Принц и нищий

«В этот раз ты мне не соврал». Эрвин думал, что снова услышав это имя, он сможет наконец-то разгадать того невозможного мальчика из прошлого. Но это оказалось совсем не так. Леви был, как бесконечные улицы Подземного города: темным, опасным, с множеством тайн и секретов. И чем больше Эрвин смотрел на него, тем больше убеждался в том, что та мозаика, которую он собирал у себя в голове долгие годы, рассыпается в пыль и его утягивает куда-то в бездну, черный провал без света и воздуха. «Прямо как в детстве», — думает Эрвин. Только тогда он не мог облечь все это в слова, барахтался в кромешной тьме, пытаясь понять, что же с ним происходит. Теперь он знает. Если Леви утянет куда-то на дно — так тому и быть. Эрвин готовился к этому многие годы. Все это время он знал — они еще встретятся. Упрямое убеждение, почти как вера — сверхъестественная и необъяснимая. Она вытягивала Эрвина из отчаяния, вскрывалась давней раной, напоминала ему — «тебе нужно жить». Просто, чтобы сказать ему: «Я искал тебя, я правда искал. Я проводил бессонные ночи, думая о тебе, думая о том, что было много лет назад. Прости меня». Но почему-то Эрвин ничего не говорит. Может, потому что чувствует всей кожей, как тот ненавидит его? Потому что прошло столько времени, и эти слова не сыграют никакой роли? Может, потому что Эрвин до сих пор боится его? Слишком много причин. Эрвин словно со стороны слышит свои слова о том, как он предлагает вступить им в разведкорпус, видит ледяной взгляд серых глаз. Он не верит Эрвину. С какой стати ему верить какому-то военному, постороннему человеку в самом сердце катакомб? Он привык к обману, привык к том, как полиция пытает невинных граждан, чтобы повесить на них чужие преступления. И когда он слышит простое «Ладно», когда это слово срывается с губ Леви, по коже пробегают мурашки. Голова кружится, лицо Леви смазывается в невидимых слезах. Он кивает головой своим подчиненным, и те отпускают троицу, дают им встать на ноги. Мике неохотно отходит от Леви, продолжая на него глазеть и шумно втягивать воздух носом. Что он пытается учуять? Эрвин знает, что от Леви пахнет только чистотой. — Шанса попрощаться с родными вы нам не дадите? — спрашивает тот, который назвал себя Фарланом. — А у вас они есть? — издевательски спрашивает один из разведчиков, но тут же поникает под взглядом Эрвина. — Боюсь, что это невозможно, — сухо отвечает Эрвин. — Мы сопроводим вас сразу в наш штаб в Сигансине, времени прощаться с кем-либо у вас нет. Строгий командир. Когда он стал таким безжалостным, когда он начал отдавать беспощадные приказы, даже не задумываясь о последствиях? Может, сейчас он даже боится думать о том, что у Леви есть семья, что где-то его ждут дома, волнуясь о нем, готовят ужин, посматривая на входную дверь? Нет, этого Эрвин не может вынести. Поэтому он принимает это отвратительное решение: вырвать их с корнем из подземелья, не оставить им пути назад. — Хочешь сказать, что мы не отправим их к кадетам? — недоверчиво спрашивает Мике. — Нет нужды, — говорит Эрвин. — Они знают все, что необходимо. Он видит, что в глазах девушки загорается какой-то странный огонь. Гордость? Ее зовут Изабель, и она выглядит совсем юной, не особо старше их с Леви, когда они познакомились. Леви с теплотой смотрит на нее. Фарлан склоняет голову, пряча улыбку. Им нравятся слова Эрвина. — Даже не думайте улизнуть, — предупреждает их Эрвин. — Вы, конечно, способные и ловкие, но помните о том, что мы сильнее вас и нас больше почти в два раза. Они молчат, и Эрвин расценивает это как согласие. Он вспоминает свое вступление в разведкорпус, как он оказался среди кадетов — несмышленый, глупый, вырванный из привычной обстановки. Пятнадцать лет прошло. Эрвин не может не вспомнить то, что было до этого, эту судьбоносную зиму, которая навсегда останется в его памяти рваной раной, края которой так никогда и не заживут.

***

Эрвин, пятнадцать лет назад Отец замолкает, слыша его вопрос. В классе воцаряется тишина. Эрвин непонимающе смотрит на него, вопрошает его одним взглядом. — Эрвин, это хороший вопрос, но он не совсем имеет отношение к сегодняшней теме. Мне бы не хотелось тратить время урока на объяснение, поэтому мы поговорим с тобой об этом потом, хорошо? Эрвин с разочарованием садится, почему-то чувствует себя пристыженным. Как он мог не подумать о том, что вопрос не относится к теме? Слишком увлекся своими мыслями о Подземном городе? До конца урока он сидит, внимательно слушая отца и не пропуская ни единого слова. О катакомбах он подумает потом, когда у него появится свободное время. День проходит незаметно: череда уроков заканчивается быстро, и вот он снова оказывается дома, отряхивается от осевшего на плечах снега, разогревает замерзшие пальцы. Он разжигает камин, садится напротив него в кресло, задумывается о том, что произошло на уроке истории. Почему отец решил промолчать? Он часто отвечал на вопросы, которые не имели никакого отношения к тому, что он рассказывал, а сегодня он так резко отказался давать ответ. Что-то с этим было не так. Эрвин терпеливо ждет отца, дуется на него за то, что он сделал на уроке. Когда открывается входная дверь, Эрвин еле сдерживает себя, чтобы не побежать ему навстречу и не начать допытываться у него с порога о своем не отвеченном вопросе. Отец заходит в гостиную, Эрвин не смотрит в его сторону. Он наблюдает за пляшущим огнем в камине, чувствуя, как внутри него тоже разгорается пламя. — Когда ты обижаешься, то выглядишь совсем как твоя мать, — мягко говорит отец, подходя к нему и усаживаясь на диван. Эрвина не задевают его слова. Он научился спокойно реагировать на упоминание матери, теперь его не кривит от рассказов отца о ней. — Хочешь сказать, что она только смотрела на тебя с недовольством? — говорит Эрвин. — Тогда я ее понимаю. Отец усмехается. — Она тоже не любила, когда я ее игнорирую, зарывшись в свои исследования. — А кому нравится, когда их игнорируют? — Я же обещал тебе, что отвечу на твой вопрос. Просто... о таком лучше не говорить при всем классе. Эрвин поворачивается к отцу. — О чем это? — с любопытством спрашивает он, забыв свои обиды. Отец садится на самый край дивана, мнет руки, смотря на огонь. — Я начну издалека. Как ты знаешь, сто лет назад человечество укрылось в стенах от титанов после многих лет кровопролитных войн. Нас учат тому, что все источники и данные с тех времен, когда человечество жило за стенами, утеряны, ничего не осталось, чтобы узнать о жизни людей в прошлом. Но учебники, которые выдаются правительством, полны противоречий и загадок. Никто не может назвать точную дату, когда человечество переселилось за стены. Никто не знает, чем занимались люди до переселения, как были созданы стены и откуда королевская династия берет свои корни. Нет никаких историй, передаваемых их поколения в поколения, кроме некоторых странных исключений. Помнишь «Сказки забытых времен»? Книжку, которую я подарил тебе на день рождения. Эрвин кивает. — Церковь запретила эту книгу, хотя в ней содержались всего лишь истории, которые предположительно происходили до момента переселения за стены. Откуда взялись эти истории? Кто-то говорит, что они были написаны одним человеком, который после публикации книжки таинственно исчез. Кто-то говорит, что эти сказки были собраны из народного творчества, из воспоминаний о жизни за стенами. Но так ли много этих воспоминаний? Эрвин задумывается. — Я знаю, что предыдущие поколения, те, которые первыми перебрались из-за стен, действительно не оставили за собой никаких сведений о своих предках. — Да, Эрвин. Складывается впечатление, что этих воспоминаний... как будто и не было. Или же... — отец замолкает, на его лице отражаются муки: он будто не хочет говорить, будто изо всех сил сдерживается. — Или же, — все-таки продолжает отец, — эти воспоминания попросту исчезли. — Исчезли? — хмурится Эрвин. — Их каким-то образом удалили. Я не знаю, как, но... учитывая то, что никто из ныне живущих почти ничего не знает о своих предках.... — Как их могли удалить? — с сомнением спрашивает Эрвин. То, что говорит отец, не имеет никакого смысла. Отец снова выглядит так, словно что-то съедает его изнутри, рвется наружу изо всех сил. — Уже много лет я занимаюсь изучением самых старых документов о нашей истории. Они все берут начало сто лет назад — ничего до этого словно не существовало. Но у некоторых авторов прорывались кое-какие сведения: дата какой-то древней войны, имя древнего короля. Однако как только эти сведения появлялись на свет, их старательно удаляли, не оставляя почти никаких следов. То, что я нашел эти несостыковки, — само по себе чудо. — К чему ты клонишь? — нетерпеливо спрашивает Эрвин. Отец тяжело вздыхает. — К тому, что все воспоминания каким-то магическим образом стерли у каждого человека, который переселился за стену. Эрвин молчит. Идея кажется абсолютно бредовой, будто что-то, что могло произойти только в мрачной сказке. — Как такое вообще возможно? — после долгого молчания говорит он. Отец почесывает нос. — Как вообще возможны титаны? Как они существуют? Это тоже загадка, ответ на которую мы не знаем, получим ли. — Ты меня все еще не убедил, — Эрвин складывает руки на груди. — Я и не пытаюсь тебя убедить. Я просто высказываю свою гипотезу — да, безумную, но все же имеющую право на существование. Эрвин отворачивается. Он беспокоится за отца: все эти вечера, которые он проводит за книгами, строя невозможные теории, не доведут до добра. Отец может стать помешанным на своих исследованиях, окончательно сойти с ума. Сейчас лучше с ним согласиться, принять его идеи и закончить разговор. — Я подумаю над этим на досуге, — обещает Эрвин. Отец улыбается. — Не думай слишком много, а ты превратишься в такого же, как я. Эрвин улыбается в ответ. — Я всегда хотел превратиться в такого же, как ты.

***

На следующий день у Эрвина запланирована встреча с Мари: он обещал помочь ей с домашним заданием. Он сильно волнуется: они впервые останутся наедине после того разговора на крыльце его дома. Он идет к ней по заснеженным улицам, морщится от холода, моля о том, чтобы быстрее пришла весна. Но до нее еще целых два месяца. Он здоровается с госпожой Краузе, которая, как всегда, осыпает его комплиментами и хвалит за то, что он так хорошо влияет на Мари. «Если бы я на нее хорошо влиял, то не позволил бы ей напиться в предыдущую субботу», — мрачно думает Эрвин. Он слышит из комнаты Мари смех и звуки разговоров, когда поднимается по лестнице. Его это удивляет. Он подходит к двери, осторожно ее открывает с невозможной мыслью в голове: неужели его там ждет Найл? Но в комнате сидят две подруги Мари по кружку вышивки — Анна и Эмма. Анна — из семьи торговцев, а Эмма — дочь чиновника. Подходящая компания для Мари, по мнению госпожи Краузе. «Интересно, что бы она подумала о Найле», — задумывается Эрвин. Наверное, она бы презрительно отнеслась к тому, что ее дочь общается с каким-то разведчиком, который проедает налоги государства и занимается не понять чем. — Эрвин, привет! — здороваются с ним Анна и Эмма. На Эрвина накатывает абсолютно неожиданное и неприятное разочарование: он ожидал, что они с Мари будут одни, как и всегда. Мари почему-то не смотрит на него, уткнулась взглядом в тетрадь, водит по ее страницам пером, рисуя что-то на полях. — Не ждал увидеть вас здесь. Решили тоже дополнительно позаниматься? — спрашивает с притворной радостью в голосе. — Да, Мари нас позвала с собой, сказал, что ты будешь не против, — отвечает ему Эмма. «Я против», — с возмущением думает Эрвин. Может, она еще целый класс тут соберет, чтобы Эрвин всех их учил? — Нет, я с удовольствием с вами позанимаюсь, — вслух он говорит совершенно другое. — У Мари проблемы с математикой, а нам с Эммой никак не дается история, — жалуется ему Анна. — Ты можешь тоже нам помочь с последней темой? «Жизнь внутри стен сегодня»? «Что там было непонятного?», — ворчит про себя Эрвин. — Хорошо, помогу, конечно, — с улыбкой говорит он. Мари по-прежнему смотрит в тетрадь, не произносит ни слова. — Тогда давайте начнем с истории, — предлагает она. Они раскладывают учебники, готовят тетради и перья. Эрвин начинает свою лекцию, пересказывает им то, что было на уроке, задает вопросы, над которыми девочки ломают голову. Мари, кажется, его слушает, но никаким образом не признает его присутствие. Он пытается рассказывать интересные истории, шутит, хвалит девочек за их прилежность и любопытство. Но ничего не заставляет Мари поднять голову. — Вы не поверите, что мне отец недавно рассказал, — с отчаянием в голосе говорит Эрвин. Лишь бы Мари на него посмотрела, лишь не отворачивалась от него больше. — Он считает, что людям стерли память, поэтому нет никакой информации о жизни за стенами. В комнате воцаряется молчание. Мари наконец-то поднимает голову и смотрит на него. В ее глазах отражается непонимание. — Это всего лишь безумная гипотеза, — поспешно добавляет он. — Но в ней, кажется, есть зерно правды, каким бы сумасшедшей не казалась эта теория. Почему тогда люди не помнят абсолютно ничего о жизни до переселения, если прошло всего сто лет? Почему не существует никаких источников, к которым можно обратиться? — Твои слова... имеют какой-то смысл, — осторожно говорит Анна. В ее голосе слышится сильное сомнение: так разговаривают с ребенком, который несет какую-то чушь. Эрвин краснеет. — Ладно, забудьте о том, что я только что сказал. Это всего лишь нелепая теория. — Нет, в этом действительно есть логика, — задумывается Эмма. — Но почему людям удалили воспоминания? Что в них было такого опасного? Эрвин не знает, как ответить на этот вопрос. — Может, в них содержалось что-то дискредитирующее современную власть, — размышляет он. — Может, там были какие-то военные секреты, о которых положено знать только аристократии. По девочкам видно, что они совсем растеряны. Они не понимают его слова, не понимают, что он хочет сказать. «Неужели вы настолько глупые?», — с раздражением думает Эрвин. Разговор следовало бы закончить. — Я тебе верю, — внезапно говорит Мари. — Мне тоже не давали покоя мысли о том, что было в прошлом. Почему мы почти ничего не знаем о нем. А эта теория расставляет все по своим местам. Твой отец... очень умный человек, и я считаю, что он мыслит в правильном направлении. Эрвин испытывает облегчение. Она поддержала его, сказала, что ему верит. Ему этого достаточно. Он не зря раскрыл свой рот и рассказал теорию отца. — Думаю, хватит на сегодня истории, — смущенно говорит он. — Давайте приступим к математике. Мари закатывает глаза, тяжело вздыхает. Теперь она больше похожа на саму себя. Эрвину даже хочется чем-то ее подколоть, чтобы она бросилась на него с кулаками, как она это всегда делает. Но он сдерживается. Возможно, он сможет вернуть их былые отношения, возможно, у него получится снова разговаривать с ней как ни в чем не бывало.

***

Потом он будет постоянно с ужасом вспоминать, насколько быстро все произошло. Один день — и вся его жизнь была разрушена до основания, вырвана с корнем, оставив за собой длинные кровавые следы. Отец не вернулся из школы на следующий день. Сначала Эрвин подумал, что он заглянул к друзьям выпить и остался там допоздна: так часто бывало, и Эрвин каждый раз злился на отца — почему он ведет себя как закоренелый пьяница? Но утром отец не появился. Эрвин идет в школу с дурным чувством, которому он старался не дать разрастись. Он кое-как отсиживает все уроки, спрашивает у всех учителей, не видели ли они его отца. Но никто его не видел со вчерашнего дня. Эрвин приходит домой, ожидая, что отец наконец-то вернулся, что он распластался на кровати в своей комнате: подхватил какую-то болячку и поэтому остался у друзей на один вечер. Дома по-прежнему никого нет. Он одевается и идет по всем друзьям отца, ожидая увидеть его у кого-то в гостях: может, Эрвин пропустил мимо ушей слова отца о том, что он остается у кого-то на пару дней. Но о его отце никто не слышал, все говорят что он давно у них не появлялся. Он рассылает письма всем друзьям отца, живущим в других городах, даже пишет своим дальним родственникам, которые не хотели иметь с ними никакого дела после женитьбы отца. С каждым часом, проведенным без отца, Эрвин чувствует, как его охватывает отчаяние. Он не понимает причины такого поведения, вспоминает их последние разговоры: отец точно не говорил ни о чем, что могло указать на его отъезд. Проходит целая неделя. Эрвин получает письма от всех друзей отца, в которых они пишут, что отец давно у них не появлялся. Отчаяние превращается в липкий страх. Родственники ничего не ответили. Эрвин почти начинает собираться, чтобы поехать к ним, но потом вспоминает слова отца о том, что он никогда с ними не увидится без необходимости, и решает никуда не ехать. Эрвин не знает, что делать, он перепробовал все способы, кроме самого очевидного. В школе к нему подходит директор — дядя Мари — и спрашивает, что происходит с его отцом, почему он не появляется на уроках. Эрвин говорит, что отец уже неделю не появлялся дома, и директор предлагает обратиться в полицию. Мари тоже беспокоится, не отходит от Эрвина в школе. Таким способом он собирался завоевать ее внимание? Эрвин понимает, что откладывать больше нельзя. Но обратиться в полицию — значит, признать, что случилось что-то серьезное. А он не хочет этого признавать. Они идут вместе с Мари в ближайшее отделение полиции. Эрвин начинает дрожать, когда они переступают порог. — У меня... у меня пропал отец, — говорит он, подходя к полицейскому, сидящему за стойкой. — Когда последний раз его видели? — лениво спрашивает тот. — Больше недели назад. Он учитель, не вернулся из школы, и никто из друзей и знакомых не знает, где он сейчас. Полицейский неторопливо достает бумаги и перо, тяжело вздыхает. — Имя исчезнувшего. «Исчезнувшего». Это слово повергает Эрвина в ужас. Он называет имя, полицейский его записывает. Дальше у него спрашивают точную дату исчезновения, что отец делал до этого, были ли какие-то веские причины, чтобы он мог куда-то пропасть. Эрвин подробно отвечает слабым голосом, Мари стоит рядом, держа его за руку. — Мы посмотрим, что можно сделать, — скучающим тоном говорит полицейский. — Напиши адрес, по которому к тебе можно прийти. Эрвин берет перо, но пальцы его не слушаются. Мари аккуратно забирает у него перо, записывает ровным почерком его адрес. — Ждите новостей, — заканчивает разговор полицейский. Эрвин на ватных ногах выходит из отделения полиции, Мари придерживает его, шепчет на ухо какие-то глупые слова утешения. Эрвин почти ее не слушает. Он возвращается домой, отказываясь от предложения Мари остаться с ним, идет в кабинет отца и садится за стол. Он изучает все бумаги и блокноты, надеясь найти в них какую-то фразу, которая укажет на местоположение отца, но все тщетно. В бумагах он видит только результаты исследований и заметки об исторических событиях. В голову к нему приходит страшная мысль. «Однако как только эти сведения появлялись на свет, их старательно удаляли, не оставляя почти никаких следов. То, что я нашел эти несостыковки, — само по себе чудо», — вспоминает он слова отца и их недавний разговор о жизни их предков за стеной. «Старательно удаляли». Может ли так быть... может ли ты быть... Эрвин срывается с места, бежит в свою комнату и лихорадочно начинает собирать рюкзак. Нужно бежать, он не знает, куда, но нужно скрыться из этого города, уехать куда-нибудь далеко. В дверь стучатся. Эрвин замирает с рюкзаком в руках. Он стоит, не шевелясь, боясь издать хоть какой-нибудь звук. «Если я долго не буду отвечать, то они решат, что меня нет дома», — думает он. Кто-то стучится все более настойчиво. Эрвин на цыпочках подходит к двери в комнату и запирает ее. На какое-то время в доме воцаряется тишина, и Эрвин думает, что неизвестные наконец-то ушли. Но потом он слышит страшный удар, слышит, как ломают входную дверь, громкий топот ног. Эрвин отшатывается к окну, дергает ставни, смотрит вниз — прыгать со второго этажа равносильно самоубийству. Но у него нет выхода. Он зажмуривается и делает шаг вперед, ощущая под ногами жуткую пустоту, летит вниз и сталкивается с землей, слыша зловещий хруст. Глаза застилает болью, он почти кричит, хватается за ногу, качаясь из стороны в сторону. Надо бежать, надо встать и бежать. Он поднимается, чувствуя вспышку боли, кое-как наступает на сломанную ногу и идет, волоча ее за собой. — Он внизу! — слышит он чей-то крик из окна своей комнаты. Эрвин ковыляет к задней калитке, открывает ее, падает на колени и ползет — безнадежное движение, отчаянный рывок. За спиной раздаются шаги, но Эрвин упрямо продолжает ползти, загребая снег. Его поднимают за шиворот, дергают вверх и ставят на ноги. Эрвин стонет, трясется, хватаясь за воздух. — Прости, мальчик, — шепчет кто-то. — Сначала они думали оставить тебя в покое, но потом поменяли решение. Его тащат к калитке у переднего крыльца, и Эрвин кричит, пока его не затыкают ударом в живот и ловко засовывают в рот кляп, заламывая руки назад. У калитки его ждет карета, извозчик сидит на скамье, одетый в черный балахон с капюшоном. Эрвина засовывают в карету, завязывают ему глаза. Он чувствует, как рядом с ним садится человек, тяжело переводит дыхание и дает приказ ехать. Эрвин пытается вырваться, но его снова ударяют в живот, выбивая из легких весь воздух. Он стонет от боли, сломанная нога беспощадно ноет, кость будто плавает. Едут они долго. Эрвин пытается двигаться, падает по пол, и его поднимают, снова садят, что-то недовольно ворча. Он опять делает попытку вырваться, и его похититель не выдерживает и ударяет его по голове. После этого реальность заполняется искрами, сознание гаснет и Эрвин падает в непроницаемую тьму.

***

Он приходит в себя медленно, выныривает из пустоты, видит перед собой цветные пятна, которые никак не хотят складывать в картинку. Он ощущает тошноту, невыносимую боль в ноге, чувствует, как голова кружится, а тело плавает, отказываясь приставать к берегу. Вскоре ему удается очнуться, он открывает глаза, видя перед собой каменный потолок и тусклый светильник на стене. Пахнет сыростью, холод пробирается в кости, заставляя тело дрожать. Эрвин приподнимается, охает и хватается за живот. По нему тоже растекается боль. Он морщится от света, закрывает рукой глаза, пытаясь разглядеть окружение. Рядом с ним стоит кривоногий столик, на нем стоит поднос со стаканом воды и кусочком хлеба. Он сидит на твердой кровати, качается, держась рукой за спинку. Больше в комнате ничего нет. Он поворачивается, ожидая увидеть дверь, но вместо нее видит ржавую решетку, за которой находится узкий коридор, освещенный такими же тусклыми светильниками, как и... как и тюремная камера. Эрвина не охватывает паника, по телу не растекается непреодолимый ужас. Он знает, что ему отсюда не выбраться, что он проводит здесь свои последние дни. Откуда-то это знание приходит, пригвождает его к полу огромным камнем. Он встает с кровати, опираясь на стол, прихрамывает к решетке, оглядывается по сторонам. — Кто-то здесь есть? — хриплым голосом спрашивает он. Никто ему не отвечает. Почему-то он ожидал, что в соседней камере он услышит отца, что они будут вместе находиться в этой страшной тюрьме. Но никто не отзывается на его голос, сколько бы раз он не спрашивал. Он сползает по стенке, наконец-то позволяя слезам стекать по щекам, воет, качаясь из стороны в сторону, баюкает себя, как маленького ребенка. Эрвин не знает, сколько он так сидит, время течет, он слышит только капли, падающие с потолка. Есть он не может: его накрывает тошнота каждый раз, когда он смотрит на крошечный кусок хлеба на столе. Наконец-то со стороны коридора раздается торопливый стук каблуков. Эрвин весь съеживается прячется за стенкой камеры, не в силах встать. Он ожидает, что его вытащат из камеры и поведут на допрос. Теперь он знает, из-за чего все это произошло. Теперь он знает, кто во всем виноват, кто сдал отца в лапы полиции. Пальцы сжимаются в кулаки. Ему хочется ударить себя, хочется снова погрузиться в темноту и никогда не приходить в себя. — Эрвин! — раздается знакомый голос. Кто-то подходит к камере, хватается за прутья решетки, Эрвин видит его пальцы. Он встает, вскрикивая от боли в ноге, плетется к решетке, не веря, не желая верить. Это просто сон, он сошел с ума, раз слышит этот голос. Стефан смотрит на него с кошмарным выражением лица, Эрвин видит на его щеках дорожки от слез. — Как ты, Эрвин? Что они с тобой сделали? Пытали? — тараторит он, беря его за руки. — Нет, — слабым голосом отвечает Эрвин. — Никто ко мне не приходил. Он кое-как стоит, хватается за прутья, стараясь не наступать на сломанную ногу. Стефан замечает это, охает от ужаса, сжимая в своих руках его пальцы. — Эрвин, мне дали совсем немного времени, слушай меня внимательно, — торопливо говорит Стефан. — Тебя обвиняют в государственной измене. Подробности мне никто не сказал, я узнал об этом совершенно случайно от одного из знакомых среди полицейских. Мне повезло, что он решил мне об этом сказать, он вспомнил, что я упоминал о тебе, когда рассказывал о твоем наказании в кадетском корпусе... — Что с моим отцом? — перебивает его Эрвин. Стефан молчит. — Мне ничего не говорят. Угрожают, что если я буду сильно расспрашивать, то меня тоже бросят в тюрьму. Эрвин снова сползает вниз, но Стефан не дает ему упасть, крепко держит его за руки. — Эрвин, мы выясним, что стало с твоим отцом, обязательно выясним. Сейчас нужно вызволить тебя отсюда, и у меня есть возможность это сделать. Эрвин почти его не слушает. — Эрвин, очнись, пожалуйста, — молит его Стефан. — Тебе нужно выйти отсюда, я смогу тебе помочь. Эрвин обращает на него пустой взгляд. Что бы Стефан сейчас ни сказал, это не имеет значения. — Я смогу договориться о том, чтобы тебя перевели в кадетский корпус. Я приложу к этому все силы. Они позволят это сделать, потому что... потому что они будут считать, что ты и так умрешь в экспедиции, что нет нужды тебя казнить сейчас. Вдобавок, кое-кому в высших эшелонах претит идея убивать детей. Он слушает это все, и слова Стефана проходят сквозь него, оставляя за собой кровавые следы. Значит, все кончено. Значит, его отца больше нет. Внезапно его охватывает злость. Злость не на себя, а на отца: как он мог позволить этому случиться, как он мог раскрыть свой рот и посвятить своего сына в свои теории? Глупый, глупый человек. Эрвину хочется кричать, хочется достучаться до него, где бы он ни был, сказать ему все, что он думает о нем, вспомнить каждую мелочь, из-за которой он злился на отца. Как он мог его покинуть? — Эрвин, я знаю, что ты сейчас чувствуешь, поверь мне, — говорит Стефан, стискивая его пальцы. — Но сейчас тебе нужно подумать о себе. Потом мы все выясним, когда ты отсюда выберешься. Тебе нужно признаться во всем, что тебя будут спрашивать. Обещать, что ты исправишься, что будешь... я не знаю, не будешь больше наговаривать на королевскую власть, или что там тебя спросят. Я по-прежнему не знаю подробностей, скажи мне, в чем тебя могут обвинять. Эрвин замирает. — Я не могу вам сказать. Тогда вас тоже посадят, — говорит он. Стефан смотрит на него в ужасе. — Что же такое произошло... что могло их принять такое решение, — бормочет он. — Вам не стоит об этом знать, — Эрвин словно со стороны слышит свой твердый и уверенный голос. — Когда меня поведут на допрос? — Сегодня вечером. Помни, признавайся по всем, извиняйся, моли — сделай все, чтобы тебя отпустили, — повторяет Стефан. Эрвин слышит шаги. — Мне пора, — говорит Стефан. — Мы вызволим тебя отсюда. Полицейский подходит к камере, внимательно ее осматривает. «Наверное думает, что Стефан мне что-то передал», — думает Эрвин. Ему хочется рассмеяться. Что он мог ему передать? Нож, чтобы перерезать решетку? Или для того, чтобы покончить с собой? Стефан отходит от решетки, уходит вслед за полицейским, бросая на Эрвина прощальный взгляд. Эрвин снова остается один, слушает, как капли мерно падают на грязный пол.

***

Эрвин, пятнадцать лет спустя — Скажите спасибо, что не отправляем вас в тюрьму, — ворчит Мике. Они идут по Подземному городу — последняя прогулка пойманных воров. Воры ведут себя тихо, ничего не отвечают Мике, только периодически переглядываются. Эрвин уходит вперед, спиной чувствует устремленный на него взгляд. Он знает, что взгляд не принадлежит Фарлану и Изабель. Волнение охватывает его, он снова ощущает себя мальчишкой, гуляющим по катакомбах. Сейчас Леви вырвется, схватит его за руку, и они сбегут вместе в самое сердце подземелий. Но это время прошло, у них теперь другие роли — надзиратель и узник, командир и подчиненный. Как Леви отнесется к его власти? Как он будет смотреть на него снизу вверх, будет ли он повиноваться Эрвину? Он больше не знает Леви, не знает, как тот будет себя вести. Они подходят к лестнице наверх, и в этот раз Эрвин обходится без пропуска — командиру разведчиков больше не требуется никаких разрешений, чтобы проникнуть в подземелья и уйти из них. Даже с учетом усиления охраны города в последние пятнадцать лет. Они поднимаются вверх — ступенька за ступенькой, неспешная процессия. Эрвин не может удержаться и оборачивается: ему нужно увидеть лицо Леви в тот момент, когда они выйдут наверх. Леви на него не смотрит, поднимает взгляд наверх, за голову Эрвина, где виднеются огромные ворота в Митру. Эрвин не может понять, что отражается в его глазах: надежда? грусть? тоска? Эрвин отворачивается, снова смотрит вперед. Эрвин верит, что он может все изменить, что он может дать Леви жизнь наверху. Эрвин знает, что тот выживет, что по-другому и быть не может. Ворота открываются, и на них падает яркий свет зимнего дня. Их окутывает холод, снег бросается в глаза, но ни Эрвин, ни Леви не чувствуют обжигающие льдинки. Они садятся в экипажи: Эрвин с Мике и Леви располагаются в одном, все остальные — в других. Эрвин не может допустить, чтобы он не ехал с Леви в одной и то же карете. Лучше бы Мике с ними не было, но тогда это было бы слишком подозрительно. Руки у Леви по-прежнему связаны, и он держит кулаки сжатыми, словно в любой момент готов разорвать оковы. Он не смотрит на Эрвина и Мике, уставился в окно с непроницаемым выражением лица. Его лицо... Эрвин не может сказать, что оно совсем не поменялось, но в свои тридцать лет он выглядит почти как подросток. Он почти не подрос, так и остался в этом худом маленьком теле. Возраст почти не оставил на нем никаких следов. Эрвин опускает взгляд, разглядывает свои руки. По сравнению с тонкими пальчиками Леви его пальцы выглядят некрасивыми узловатыми ветвями. Тонкие, опасные пальчики... Эрвин не позволяет себе думать дальше. — Чего уставился? — Леви наконец-то обращает на него взгляд. Мике неодобрительно на него смотрит, готовый его заткнуть. Но Эрвин только улыбается. — Интересно посмотреть на легендарного вора. Леви фыркает. — И как, нравится? — Я не так тебя представлял. — Прости, что разочаровываю, — едко говорит Леви и отводит взгляд. Эрвин не может перестать улыбаться. Все это напоминает ему начало их отношений: бесконечные перебранки, любопытство, спрятанное под ненавистью. Он не боится злости Леви. Он уверен, что она пройдет. Они долго молчат, смотря в окно. Мике засыпает и начинает храпеть, Леви неприязненно на него смотрит. Эрвин же не может сомкнуть глаз, хотя он невероятно устал: бессонная ночь, долгая поездка в Митру, бешеная погоня. Но сон никак не идет, взгляд постоянно обращается к Леви. — Ты перестанешь на меня зырить или нет? — шепчет тот, не выдерживая. — Нет. Привыкай, — просто отвечает Эрвин. Леви, кажется, теряет дар речи от такой наглости. — Значит, я буду под постоянным твоим надзором? — Именно. Леви склоняется к нему. — Боюсь, тебе не понравится, что я буду делать. — Я знаю, как тебя исправить. — Неужели? — притворно удивляется Леви. — Тебе требуется воспитание, — говорит Эрвин, склоняясь еще ближе к Леви. — Пошел ты! — слишком громко восклицает Леви. Мике пошевеливается. Рука Эрвина движется сама по себе, касается губ Леви, он прислоняет к ним указательный палец. — Тшш... Мой друг устал, не мешай ему спать, — отчитывает его Эрвин. Кажется, Леви готов откусить его палец и выплюнуть Эрвину в лицо. Но не делает никаких движений. Эрвин с трудом отнимает палец от его губ. Ему нельзя это делать, нельзя. Слишком много времени прошло, чтобы он мог себе это позволить. Леви молчит, весь сжимается в спинку сиденья, будто хочет отодвинуться от Эрвина как можно дальше. Больше он не произносит ни слова. Они наконец-то подъезжают к Сигансине. Постройки все покрыты снегом, ноги утопают в нем, когда они выходят из кареты. Эрвин думает, что Леви будет морщиться, проклинать погоду, но он видит только, как Леви уставился себе под ноги и, как маленький ребенок, поднимает их одну за другой, с любопытством оглядывая свои следы. Так Эрвин понимает, что Леви больше ни разу не был на поверхности с тех пор, как... Ему трудно вспоминать их последний день вместе, то, что произошло после этого. Даже после стольких лет. Они ведут троицу к баракам, и Эрвин с беспокойством поглядывает на Леви. Как они приживутся среди других? Будут ли над ними издеваться, сможет ли Леви за себя постоять? Эрвин уверен, что сможет. Все эти мысли наводят его на тот план пятнадцатилетней давности, то, как он хотел вывести всех жителей подземелья наружу. Он отказался от него, подрос, понимая, что все его усилия будут тщетны. Но, может быть... может быть, у него в конце концов получится. Может, сейчас с его положением он сможет добиться того, чтобы план приняли в парламенте. Пока рано об этом думать. Сейчас ему нужно сделать так, чтобы Леви и его друзей приняли среди разведчиков, чтобы они выжили в экспедициях. И сделать так, чтобы они не смогли осуществить свой маленький план обворовать его. Эрвин подозревает, что троица попала в их руки не просто так, что их наняли, чтобы они выкрали бумаги, которые являлись компроматом на Лобова — аристократа, который выступал за расформирование раведкорпуса. Но точных доказательств у него нет. Эрвин знает только, что их план обречен на неудачу, если дело действительно обстояло так, но сказать им об этом пока не может. Они подходят к баракам, троица немного замедляет шаг. — Выглядит так себе, — с пренебрежением говорит Изабель, но в ее голосе слышатся нотки страха. — Не думал, что на поверхности мы будем жить хуже, чем в катакомбах, — морщится Фарлан. — А ну-ка молчать, — угрожающе говорит Мике. — Надеюсь, там хотя бы чисто, — бормочет Леви так, что его слышит только Эрвин, идущий рядом. Эрвин усмехается. Он вспоминает то, как оказался в кадетах: это тоже произошло слишком резко и быстро, и он долго привыкал к своей новой жизни. — Теперь это ваш дом, — объявляет Эрвин, открывая дверь. Он обращается к ним всем, но смотрит только на Леви. Тот отвечает ему странным взглядом: в нем путаются презрение и надежда, равнодушие и вера. Внезапно он вспоминает отца: их старый дом, где постоянно пахло едой и табаком, теплые вечера у камина, кабинет, где всегда в беспорядке лежали книги и бумаги. Он чувствует, как в глазах собираются слезы. Он сделает все, чтобы этот новый дом у Леви не отобрали.