицо, щетину, темные круги под глазами. — Пожалуйста, пойдем с нами, — устало говорит Мартин. — Я обещаю, что мы не причиним тебе вреда. — И с чего это мне тебе верить? Потому что ты врач и дал клятву не убивать своих пациентов? Кажется, этой фразой Леви задевает какую-то болезненную струну — Мартин вздрагивает, смотрит на него почти с укором. — Потому что людям, на которых я работаю, ты нужен живым, — просто говорит он. Леви против своей воли верит простоте этой фразы. Что-то в Мартине располагает к себе. Может, потому что он напоминает ему Эрвина? Леви поворачивается и следует за Людоедом в дом. Он ничего не видит в темноте, пока Мартин не зажигает лампу, но рассматривать в комнате абсолютно нечего: голые стены с погрызенными временем обоями, покосившийся стол с двумя стульями. Мартин приглашает его присесть, и Леви неохотно подчиняется. — Я знаю, что ты работаешь на Рихтера, — выпаливает Мартин. Леви замирает. Первые проблески понимания вспышкой возникают в голове: Рихтер — врач, Мартин тоже врач. Он вспоминает давний рассказ Рихтера о своих исследованиях: тогда он говорил про отбившегося от рук ученика, который посчитал деятельность Рихтера опасной. Леви решает не корчить дурачка и ничего не отрицать. — И что с того? Считаешь, что эта работа вредна для моего здоровья? Один из Людоедов усмехается. — Я уверен, что он не посвящает тебя в детали, не так ли? — раздраженно говорит Мартин. — Только заставляет возить товар? Леви молчит. Мартин попал в самое больное место — то, над чем Леви размышлял все эти месяцы. Что конкретно они перевозят? — Пару лет назад мы работали вместе на поверхности, — начинает рассказывать Мартин, не дожидаясь его ответа. — Я был его учеником и разделял его идеи, он был моим идеалом. Считал его разработки гениальными: помощь человечеству в борьбе с болезнями и укрепление тела — что тут может не понравиться? Но пациентам становилось плохо. Многие из них не выдерживали и становились неуправляемыми — ими руководила исключительно боль и злоба. Многие умирали. А Рихтер смотрел на это исключительно как на неизбежные ошибки. Я доложил на него начальству и его лишили должности и его так называемых лекарств. Но он нашел способ вернуть их — подкупил кого надо, использовал свое влияние. И теперь он хочет использовать свой яд на жителях Подземного города. Мартин переводит дыхание. — Скажи, хочешь ли ты работать с таким человеком? Леви по-прежнему молчит. Ему не хочется верить Мартину, не хочется признавать, что все это время он работал на злодея. — Я хочу, чтобы все разрешилось мирным путем. Пусть он отдаст свои разработки, и его не будут привлекать к ответственности, я обещаю. Такие опасные вещи... они должны быть в руках государства, — продолжает Мартин. — С каких это пор государство обращается за помощью к бандитам? — Леви кивает головой на Людоедов, стоящих у двери. Мартин немного краснеет. — Он сказал... сказал, что обычной полиции не хватит, чтобы тебя поймать. — Кто сказал? — Господин Кох. Леви не стоит удивляться. Он догадывался, что за этим стоит именно он. Насколько судьбоносной оказалась та встреча с Эрвином и его дружком — те плотно вошли в его жизнь, и теперь ему никак не разрубить эти путы. — Он говорит, что если исследования действительно окажутся опасными, то все разработки уничтожат. С ними не будут возиться и травить ими пациентов, как это делает Рихтер. — И ты ему веришь? — Я знаю, что будет лучше, если эти... лекарства окажутся в профессиональных руках множества людей, а не лишь одного самодура. Леви охватывает отчаяние. Он не знает, как поступить: все варианты кажутся безнадежными. Он уверен, что если лекарства Рихтера окажутся у Коха, то ничем хорошим это не закончится. Лекарства продолжат использовать на невинных людях, и Кох будет толкать товар на черном рынке. Единственный выход — это обмануть их обоих, и Рихтера, и Коха, уничтожить товар самому. — И если я соглашусь, то что мне нужно будет сделать? — медленно произносит Леви. Мартин почти подпрыгивает на стуле, на его лице отражается облегчение. — Тебе нужно выкрасть лекарства, когда я скажу. Тебя встретят люди господина Коха, и ты им все передашь. Леви недоверчиво на него смотрит. — Ты понимаешь, что я могу облажаться? Что меня поймают люди Рихтера, и все пойдет по пизде? Мартин морщится. Ему явно не нравится выбор слов Леви. — Разумеется, мы не дадим вам пойти на это одним. Вас будут сопровождать они, — он кивает головой на Людоедов. Леви ощетинивается. — Я не буду с ними работать. Он догадывается, что именно они виноваты в травме Ирмы, виноваты в том, что она постоянно прячет свое укушенное ухо, и, возможно, прячет еще множество шрамов под одеждой. Людоеды только усмехаются. Леви сомневается, что эти животные вообще способны говорить. — Леви, мы не можем тебе доверять, — говорит Мартин таким тоном, будто объясняет очевидные вещи неразумному ребенку. — Тогда почему бы не доверить все это дело Людоедам? — Потому что мы хотим, чтобы все прошло по-тихому и обошлось без кровопролития. Они будут стоять на страже и ждать вашего возвращения. Леви смотрит прямо перед собой на пыльный стол. Ему придется согласиться, чтобы ему поверили. — И, хочешь сказать, нас потом просто отпустят? — недоверчиво спрашивает Леви. — Я гарантирую, — утверждает Мартин. Леви хочется рассмеяться ему в лицо. — Ладно, — говорит он, и Мартин смотрит на него неверящим взглядом. — Не думал, что я так просто соглашусь? Твоя слезливая речь меня убедила. Я не хочу, чтобы жители подземелья умирали не понять от чего, только потому что один мудак решил провести на них свои испытания. Мартин откидывается на стуле. — Тогда я объясню тебе, как все будет происходить. Он посвящает Леви в детали, говорит, что они должны передавать товар по цепочке в соответствии с планом здания. Леви ошарашивает то, что они уже знают, где хранится товар. Значит, за ними следили давно, все разузнали об их деятельности. Как он мог быть таким невнимательным? Неужели он слишком стал слишком самоуверенным, поверил в то, что его банде все по плечу? В конце концов, они просто дети. После объяснений Мартина он встает, злобно оглядывает Людоедов в масках. Они поплатятся за то, что они сделали с Ирмой, в этом он уверен. И произойдет это скоро — через неделю в субботу. Ему придется пропустить встречу с Эрвином, и от этого в груди образуется огромная дыра. Мартин уходит вместе с Людоедами, бросая ему на прощание ободряющий взгляд. — Ты делаешь все правильно, — говорит он и скрывается за дверью. Леви хватается за стол, тяжело дышит, боясь упасть. Как он мог это все допустить? Ради денег, которые Рихтер исправно ему платил и за счет которых они наконец-то стали жить, как нормальные люди? Как он мог закрыть глаза на все признаки, что он занимается какой-то дрянью? Он ничем не отличается от бессовестных торговцев наркотой, которые отравляли жизнь стольким людям в подземелье. Он закрывает глаза. Еще не поздно все исправить. Рихтер еще не успел испытать свои препараты, и Леви сделает так, чтобы они исчезли навсегда. На улицах народ продолжает разгуливать в праздничном настроении, поздравлять друг друга с приближающимся новым годом, и Леви смотрит сквозь них, видя только искаженное лицо Эмиля со снятой повязкой и Ирму, прячущую покалеченное ухо за прядью. Он настолько увлекся Эрвином, что забыл о тех, кто были рядом с ним все это время, тем, которым он должен хорошую жизнь. Он поднимает голову, смотрит на тусклый шар фонаря, освещающий крыши домов. Там, вдалеке, его ждет только чернота потолка, никакого выхода. Принц пришел к нему всего на одну ночь, больше ему не позволено врываться в его покои. Сказка закончилась, началась взрослая жизнь.