Запрет на вожделение

      Мужчина протянул букет алых роз, обёрнутых в картонную бумагу, и приобнял ту за талию. Не веря своим глазам, Антон вцепился в ручку двери, зажимая ее до побеления костяшек. Со стороны коридора, мужчина не видел его, но Антон видел его замечательно. Все до мелочей. То, как он нежно целует ее и улыбается, а длинными пальцами проводит по ее волосам, перебирая густые локоны. А она, тем временем, что-то шепчет ему, пытаясь дотянуться до его ушей, притягивая ближе за затылок. В точности, как сегодня сделал это сам незнакомец. Впервые, Антон так сильно желал провалиться сквозь землю. Исчезнуть. И никогда не возвращаться. Он уже начал мысленно выбирать себе эпитафию. Его постигло чувство вины. Он сегодня целовался — в школьном дворе с парнем своей матери, сам того не зная. Это даже звучит ужасно. Но пути назад уже не было… Что сделано, того не воротишь.       Парень испуганно и неуверенно ступил на паркет, заступив за оковы комнаты. Глаза мужчины заметно сверкнули, как сегодня утром. Лицо того заметно побледнело, а второй рукой он перехватил сам себя, унимая незаметную дрожь в теле. Его надежда не встретить больше этого парня — не оправлялась. Не то, чтобы он не хотел. Ещё как хотел. Его поразил этот смелый шаг. Но одновременно, он понимал, что в таких ситуациях лучше просто затопить это в себе и жить дальше. Но кто-то свыше распорядился иначе. Значит им было суждено — сейчас стоять и краснеть, друг напротив друга, в присутствии важного — для них обоих, — человека, но не менее важного, чем бьющее чувство удивительной притягательности двух незнакомых людей. Встреча которых, случилась — не более, чем случайным образом, — чуть раньше назначенного. Думайте, что хотите. Но оба были не в состоянии, промолвить и слова. Они оба побледнели и потеряли дар речи.       — Знакомься, это мой сын — Антон, — женщина указала рукой в его сторону, — а это Арсений — мой парень. Оба не решались ничего ответить, поэтому она, решаясь разрядить обстановку, полушёпотом сказала:       — Я подумала, что ты уже достаточно взрослый, чтобы воспринимать эту информацию более трезво. Поэтому я решила, наконец-то, познакомить вас, — она все ещё переводила взгляд с одного на другого, наблюдая за неловким, повисшим молчанием, и ожидая услышать хоть что-нибудь. Внезапно, мужчина — имя которого нам теперь прекрасно известно, — отмер, улыбнувшись протянул руку. Эмоции на его лице сменились моментально. Он стал казаться более спокойным с неким флегматизмом. Только диковатый блеск его глаз и подчёркнутая сдержанность выдавали его состояние. Уняв дрожь в руке, Антон — с натянутой улыбкой, — пожал его руку. Эта немая неловкость загнала в тупик обоих. Они сидели за столом друг напротив друга, пронзая взглядом: стол, руки, канапе, столовые приборы, перебирая их в руках, и все что угодно, главное не поднять взгляд и не уткнуться в эти глаза. Антон нелепо ковырял вилкой жаркое, просверливая в нем дыру. А Арсений изредка переговаривался с матерью, учтиво улыбаясь. Но голос его дрожал.       Весь оставшийся вечер прошёл приблизительно — в той же обстановке. Мать что-то увлеченно рассказывала. Они слушали. По ее рассказам, оказалось, что Арсений работает журналистом. Пишет статьи модного журнала. По его стилю, впрочем, было заметно, что он не лыком шит. Для него выделили определенную составную часть главы. Писать немало, и дорого стоит. Он вкладывает в это душу. Не каждый поймет, и не почувствует, то что он вложил. Но ведь в этом и состоит его работа. Главное написать. Захотят — поймут.       К вечеру, Арсений все же ушёл, нежно поцеловав женщину в щеку, и робко прощаясь с Антоном — вышел из квартиры.       Ночью парню не спалось. Его бросало в жар. Он безумно любил свою мать. Его совесть не позволила бы ему сделать такое, знал бы он такой расклад. А этот, подонок, ответил же ему. Ответил на поцелуй. Он не достоин ее. Она достойна лучшего! Или же парень просто ревновал? Но уже не как раньше — мать к другим мужчинам, опасаясь недостатка внимания. Теперь по-взрослому. Антон ревновал его. Его к своей матери. Подумать можно. До одури безумно! Я не думал о нем, но точно лёгкая тень его лежала на моей душе. Я не мог себе это позволить. Я ведь люблю эту женщину. Или я обманываю сам себя? Она безусловно прекрасна. Но ее сын… Его белоснежная кожа. Изумрудные глаза. Тонкие пальчики. От него отдаёт тёплом. Свежестью. Румяностью и юностью. А его губы… Никто никогда не целовал меня так чувственно, резко, беспощадно грубо и страстно, как он. В его присутствии я боролся с порывом дотронуться до него. До хрупкой фарфоровой кожи. Провести по ней пальцами. Прочувствовать под ней бурлящую кровь. Почувствовать это тепло. Просто вечно касаться его. Целовать его лицо. Его руки, плечи, тело. Такое тощее, но такое красивое. Изводиться каждый раз после его прикосновений губ. От его жгучих следов, оставленных на моем теле. И обжигаться этим снова и снова. Просто чувствовать его рядом. Заботиться о нем. Любить его. Ласкать его. Ценить его. Стать для него всем. Этими порывами я руководствовался прежде, чем совершил эту ошибку, от которой мне уже не избавиться…

***

       — Да ладно?! Тот самый, незнакомец в пальто?! — друг развел руками, округляя глаза от удивления. — Тох, только тебе могло так повезти. В ответ тишина. Антон и не знал, что ответить. Да и что тут ответить? Ситуация казалась очень глупой и безвыходной.       Друзья сидели на террасе местного кафе, уютной улочки. С помещения доносилась тихая музыка игры на фортепиано, порыв ветра уносил ее по шумным толпам людей, торопившись куда то. Запах свежих блинчиков — с ягодами и сгущёнкой, — бил в нос ярким ароматом. Гул улицы бил по ушам и, кажется, по нервам, от чего парень ещё больше раздражался. Он сцепил пальцы в замок, уткнувшись в них носом. Тёплый гольф щипал горло. Скрежет ножа об тарелку, прорезал ещё и по нервам. Ощущения усилились.       — Ты можешь не чавкать? — раздраженно прошипел Антон, не убирая замок пальцев от лица. Серёжа испуганно уставился на него, но покорно отложил нож, размазывая кусок блинчика по тарелке, собирая сгущенку. В неуместном жесте, он поднял вилку тыкая ею в Антона:       — Вот чего ты взъелся? Успокойся. Он уже и забыл об этом наверняка.       — Ты совсем дурак, Сереж? — он все же опустил руки на стол, грозно посмотрев на друга. — Ты бы видел вчера его лицо. Ничего он не забыл. По твоему, его каждый день какие то парни целуют? И вообще из-за тебя это все!       — Ну а даже если не забыл, то ему явно понравилось, раз ответил, — блинчик отправься в рот, и снова послышалось чавканье.       — Сереж, он встречается с моей мамой. В этом нет ничего нормального. Он не может встречаться с ней, а целоваться с какими-то незнакомыми парнями на улице, — Антон все ещё вглядывался в глаза напротив, в надежде, что тот все же перестанет чавкать.       — Ну во-первых, ты сам его поцеловал, — на его лице лежало идеальное спокойствие. А вот на лице Антона — негодование. Антон громко вдохнул и выдыхая куда-то в сторону улицы еле-слышно произнёс:        — Даже если он это забудет, то я это забыть не смогу…

***

      В этот же день, пасмурным вечером, Антон вернулся домой — замученный и удрученный, раньше обычного. В руках кожаный портфель из твёрдой кожи, не до конца застёгнутый. А волосы немного потрепались на сквозняке в арке, ведущей в узкий дворик. Обтрусив ноги об резиновый коврик, он начал рыться в портфеле в поиске ключа. Связка лежала прямо на дне его барахла, неопрятно вываливающегося из сумки. Вставив металлический сувальдный ключ в замочную скважину, парень зримо удивился, заметив, что входная дверь была уже открыта. Не могла же матушка забыть закрыть дверь? Юноша медленно дернул ручку и заглянул в квартиру. В прихожей свет не горел, но было видно, что в спальне светится — стоящий на тумбочке — абажур. «Кто-то есть дома». Мама сегодня на ночной смене, так что это точно не она. Антон тихо разулся, и не снимая куртку, подошёл к родительской спальне, оперевшись об косяк. Разумеется, на большой кровати, укрывшись пледом, сидел никто иной, как Арсений. Он усердно читал какую-то книгу с потрепанным переплетом. Услышав громкий вздох со стороны, он резко обернулся, подняв глаза. А Антон… всё. Кажется, поплыл. Опять бьющий приторный запах его парфюма, его такие ярко-голубые глаза в обрамлении длинных кукольных ресниц. Мужчина был тоже в бессчетном замешательстве. Он ответно уставился на парня, словно по его взгляду тот поймёт, что он хочет сказать.       — Мама дала вам ключи? — спустя время недолгого робкого молчания, Антон снова поднял на него взгляд.       — Да. И Антон… На счёт вчерашнего… я.. Он не успел договорить. Парень оторопело посмотрел на него и отрезал:        — Забудьте. Это была ошибка, которая больше не повторится. Надеюсь, мы сможем сохранить это в секрете? Арсений провинившись понурил взгляд, захлопнув книгу:       — Да, конечно. И я бы хотел…       — Вот и славно! — парень снова перебил его, показывая тем, что больше не желает продолжать разговор, и направился к своей комнате.       Вероятно, Арсений сегодня ночует здесь. Уже поздно, а свет в соседней комнате все ещё просачивается сквозь щель двери. И так тихо. Эта гробовая тишина просто убивает. Антон лежал в полной темноте, укутавшись в пуховое одеяло, комкая его в кулачке и перебирая пальчиками пододеяльник. Он не мог уснуть. Он уставился в одну точку, вглубь этой мрачной темноты. И только делал вид, что не знает, что его тревожит. Если бы за стенкой был какой-то другой мужчина: пузатый, небритый, нечесаный, от которого за километр воняет спиртом и перегаром — Антон бы спал крепким и непробудным сном. Но за стенкой в другой комнате, был даже и близко не похожий на такого подобного типа, мужчина. А даже полная его противоположность. Антон не встречал даже своих сверстников настолько очаровывающими, как он… Но он был занят, и не просто кем-то, а таким же важным и любимым человеком для парня. И хоть пиши мемуары об этой истории. Подумать только, влюбился в парня своей родной матери. Так низко Антон ещё не падал.       В соседней комнате стояла гробовая тишина. Лишь тихое дыхание. Или это сам парень так громко сопел, от перевозбуждение? Непроизвольно руки потянулись вниз. Ниже спускаясь по животу, обдавая тело холодком от прикосновений собственных пальцев. Он робко обхватили горячую плоть, сквозь пижамные штаны. И все тело покрылось дрожью. Невесомо тягучая патока прошлась от основания паха, до кончиков пальцев, словно все тело — проводник тока определённых чувств. К примеру, таких как сейчас. Парень не знает, что испытывает, и как собирается с этим разбираться дальше, но сейчас его одаряет жаром. Веки тяжелеют, и сквозь поволоку, текут соленые слёзы — удовольствия. Губы приоткрыты в немом стоне, а затылок трется об спинку кровати, с незримым желанием ее продавить. Еще пару секунд, резких движений, немого блаженства, и его ударяет с силой в сбитую подушку, с осознанием произошедшего. Антон хватается за лицо, растирая веки, потными ладонями. «Какой абсурд», — он закусил пересохшую губу, сильно зажмуриваясь. А перед ним все тот же образ. Тот же запах, те же губы, те же касания. И те же глаза, которые оставили печать в памяти, кажется, на долгие годы. Среди тьмы, они являются ему во сне уже не первый раз.       Щель света исчезла. Или это сознание уснуло и выключило все тождественные понятия. Но даже это не помогло избавиться от его обличия в разуме парня. Резкий разрыв сознание, разбился темной тишиной. Антон подскочил на кровати, переводя дыхание. Он и сам не знает, что заставило его проснуться, но сердце норовит пыталось выскочить из груди. Его стук прошёлся грохотом по всему телу. Не унимая дрожь, Антон тихо опустил ноги на пол, касаясь носочками холодного паркета. Что-то всевышнее заставило его заглянуть в комнату, где лежал Арсений. Дверь была отворена. Парень робко заглянул туда, почувствовав холодок, который внезапно прошёлся по его спине. Было настежь открыто окно. Тюлевое полотно колыхалось на сквозняке. Яркая луна с неба — без единой звездочки, — проплывала по всей комнате, задевая и лаская умиротворенное лицо мужчины. Было слышно его умеренное дыхание. Его ресницы подрагивали, а носик изредка щурился. Парень и не заметил, как уже сидел на кровати рядом с ним. Юношу так манило тепло его тела, и этот пряный запах. Рука непроизвольно потянулась к его волосам, поглаживая пряди. Он был одурманен и не понимал, что делает. Его уже даже не пугал тот факт, что мужчина может проснуться. Его сон был красив. По-своему эстетичен. Блеклый свет луны лежал на нем, освещая острые черты лица. Шея была максимально запрокинута назад, а плечи его упирались в подушку. На изящной шее — так отточенно, — виднелся кадык. Смолистые пряди разбросаны по подушке. А руки придерживают кончик одеяла. Антон сумел разглядеть на его безымянном пальце правой руки — перстень, с какой-то надписью. Едва ли, там можно было что-то понять. Вероятно, он забыл его снять. Так и заснул. В кромешной тишине даже было слышно — биение его сердца. Или это все ещё Антон?       Оторвав взгляд от мужчины, парень уставился в сторону окна, вглядываясь в лунные кратеры. Внезапно, он почувствовал учащенное дыхание мужчины. Резко повернув голову, он онемел. Голубые глаза поблёскивали в лучах луны. Он спокойно разглядывал парнишку, не издавай лишнего вздоха, лишнего движения. У Антона в голове проносился целый поток мыслей. Первое, что пришло в голову, это сказать, мол он ходит во сне, и совершенно случайно сюда забрёл. Но звучало это неправдоподобно. Все, что он смог из себя выдавить:        — И давно вы не спите?        — Я и не ложился. Ну все. Теперь это точно конечная. Что он о нем подумает теперь?!       — Извините. Я просто пойду… — парень поспешно встал с кровати, коснувшись махровым носочком холодного пола, как вдруг, почувствовал, что его останавливают за запястье. Мужчина приподнимается на согнутые локти, упираясь в подушку, устремив свой взгляд на перепуганного парня.       — Простите… мне правда, лучше пойти, — заскулил Антон, но недвинулся с места. Честно признаться, в глубине души он надеялся, что его остановят.       — Не переживай. Все хорошо, правда, — он погладил его по плечу. И опять это неотразимо-бьющее впечатление красоты и милых ласковых глаз, и опять то же чувство близости. Антон и сам не знает, что заставило его снова это сделать. Он коснулся его губ. Еле дотрагиваясь. Просто почувствовал это тепло. И отстранился. Осознав, что он только что сделал, он резко вскочил, собравшись бежать прочь, но снова был остановлен. Рука мужчины притянула его за шею, потянув на себя. И снова все то же. Все те же губы. Тот же вкус. И бьющий запах. И опять так же мокро, и невыносимо жарко. Его пальцы по-свойски оглаживали шею парня, в порыве страсти. Антон ответно вцепился в эти пылающие губы. Вовлекая новую волну, он было навалился на него почти всем телом, почувствовав, как мужчина отодвигается на кровати, пропуская его. Но он вовремя опомнился.       — Нет. Мы не должны. Так не правильно, — протараторил юноша, отстраняясь. Он запыхавшись вскакивает и убегает, захлопнув за собой дверь. «Вот дурак. Сам же пришёл» Он зарылся под тонну пухового одеяла, вырывая себе волосы на голове, в приступе ярости на самого себя. Ночь далась нелегко. Я хотел этого. Я хотел поцеловать его. Я нуждался в нем. Я безудержно бы целовал его вечность, оглаживая его нежную кожу, и такие худые — до костей руки. И топиться в этих зелёных глазах. В темноте они, будто сверкали желанием и похотью. Я извращенец. Я плохой человек. И зачем я только так сделал? Зачем позволил себе эту слабость? Зачем подверг его опасности? Но ведь он пришёл. Он сам пришёл. Ко мне. И зачем? Неужто ли, просто по вероятной случайности забрёл ко мне в кровать? Эти вопросы не давали спать мне всю ночь. То ли, луна светила так ярко, то ли сквозняк оглаживал рёбра. То ли, вкус нежных уст оставался на языке, и горячие касания так обжигали шею и щеки, до яркого румянца, не давая сомкнуть веки. Я перестал воспринимать реальность. И погряз в луже этого дерьмового восхищения и блаженства. Взрослый мужик… А чувствую тягу к ребёнку. Посему, я каждый раз сдерживаю свои порывы, чтобы не совершить глупость. Хотя, кажется, я ее уже совершил…