Принц и нищий

Эрвин, пятнадцать лет спустя В его воспоминаниях та осень и зима растягиваются, кажутся бесконечно долгими. Эрвин любит запоминать все упорядоченно, хронологически, но то время возникает в памяти вспышками и неожиданными образами. Ткани, раскиданные по полу комнаты Мари. Щербатые кружки на столе в квартире Ричарда и маленькая спальня. Мишень и устремленная в нее стрела, родинка на щеке и блестящие пряди волос. Теплые вечера на кухне рядом с отцом, запахи выпечки и табака. Школьные занятия: Мари оборачивается, улыбаясь, ее локоны оказываются на ладонях Эрвина. Прохлада фонтана и танцы на площади, гомон кафе, в котором он справлял свой день рождения. И, конечно же, подземелье. Но спускаться туда он не может даже в своих воспоминаниях. Он бродит по Митре, когда приезжает сюда в командировки, вспоминает круговерть листьев и лужи, вспоминает серое небо и дожди, но боится опускаться ниже, в глубины земли. Когда образы все-таки прорываются из его памяти, то выглядят гораздо более смазанными, чем те, которые возникают у Эрвина, когда он думает о Митре пятнадцатилетней давности. Он видит только очертания прошлого в свете тусклых фонарей Подземного города, чувствует почти призрачные запахи. Эрвин помнит свою первую мысль о катакомбах — смрад и мрак, но сейчас вспоминается совсем другое: запах чистоты и мыла. Иногда ему кажется, что он не может вспомнить лицо того, кому принадлежал этот запах чистоты. Он не позволяет себе воскресить в памяти черты — тогда внутри него что-то точно сломается. Он боится обернуться, как и всегда. Он тонет в документах, перемежающимися ужасами экспедиций, не знает, вернется ли домой, а когда возвращается, то хочет снова поехать обратно, навстречу опасности. Он не мыслит свою жизнь без постоянного страха. Он знает, ради чего он работает, знает, что он делает для человечества, но иногда ему хочется вернуться в те времена, когда единственное, о чем он беспокоился, — это как бы не попасть в кружок вышивки Мари. Сейчас его голова занята лишь одним — решением начальства не расформировать разведкорпус. Он вылизывает им ботинки, убеждает их в пользе экспедиций на благо человечества, почти в шаге от того, чтобы начать подделывать статистику. Но они убеждены, что разведчики только прожирают государственный бюджет и не приносят никакой выгоды. Ему нужно срочное подтверждение способности разведкорпуса добывать важные сведения, чтобы заткнуть начальство. Ему нужно показать, что они продвигаются вперед, что они способные и умелые. Шадис почти бесполезен в этом деле. Кажется, что он уже смирился с их участью и готовит манатки, чтобы уйти на пенсию. Поэтому вся эта задача ложится на плечи Эрвина. Сколько он сопротивлялся принимать разработанный Эрвином строй дальнего построения — и ради чего? Ему не нравилось, что этот план был разработан не им самим? Эрвин не мог понять, но вздохнул с облегчением, когда главнокомандующий все-таки решил адаптировать его идеи. Сегодня он собирается на званый ужин у министра экономики, его опять ждет вечер подлизываний и лести. Эрвин тяжело вздыхает. Ему не нравится, насколько ловко у него получается угодничать и осыпать комплиментами всех вышестоящих лиц. Это не тот талант, которым стоит гордиться. Предполагается, что он пойдет на банкет с парой, но он никогда никого не зовет, приходит в одиночестве и разочаровывает придворных дам отсутствием возможности посплетничать. У него нет времени на отношения. Но временами потребности дают о себе знать. Эрвин привык относиться к этому спокойно. Иногда эти порывы вызывали раздражение, прерывали ход его мыслей и мешали работе. Эрвин старается разбираться с ними по-простому, как с нуждами, которые нужно периодически удовлетворять: забегать в кафе, когда голоден, принимать душ, когда становится жарко. Места для знакомства в Митре он старался избегать: такие дела лучше делать на стороне, а не в городе, где тебя слишком хорошо знают. На выходные он выезжал в другие города и искал девушку в придорожных тавернах. В бордели он наведывался редко, что-то постоянно мешало ему, заставляло его тяжело дышать, когда он смотрел на яркие вывески с красными фонарями. Иногда его мучили другие потребности. Он находил бары на окраинах, где собирались мужчины не самого желательного для общества пошиба и искал кого-то... старался найти худых мужчин с волосами цвета вороного крыла. Он пытался не думать о своем выборе, объяснял это странными вкусами. Но внутри начинало что-то копошиться, что-то горькое и болезненное. Эрвин стоит перед зеркалом, поправляет галстук боло, проводит рукой по зализанным назад волосам. Непривычно видеть себя в штатском, он слишком привык к униформе. Лицо с высокими скулами, ярко-голубые глаза, холодная улыбка. Он вырос привлекательным, и это играет роль в его заигрываниях с начальством. Жены чиновников заглядывались на него, убеждали своих мужей поддержать красивого лейтенанта. Он целовал им руки, поддерживал светскую беседу, аккуратно пил вино, зная свою слабость к алкоголю. Не нужно, чтобы с его губ срывались нежелательные слова, чтобы он высказал все, что на самом деле думает об их гадкой когорте. Эрвин выходит из своей маленькой квартирки в Митре, садится в экипаж и едет в самый центр города. Особняк, в котором проходит званый ужин, выглядит смешно: пышный, весь в позолоте и украшениях, со стороны он похож на огромный торт. Он платит извозчику, показывает охранникам свое приглашение и входит внутрь, где его встречают разряженные лакеи и официанты с подносами, полными напитков и закусок на любой вкус. Его тут же забирает к себе верховный судья — дородный мужчина с клочковатой бородой, представляет его своей юной невесте. Она выглядит совсем девочкой — маленькая и испуганная. — Как прошла ваша последняя экспедиция? — спрашивает судья с притворным любопытством. Эрвин делает глоток. — Боюсь, что вашей невесте не понравятся жестокие подробности моей работы, — говорит он, покачивая головой. — Ох, вы правы, я совсем об этом не подумал, — рассеянно отвечает судья. К ним подходит министр экономики — организатор званого ужина. — Услышал обрывки вашего разговора и решил подойти. Господин Смит, вы совсем не докладываете нам о дезертирах, неужели у вас их совсем нет? — спрашивает он после того, как жмет руку Эрвину. Эрвин застывает. Он никогда не преследовал тех, кто сбегал, считал их слабаками, не нужными на военной службе. Но, с другой стороны, он понимал их чувства: после ужасов, увиденных за пределами стен, сложно вернуться туда снова. — Разведчики верны своей цели, — ложь легко соскальзывает с его языка. Пусть министр слышит это, думает, что в их строе нет предателей. Так будет проще выбить финансирование. — Вот как. Меня радует, что вы так готовите их, что они даже и не думают оставлять службу, несмотря на кошмары, которые они, предположительно, видят за стеной. «Предположительно». Эрвин только улыбается. — Мы берем только тех, кто готов отдать свои сердца. Он не может сказать, что они отбирают только самых лучших. Самых лучших забирает к себе военная полиция. Только он вспоминает о полицейских, как в конце зала видит знакомый силуэт. Сердце начинает предательски биться, как сумасшедшее. Даже после стольких лет он не может просто так на нее смотреть. Сбежать бы сейчас, оставить всех этих вылизанных богачей и скрыться в уютной пустоте квартиры. Он видит ее редко, раз в полгода-год, но каждый раз, когда он с ней встречается, оставляет за собой такие пронзительные чувства, что потом Эрвин отходит от них неделями. Найл стоит рядом с ней, болтает с кем-то из казначейства. У него, конечно, не возникает проблем обеспечивать себя неограниченными денежными ресурсами для полиции. Найл замечает его взгляд, Эрвин не успевает отвернуться. Он кивает чиновнику из казначейства, пробирается сквозь толпу, держа ее за руку. Почему каждый раз он вынуждает Эрвина проходить через эти муки? Они могли бы делать вид, что друг друга не знают. Но сегодня так сделать не получится — Мари тоже заметила его, тоже рвется к нему, чтобы поговорить. И пока они идут, аккуратно обходя группки разодетых в пух и прах людей, он вспоминает их последнюю встречу, когда все еще было хорошо.

***

Эрвин, пятнадцать лет назад Эрвин засыпает, как только возвращается домой. Он спит, пока в комнату не приходит отец и ласково будит его, принося с собой запахи из кухни. — А где Леви? — расстроенно спрашивает он. — Сбежал к себе в подземелье, — сонным голосом отвечает Эрвин. — Мы же выпишем ему еще одно разрешение? И его друзьям? Он знает, что требует слишком много. У отца не то чтобы много связей в правительстве, чтобы провернуть такой трюк, но Эрвин не перестает надеяться. — Я надеюсь, что у меня получится. Мне очень понравился этот юноша. Такой вежливый и образованный. Эрвину хочется фыркнуть. — Да, он отличается от других жителей подземелья, — с теплой улыбкой говорит Эрвин. — Вставай, пора завтракать, — подгоняет его отец и выходит из комнаты. Эрвин потягивается, резко поднимается, проверяя, что он действительно убрал одеяло и подушки с пола. Но иначе отец начал задавать ему вопросы, возмущаться, почему он позволил Леви спать на полу. Эрвин прижимается к простыням, вдыхает запахи прошлой ночи. Он не верит, что это произошло, что Леви лежал рядом, проводил руками по его телу, сжимал губы, чтобы не закричать. Он ожидает чувство стыда — то, которое всегда возникало после его развлечений с Ричардом. Но этого чувства нет, есть только нежность и желание повторить все, что произошло. Он слышит громкий стон за стеной. Так скулит одинокая собака, оставленная хозяином, но Эрвин знает, что это Мари. «Меня ждет интересное утро», — думает он. Он спускается вниз, зевая и потягиваясь, идет на кухню, где он видит понурого Найла, сидящего за столом. Отец орудует возле плиты, готовит блинчики. — Доброе утро, — говорит Эрвин. Найл бормочет что-то в ответ. Кажется, ему становится плохо только от того, что он раскрывает рот. Запахи еды ему явно не помогают прийти в себя. Эрвин садится напротив Найла, предлагает ему чай, но тот отказывается. — Зря ты так, Найл, — цокает отец. — Это особый чай, я готовлю его каждый раз, когда перепиваю. Хорошо помогает. Найл недоверчиво смотрит на чайник, протягивает руку и осторожно наливает себе чай. Он дымится над кружкой, источая горьковатый аромат. Со стороны лестницы слышатся неуклюжие шаги: Мари ругается, спотыкаясь о ступеньки. Отец посмеивается, переворачивая очередной блинчик. Найл поспешно опустошает кружку и тянется за добавкой. Она спускается медленно, тихо постанывает, шлепая босыми ногами по гладким ступеням. Эрвин поворачивает голову. Его встречает воронье гнездо из рыжих волос в ярко-голубой пижаме — пижама ей большая, штанины волочатся по полу, рукава полностью скрывают руки. — Ты же не против? — смущенно говорит Мари, указывая пальцем на пижаму. — Нашла у тебя в шкафу. Видно, что ей неловко: она, такая важная леди, предстает перед всеми в обвисшей пижаме и с растрепанными волосами. В высшем обществе, для которого готовят Мари ее родители, такое поведение и вид считается недопустимыми. — Вовсе нет, — отвечает Эрвин. — Выглядишь ты, правда, как бродяжка. Мари делает резкий шаг вперед, оглядываясь по сторонам в поисках предмета, который можно кинуть в Эрвина, но сразу же останавливается, хватаясь за голову и охая. — Эрвин, зачем ты оскорбляешь бедную девочку? — журит его отец, помахивая ложкой. Мари, наверное, была бы не против забрать у него ложку и наставить Эрвину синяков в самых разных местах. Мари плетется через комнату, все еще держась за голову. Найл бросает на Эрвина нехороший взгляд, прихлебывая чай, но тот делает вид, что его не заметил. Мари садится рядом с Эрвином, складывает ему голову на плечо. От нее все еще пахнет лавандовыми духами — такой успокаивающий и приятный запах. Найл меняется в лице, когда видит эту картину. Эрвин реагирует на это спокойно — он уже попрощался с ней вчера, когда коснулся Леви, когда сказал ему, что больше не хочет никого обманывать. Но как сказать об этом Мари? Поймет ли она его без слов? Нечестно оставлять ее в недоумении, начать избегать, относиться к ней холодно, избегая ее прикосновений. Он осторожно поднимает руку и поглаживает ее по волосам, желая вложить в эти касания все, что он хочет сказать. Но Мари может его неправильно понять, может подумать, что он относится к ней, не как к близкой подруге. Эрвин все равно не может удержаться. Он прощается с ней, последний раз гладит ее по кудрявым волосам, вдыхает ее аромат, чувствует тяжесть ее головы на своем плече. Найл старается на это не смотреть, усиленно пьет чай — кажется, выдул уже целый чайник. «Твой дружок запал на Мари, ты же это знаешь? Так что не мешай им вить любовное гнездышко». Эрвин недоверчиво смотрит на Найла. Судя по его поведению, Леви оказался прав. На Эрвина нападает какое-то нехорошее озорное настроение. Он склоняет голову к Мари и целует ее в макушку, обнимает ее, слегка притягивая к себе. Что случилось с «я прощаюсь с ней навсегда»? Неужели он как собака на сене — не желает встречаться с Мари и не дает друг другу шанс? Но осколки чувств Мари все еще впиваются в него изнутри, и пройдет время, пока он вынет каждый из них, пока заживут ранки. Мари прижимается к нему, зевает, кладя руку ему на колено. Найл закашливается. «Во что я только что себя втянул?» — в отчаянии думает Эрвин, нервно поглядывая на отца, одним взглядом пытается заставить его обернуться и разбить эту атмосферу недопонимания. Отец каким-то образом его слушается. — Ну что, негодники, расплачивайтесь за то, что вчера вели себя не как приличные дети, — слишком громко говорит отец. Найл и Мари морщатся. — Вы не будете нас ругать? — спрашивает Мари. — Надо бы, но дело в том, что я слишком понимающий человек, — улыбается отец. — Особенно в вопросах алкоголя, — добавляет он. — Такое лучше не говорить при учениках, — возмущается Эрвин. — Как ты, по-твоему, выглядишь после таких слов? Учитель-алкоголик, не способный держать в руках даже кусочек мела. — Я с пониманием отношусь к детям, они с пониманием относятся ко мне, — пожимает плечами отец. — А что насчет их родителей? — хмурится Эрвин. — Родителям об этом знать необязательно, — отвечает Мари за его отца. — Привычки господина Смита совсем не влияют на его преподавание. Она гневно оглядывает Эрвина, кидает взгляд на Найла, прося о помощи. — Я... согласен. Наш наставник, Стефан, иногда пьет даже во время уроков, но все равно хорошо преподает, — поспешно говорит он, желая угодить Мари, но вызывает этим лишь негодование отца Эрвина. — Как?! Прямо на уроках? Ох, устрою я ему, когда он следующий раз приедет в Митру, — негодует отец. Эрвин посмеивается. Бедный Стефан даже не знает, что его ждет. — Налетайте, — говорит отец, раскладывая блинчики по тарелкам. Мари отрешенно смотрит на еду, не делая никаких движений. — Выпей чайку, — робко предлагает ей Найл. — Тебе станет легче. Он наливает чай, руки у него трясутся. Но Мари этого как будто не замечает, радостно принимает у него кружку. Вскоре ей становится легче, и она вслед за всеми начинает есть. — Наверное, мне стоит сходить к твоим родителям, Мари, и сказать, что ты останешься у нас еще на одну ночь, — предлагает отец. — Думаю, что ты сейчас не в состоянии возвращаться домой. Да и представляю, какую взбучку тебе устроят, если поймут, что ты напилась... Уверен, что мне удастся их убедить: скажу, что позанимаюсь с тобой историей. Твои оценки как раз оставляются желать лучшего, — строгим голосом говорит он. Мари сжимается под его взглядом. — Спасибо вам, господин Смит, — растерянно благодарит его она. — Ты тоже можешь остаться, Найл, если тебе срочно никуда не надо идти, — обращается к нему отец. Блинчик на вилке Найла почти падает к нему на колени, так он вздрагивает. — Я... с радостью, — с волнением отвечает он. — Ну и договорились. Проведете день у нас, — улыбается отец. Они неспешно завтракают, переговариваясь о всяких пустяках. Найлу с Мари на глазах становится лучше. Вскоре отец Эрвина отправляется к родителям Мари, и они остаются дома одни. — Что будем делать? — спрашивает Мари, плюхаясь в кресло и задирая ноги. Пижама опускается до ее колен. Эрвин бросает взгляд на Найла. Бедолага даже не пытается скрыть свое выражение лица: смущение и одновременно любопытство. — Можем поиграть в карты, — предлагает Найл. — Ну уж нет, вы меня разом обыграете, — дуется Эрвин. — А что, мы должны делать только то, что ты хочешь? — игривым голосом говорит Мари. — Это мой дом. Мари кидает в него подушку. — Может, мы сделаем что-нибудь полезное, — вмешивается Найл. — Например, приберемся... — Я против, — в один голос произносят Эрвин и Мари. Найл вздыхает. — Ну тогда... Как насчет поиграть в «Двадцать вопросов»? — Что это? — опять в один голос спрашивают Эрвин и Мари. — Это игра, в которой один загадывает слово, а другой должен догадаться о том, что загадал первый, за двадцать вопросов. — Звучит весело, — говорит Мари. Эрвин с Найлом приносят из кухни кружки с чаем, рассаживаются вокруг Мари, которая продолжает лежать на кресле с поднятыми вверх ногами. Эрвин рассматривает ее кожу теплого цвета, аккуратные пальцы и голые пятки. Он ждет, что в груди что-то встрепенется, но ничего не происходит. Что бы он отдал, чтобы увидеть эту картину буквально пару дней назад, а сейчас он почти равнодушно смотрит на обнаженную кожу, скользит по ней взглядом, ничего не испытывая. Еще вчера они танцевали вместе, и он мечтал оказаться с ней наедине. Неужели одна ночь с Леви вылечила его от увлечения Мари? Они начинают играть. Мари загадывает швейные и театральные термины, Эрвин — исторических личностей, а Найл загадывает все подряд, поэтому его слова угадывать сложнее всего — никогда не знаешь, что ему придет в голову в следующий раз. Эрвину и Мари часто не хватает двадцати вопросов, чтобы угадать слово Найла. Найл в который раз обыгрывает их, и Эрвин начинает раздражаться. Проигрыши он всегда воспринимает слишком близко к сердцу, даже в какой-то ерундовой игре. Снова приходит время Эрвина угадывать слово Найла. — Это человек? — спрашивает Эрвин. — Да. — Девушка? — Да, — говорит Найл, внезапно краснея. Эрвин начинает о чем-то догадываться. — Красивая? Найл прикусывает губу, будто пытается сдержать то, что рвется наружу, но не выдерживает. — Да, — тихо отвечает он. — Что же спросить дальше... — Эрвин притворяется, что не понимает, о ком идет речь. — Ты ее знаешь? — Да. — Я ее знаю? — Да. Мари поднимается в кресле. — Ничего себе, как быстро идет дело, — говорит она, хлопая Эрвину. — Дай мне еще подумать, — Эрвин кидает задумчивый взгляд на Найла. — У нее, случаем, не рыжие волосы? Мари замирает. Найл молчит, изо всех сил стараясь держать лицо. — Д-да. — Какие удачные вопросы я задаю, — радостно говорит Эрвин. — А, я знаю, что спросить: тебе нравится эта девушка? Он не знает, почему ему так хочется поддразнивать Найла. Это жестоко, несправедливо — заставлять его признаваться прямо здесь, прямо сейчас, когда они всего лишь играют в игру. — Я думаю, на сегодня хватит. Я забыл, кого загадал, — несчастным голосом говорит Найл, краснея до ушей. — Пойду налью еще чаю. Он пулей вылетает из комнаты — навыки разведчика тут пригождаются. Мари молчит. Она садится прямо, прикрывая ноги пледом. — Тебе обязательно все портить? — говорит она с тихой яростью в голосе. — Я... — Прекрати, — мотает головой она. — Если ты... Мари замолкает на полуслове и мотает головой. На ее лице на одно мгновение отражается мука. — Неважно, — говорит она. Найл возвращается с чаем, собирается что-то сказать, как открывается входная дверь, и в дом входит отец, избавляя их от необходимости вести неловкий разговор. — Все прошло хорошо, Мари, — сообщает он, снимая пальто. — Твои родители разрешили остаться у нас еще на ночь. Передали мне вещи, чтобы ты переоделась. Мари бросается к нему, хватая сверток, бормочет «Спасибо» и убегает наверх, путаясь в длинных штанах пижамы. Отец поднимает бровь, оглядывая мальчиков. — Когда мы приступим к занятиям историей? — поспешно спрашивает Эрвин. — Ближе к вечеру. Вы, думаю, захотите еще отдохнуть и поразвлечься, — улыбается отец. Эрвин внутренне стонет. Он бы предпочел, чтобы они сейчас пошли в кабинет отца и расселись вокруг его стола, забыв обо всем, что случилось и углубившись в его лекции. Как ему разрешить сложившуюся ситуацию? Не расходится же по разным комнатам? Мари спускается вниз, одетая в скромное платье вишневого цвета — Эрвин уверен, что она сама себе его сшила. Найл боится поднять взгляд, смотрит себе под ноги, все еще по-дурацки держа чайник. — Как насчет снежков? — беспомощно предлагает Эрвин. Сейчас они скажут, что не захотят с ним ни во что играть, уйдут наверх и... Почему он так боится воображать то, что произойдет с ними наедине? Они сядут друг напротив друга, неловко улыбнутся и будут сидеть, пытаясь завести разговор, а потом Мари возьмет Найла за руку. Почему-то Эрвин уверен, что это будет Мари. От этих мыслей ему становится нехорошо. Неужели он не может отпустить Мари даже после прощания с ней? Чувства не могут пройти за одну ночь, в этом Эрвин уверен. Их осколки все еще ранят, зудят в сердце, и он будет ждать, пока они не растворятся окончательно, погребенные под другими чувствами. Пока он не может вообразить ее с Найлом. Да и вообще, с чего он решил, что они будут вместе? Если Мари нравится Эрвин, то с какой стати ей будет нравиться Найл? Стеснительный, робкий — не в пример Эрвину, который всегда уверен в себе. От этих мыслей Эрвину становится еще хуже. Как он может так думать о Найле, сравнивать его с собой, выставляя свое превосходство? Ревность доводит его до таких крайностей. Он вспоминает Леви, его касания и вздохи. «Мне нравится, что ты полон противоречий» — так он сказал вчера. «Это часть меня, часть, которая нравится Леви», — убеждает он себя. Он принимает Эрвина даже с его недостатками, даже с его неспособностью отпустить Мари сразу же после признания Леви. Он намного более взрослый в плане чувств, чем Эрвин, и он может понять его сомнения, его ревность. Будет ли он так ревновать Леви к каждому встречному? К Эмилю? «Леви не какой-то приз, за который мы боролись». Да, Леви не приз, а Мари — не старая игрушка, с которой Эрвин никак не может расстаться. — Я за, — говорит Мари. — Я тоже, — вторит ей Найл. Эрвин выдыхает. Значит, он еще не исключен из их круга, значит, он все еще может с ними общаться. Они одеваются и выходят во двор. Сегодня снежный день — все те дорожки, которые они с Леви чистили вчера, полностью завалило, поэтому сначала они общими усилиями очищают двор, а потом Мари без предупреждения начинает кидаться снежками. Она делает это настолько успешно, что вскоре Эрвин оказывается облепленным снегом с головы до ног. Найл не особо отстает: быстрота реакции позволяет ему лавировать между снарядами Эрвина и Мари, а кидает снежки он со скоростью пули. Опять тренировки разведчиков пригождаются, дают ему преимущество. Эрвин оказываются хуже всех, несмотря на все старания: под конец он оказывается полностью мокрым, по лицу стекают холодные капли. — Я сдаюсь, — кричит он, поднимая руки. Найл останавливается, а Мари продолжает закидывать его снегом. — Я же сказал, что сдаюсь! — А я не собираюсь уважать военные законы! — кричит она в ответ. — Я твой командир, — внезапно говорит Эрвин. — И ты будешь мне подчиняться. Мари на секунду замирает с комком снега в руке. — С какой это стати? Кто тебя объявил командиром? — она быстро приходит в себя и начинает возмущаться. — Чей дом, тот и командир! — выкрикивает Эрвин, уворачиваясь от очередного снежка. — Эрвин прав, — посмеивается Найл. — Нам лучше его слушаться, а то выгонит. — Ну и пусть выгоняет, я не собираюсь оставаться с таким самодуром, — с важным видом говорит Мари, выходя из-за сугроба. — Вам положено наказание, рядовая Мари. Целый час без горячего чая и конфет! — приказывает Эрвин. Мари фыркает. — Вот уж наказал, так наказал. Найл смеется. — Нам бы такие наказания. Эрвин чувствует, что та неловкость, которая была между ними после той игры, испарилась, как снег на коже. Они отомстили Эрвину, так что это он здесь тот, кому положено наказание за проигрыш. Но вслух он этого говорить не будет. Они заходят в дом, падают на кресла, согревают замерзшие руки горячими кружками. Эрвин начинает чихать, и Найл с Мари хлопочут вокруг него, заворачивая в одеяла почти с головой, извиняются за то, что так закидали его снегом. Эрвин принимают их извинения с важностью короля, которому кланяются нерадивые поданные. Наступает время обеда, и они с радостью помогают отцу Эрвина в приготовлении пищи. В этот раз отец Эрвина готовит мясной суп, и вскоре дом заполняется ароматом приправ и бульона. Они неспешно едят, расспрашивая Найла о жизни в кадетском корпусе. Эрвин видит, что тот наконец-то чувствует себя в своей тарелке, с удовольствием рассказывает о занятиях, своих сокурсниках и распорядке дня. После обеда они все-таки начинают играть в карты, и Эрвин опять с позором проигрывает. «Сегодня не мой день», — мрачно думает он. Зато у Мари с Найлом поднимается настроение: они подшучивают над Эрвином и смеются, в то время как Эрвин угрюмо отвечает на все их подколки. «Смогу ли я смириться с тем, что Мари начнет встречаться с другим? — размышляет он, не отрывая взгляда от болтающих Найла и Мари. — Не буду же я ставить им палки в колеса?» Но с каждым моментом ему становится легче, ревность потихоньку иссякает, оставляя за собой только легкую грусть. Дневной свет потихоньку угасает, превращаясь в холодный синий. Их следы в саду уже давно занесло снегом. Эрвин смотрит в окно, наблюдает за падающими снежинками и думает о предстоящей встрече с Леви. Он не может предсказать, что произойдет, и эта неопределенность его не пугает, как раньше. Он не обязан планировать каждый свой шаг, предугадывать все, что случится. Пусть будет, что будет. Мари выводит его из размышлений, подходя к нему сзади и кладя руки на плечи. Он вздрагивает. Куда делось его хваленое спокойствие? Он предпочел бы, чтобы она больше его не касалась. Или не касалась его до тех пор, пока он не придет в себя и избавится ото всех чувств к ней. — Пришло время позаниматься с твоим отцом, — говорит она. — С какой это стати ты так рвешься позаниматься? Неужели в тебе проснулось желание учиться? — с сомнением в голосе спрашивает Эрвин. Она ставит ему подзатыльник. — Спокойнее заниматься, когда за тобой не наблюдает весь класс. Вдобавок, мне интересно позаниматься с Найлом. Опять укол в груди, опять смятение. «Оно пройдет», — уверяет себя Эрвин. Они поднимаются на второй этаж, принося с собой стулья, и рассаживаются в кабинете отца. — Найл, ты не против, если мы повторим тему про правление Вильгельма? — спрашивает отец, надевая очки. Найл смущается. — Нет... но я не особо силен в истории, нам ее не то чтобы усиленно преподают. — Ничего страшного. Я могу похвастаться тем, что любую тему делаю интересной и запоминающейся, — улыбается отец и приступает к лекции. Он показывает им карты, на которых изображены переселения народов почти сто лет назад и миниатюры сохранившихся картин художников, рассказывает об обыденной жизни людей того времени и военных конфликтах. Найл и Мари с интересом слушают, а Эрвин наблюдает за ними. Сам он слушает вполуха, потому что знает эту тему. Найл то и дело поглядывает на Мари, но она на него не смотрит, увлеченная рассказом отца. Эрвина это радует. Он не выдержал бы их смущенных переглядываний. Отец заканчивает рассказ, начинает задавать вопросы. Найл чешет голову, откровенно признавая, что многого не запомнил. Мари же с готовностью отвечает, и отец хвалит ее, побуждает с таким же вниманием относиться к его лекциям в школе. Эрвина он даже не думает спрашивать — знает, что тот безукоризненно ответит на любой его вопрос. Сумерки захватывают всю территорию улиц, за окном становится совсем темно. Найл и Мари поглядывают на часы, и на их лицах отражается грусть. Эрвин тоже не хочет с ними прощаться, хочет, чтобы они остались еще на одну ночь. Они спускаются вниз после того, как Мари забирает из спальни Эрвина свое праздничное платье. Эрвин смотрит на блестящую ткань, вспоминает вчерашний вечер, как Мари танцевала, обняв его так, что между ними не оставалось ни капли пространства. «Так не танцуют приличные девушки», — вот что, скорее всего, думали учителя, глядя на то, как они танцуют. Но Мари всегда было все равно на приличия, в отличие от Эрвина. И он отдался ей, забыл о сдержанности, проводил руками по ее спине, путался в ее волосах. Мари с Найлом прощаются с его отцом, тот крепко обнимает их, наказывая Найлу приезжать почаще. Найл обещает проводить Мари до дома, и Эрвин решает им не мешать, хотя порыв одеться и пойти с ними сдержать достаточно сложно. Они выходят на крыльцо, и их почти сразу же засыпает снегом. Какое-то время они стоят в молчании, наблюдая за снежинками, светящимися в свете фонарей. Найл первым спускается вниз, смотрит на Мари, ожидая, что она последует за ним. — Мне нужно сказать пару слов Эрвину, — говорит она. Найл кивает и отходит к калитке. Мари переступает с ноги на ногу, открывает рот и закрывает его. Ее пальцы впиваются в ткань платья. — Он еще к тебе приедет? — наконец-то спрашивает она. Такой простой вопрос, но в нем не чувствуется ожидание, а какая-то странная обреченность. Эрвин знает, что речь идет не о Найле. — Да, — отвечает Эрвин без раздумий. Мари кивает. — Передавай ему привет, — только и говорит она. Но за этими словами скрывается боль, и Эрвин ее чувствует. — Я... — Не говори ничего, — прерывает его Мари. Найл ждет ее у калитки, вопросительно на них смотрит. Эрвин стискивает пальцы в кулаки. Слова рвутся из него, признание за признанием, но он слушается Мари и молчит, ждет, что она сделает. — Ничего уже не будет по-прежнему, да? — тихо говорит она. Эрвин смотрит на нее. Он уверен, что в его глазах отражается та же безысходность, как и в ее глазах. Он качает головой. Мари вздыхает. — Встретимся завтра, — говорит она уже своим обычным голосом. — Даже не вздумай заболеть. — Я сразу же лягу под теплое одеяло, как зайду домой, — обещает ей Эрвин. Она поднимается на цыпочки, целует его в щеку. Эрвин еле сдерживается, чтобы не схватить ее за руку и прижать к себе. «В последний раз», — с отчаянием думает он. Но его руки остаются висеть, только слегка дергаются, когда Мари отрывается от него. Она идет к Найлу, оборачивается, чтобы помахать ему рукой. Снег стекает по его щекам — холодные капли, и падает на воротник пальто.

***

Эрвин, пятнадцать лет спустя — Эрвин, как же давно мы не виделись! — восклицает Мари, бросаясь к нему на шею. Найл хмурится, с неодобрением смотрит на ее проявление чувств. «Неужели ты до сих пор ревнуешь ее ко мне?» — одним взглядом спрашивает Эрвин. Но Найл отворачивается, подзывает к себе официанта с подносом. — Как дети? — с улыбкой спрашивает Эрвин. Мари тут же загорается и начинает тараторить. — София в этом году пошла в первый класс, я просто не могу поверить, кажется, что еще недавно я ее качала на руках. Леон теперь постоянно обижается на меня, кричит о том, что я провожу с ней слишком много времени. Но это у него возраст такой, подрастет — и перестанет меня ревновать. «Не мешало бы тут еще кое-кому подрасти» — думает Эрвин, бросая взгляд на Найла, который продолжает смотреть в сторону. — А ты... как ты поживаешь? — осторожно спрашивает Мари. Она, разумеется, понимает, что он опять пришел на званый ужин без пары. — Все так же: экспедиции и бумажная волокита. Мари смотрит на него с сочувствием. — Я так переживаю за тебя... Ты не думал... не думал перейти работать в полицию? — робко спрашивает он. Эрвин отрицательно качает головой. — Мои цели не совпадают с целями полиции. Это звучит, как упрек, но он ничего не может с собой поделать. Найл насмешливо смотрит на него. — Какие у вас показатели выживаемости? Больше десяти процентов? Эти солдаты могли бы приносить пользу государству, а не бездарно отдавать свои жизни ради непонятно каких целей. Они могли бы спокойно жить со своими семьями. Он узнает себя пятнадцатилетней давности. Тогда он тоже считал, что разведчики только и умеют, что растрачивать государственные деньги. Тогда они вместе с Найлом делили койку, обменивались историями и строили план по проникновению в подземелье. — Мои солдаты отдают жизни как раз для того, чтобы такие семьи, как у тебя, жили в достатке и процветании, — парирует ему Эрвин. — Мальчики, давайте не ссориться, — говорит Мари, расставляя между ними руки. — Почему каждая ваша встреча заканчивается склокой? — Прости, Мари, — извиняется Эрвин. — Мне не стоит втягивать тебя в борьбу наших убеждений насчет устройства общества. Я не люблю давить на людей своим мнением. — Это ты-то не любишь? — фыркает Найл. — Найл, прекрати, — шикает на него Мари. Эрвин решает, что разговор пора заканчивать, как бы он ни хотел подольше поговорить с Мари. Встретить бы ее без этого напыщенного дурака, вспомнить те времена, когда их с Мари связывала только дружба, без всех этих сложностей. — Позвольте откланяться, — говорит Эрвин. — Эрвин, приходи к нам в гости, пожалуйста. Детям не терпится послушать твои рассказы о мире за стеной, — упрашивает его Мари. «Отчаяние и смерть», — думает Эрвин, но вслух ничего не говорит. — Я попробую выделить время, когда следующий раз поеду в Митру, — обещает он, зная, что никогда к ним не придет. Он покидает их, бродит по залу, переговариваясь с политиками и купцами, читает речи о своем патриотизме и службе родине, скрывая за своими словами мольбу о том, чтобы их не распускали и продолжали давать им те копейки, на которые им приходится существовать каждый день. Половина УПМ негодны для использования, одежда солдат вся в заплатках, еды в столовых еле на всех хватает. И даже в таких условиях его подчиненные готовы рисковать своей жизнью, в то время, как в столице полицейские не способны выполнять даже свои базовые обязанности. До Эрвина доходят новости о росте преступности на окраинах Митры, о том, как они наплевательски относятся к ситуации в катакомбах... Но об этом он думать не хочет — не сейчас, когда ему нужно быть в благожелательном настроении и ублажать всех вокруг. Он ищет глазами в толпе Мари, наблюдает за тем, как она кружит по залу, как ее багряные волосы расцветают среди тоскливых причесок других дам. Он рад, что у нее все в порядке. Он рад, что ее швейное ателье популярно среди высшего общества, рад, что она существует не только благодаря Найлу. Домой Эрвин возвращается за полночь, голова кружится от алкоголя — он явно перебрал. В квартире царит холод — декабрь в этом году морозный, жестокий, с улицами, покрытыми льдом и занесенными снегом домами. На юге, в районе Сигансины немного теплее, и снега там гораздо меньше. Он ждет не дождется, когда вернется обратно к привычной рутине и экспедициям, снова почувствует себя наделенным хотя бы какой-то властью и возможностью принимать решения. Шадис поручает ему все больше дел, ходит с мрачным настроением и обдает всех вокруг запахом дешевого вина. Эрвин чувствует, как вера Шадиса как главнокомандующего потихоньку гаснет, уступая место безнадежности. Тем более крепнет желание Эрвина справиться со всеми трудностями, выкарабкаться из ямы, которую роют ему ненавистные политики. Он разжигает камин, садится напротив него, укрывшись одеялом. В прошлый раз они продвинулись на значительное расстояние, смогли установить базу в развалинах древнего городка. Эрвину нравилось ходить вдоль старых зданий, рассматривать архитектуру и входить в дома в поисках предметов быта, одежды — остатков жизни своих предков. Но пока он не нашел ничего важного. Важного... Он знает, что ищет, но даже себе боится признаться в этом, для него эта тема до сих пор кажется запретной. Но она все больше захватывает все его существо, заставляет руки предательски трястись, когда он думает об одной возможности своей теории. В комнате наконец-то теплеет, и Эрвин ложится на кровать, зная, что алкоголь поможет ему уснуть. Со сном у него неважные отношения: сказываются бессонные ночи, которые он просиживал за планами будущих экспедиций. Ему снятся реки из багряных волос, переливающихся в солнечном свете. Он ходит вдоль их берегов, не в силах перебраться на другую сторону. Как только он заходит в реку, она оборачивается кровью, и его уносит течением куда-то далеко, он захлебывается в ее железистых водах, плывет, пока не врезается в стену. На следующий день Эрвин готовится к отъезду: вечером его должен забрать экипаж и отвезти в Сигансину. Он наведывается в офис министра экономики, и с облегчением выдыхает: им будут выделять средства, разведкорпус не закрывают. В приподнятом настроении Эрвин садится в карету, наблюдает бескрайные снежные пейзажи. Но вскоре он снова становится мрачным, вспоминая свой сон, и представляет на белом снеге кровь, размазанные тела и оторванные туловища. Он приезжает в Сигансину достаточно быстро, несмотря на занесенные снегом дороги. Он тут же отправляется в свой офис, навстречу горам бумаг и стопкам писем. Там он проводит весь день, до тех пор, пока свечи догорают до самого основания. Он идет за новыми в подсобку, и тут его настигает один из его подчиненных. — Мы напали на их след, — докладывает ему рядовой, запыхавшись. — Только что пришли новости из столицы. В следующий раз они будут покупать товар у нашего шпиона на базаре. Внутренности будто разрывает пороховым снарядом, слова рядового бьют его в грудь, как из пушки. — Выезжаем завтра, — командует он. Рядовой отдает честь и бежит уведомлять других членов его отряда. Эрвин улыбается — безумной улыбкой, такой, которую он ни за что не показал никому на свете. Митра не хочет его отпускать.

***

Эрвин, пятнадцать лет назад На следующий день Эрвин идет по заснеженной Митре в школу, поскальзываясь на льду и еле удерживая равновесие. «Мне бы не помешали тренировки разведкорпуса», — думает он, вспоминая то, как они ловко управлялись с УПМ, зависали в воздухе, словно птицы. Он нервничает из-за встречи с Мари, кусает губы, то ускоряет, то замедляет шаг. Будет ли она с ним разговаривать? Или переметнется к своим подругам по кружку вышивки? Чтобы отвлечься от печальных мыслей, он начинает думать о плане переселения жителей подземелья. Как Леви отреагирует на эту новость? Будет ли осыпать его насмешками, уверяя в том, что ничего не получится? Обрадуется и будет обнимать Эрвина за шею, пойдет рассказывать своим друзьям? Первый вариант более вероятный. Он заходит в школу и идет к раздевалке, видит Мари в толпе одноклассниц. Он слышит, как они расхваливают ее платье, которое она надевала на бал, и его почему-то наполняет гордость — будто он тоже был к этому причастен. Она замечает Эрвина. Обычно она бы бросилась к нему, повисла на его шее и стала ныть о том, как она устала делать домашние задания. Но она стоит на месте, продолжая разговаривать с одноклассницами. «Ничего уже не будет по-прежнему, да?» — так она сказала вчера. Все поменялось за один день. И Эрвину придется к этом привыкнуть. Первым уроком у них стоит история, и Эрвин понуро отправляется в класс, следуя за девочками. Мари все же здоровается с ним, и у него отлегает от сердца. Его не будут мучить молчанием. — Сегодня мы пройдем тему под названием «Жизнь внутри стен сегодня», — говорит отец. — Так, на задней парте, перестали переговариваться. Начнем с того, что, как мы все знаем, человечество укрылось в стенах от титанов сто лет назад... Мысли Эрвина плавают, ускользают от повествования отца — он может себе это позволить, он знает эту тему почти наизусть. Он продолжает размышлять о своем плане переселения жителей подземелья: сколько мест в кадетском корпусе смогут выделить, как это оформить с документальной точки зрения, сколько понадобится времени, чтобы принять такую реформу... Внезапно его цепляет одна фраза, которую произносит отец: — Но все документы о жизни сто лет назад были утеряны, поэтому мы ничего не знаем о жизни за стеной... Эрвин думает о подземелье, о том, как многие в Митре даже не знают о его существовании. Он жил почти всю жизнь, не подозревая о том, что под его ногами прячется целый мир. Тогда то же самое можно сказать и том, что лежит за стенами. Он поднимает руку. — А откуда мы знаем, что за стенами никого нет? — задает он громко вопрос, заставляя всех обернуться. Он не обращает на это внимания. Все, что ему сейчас нужно, — это ответ.