Глава 3 — Куколка стала бабочкой
30 ноября 2025 г., 16:58
1926 год. Начало ноября. Сигма оказался удивительно интересным человеком. Поначалу, он был напуган — оттого тих, неразговорчив и постоянно в углу. Однако чуть позже, поняв, что Николай добр и искренен, постепенно открылся. Они плыли в одной дырявой лодке, каждый раз заделывая пробоину вместе. Поодиночке каждый бы захлебнулся.
***
— Что с твоими ногами, Коля? — Сигма всегда начинал разговор внезапно, обычно после неприятно затянувшегося молчания. Это было одно из первых их совместных утр. — Ха? Крокодил покусал, представляешь! — Ни секунды не думая над ответом, Николай рассмеялся, прикрывая красивые фиалковые глаза. Солнечный луч прорезал штору при встряхе трейлера на кочке, и он спрятался от него к стене. Сигма сначала удивлённо приподнял брови, а потом нахмурился, — правда? — Конечно! — Гоголь прыснул со смеху, увидев доверчивое выражение лица, — Конечно нет, Сигма! Откуда на севере США крокодилы? — Вообще-то они водятся и на севере, и на юге страны… По-настоящему удивлённое лицо Николая надо было видеть — он минуты две неотрывно смотрел на Сигму так, словно тот открыл ему тайну Вселенной. — Ты что, не знал, что в США водятся крокодилы? — Конечно знал! Просто… мне говорили что они водятся только там, где всегда жарко, значит, на юге… — альбинос был и вправду растерян. Сигма даже не нашёл, что ему ответить. — Так… и какова тогда причина по которой ты не можешь нормально ходить? — Ну… — Николай замялся, рассматривая и переминая свои пальцы. На указательном и среднем были какие-то царапинки, которые он успешно расковырял. — Коля? — А, да. Мне.. ээ… — мальчик перевёл взгляд на Сигму, — я неудачно упал на одной из тренировок! — Правда? Но почему тогда ты не… в госпитале, например? — потому что так нужно, Сигма! — Николай немного сильнее надавил на «нужно», чем поставил точку в дальнейших расспросах. Он сам не понял, почему соврал, почему отшутился — это получилось даже без обдумывания, само по себе. И кажется, Сигма всё понял по выражению его глаз в тот момент. Мальчик больше не задавал вопросов, и говорил в основном только Коля. Как и всегда…***
К зиме Гоголь стал совсем плох. Ноги очень сильно ныли, особенно по ночам, когда изморённое бесконечными тренировками (пусть и не такими активными, как раньше) тело наконец расслаблялось. Он до последнего старался поддерживать шутливо-игривую атмосферу в общении с Сигмой, однако тот начал замечать притворство, и очень скоро Николай был заткнут. Коля особо не сопротивлялся, слушая интересные рассказы Сигмы о книгах, которые он украдкой читал, пользуясь благосклонностью Тацухико — их призрачного владельца, с которым Сигма каким-то образом умудрился сдружиться, хотя сам Николай за всё время пребывания здесь видел его только один раз — в основном всеми вопросами устройства Цирка занимался Достоевский. Кстати о нём. Никола всё чаще попадал под горячую руку, потому что всё хуже выполнял свою часть выступления. Бывало, что он падал в обморок от нестерпимой боли прямо на арене. Раньше его почти всегда ловил Осаму, иначе у Николая давно уже была бы открытая черепно-мозговая. Однако теперь, когда он ушёл, делать это стало некому, потому что Сигма всё ещё был слаб. Когда пудра перестала перекрывать синяки и кровоподтёки на его лице, Достоевский понял, что тратит силы впустую. Гоголя нужно было смещать на другую роль, иначе он скоро лишится ощутимой части дохода и своего «фаворита». Одним вечером всё изменилось, и личность Николая претерпела некоторые метаморфозы.***
— Николай, свет мой, — наедине Фёдор всегда говорил с ним исключительно на русском. Гоголь не знал, почему, но уже привык к этому. — Ваш свет скоро перестанет светить. — голос альбиноса был твёрд и холоден, несмотря на то, что внутри всё содрогалось от неясной тревоги. — Я знаю, милый. Поэтому ты больше не будешь акробатом. Новость почти сбила с ног. Никола замер в непонимании, глаза же его распахнулись в ужасе. Не то чтобы эти слова были чем-то новым для него, однако сейчас он чётко понимал — Фёдор не блефует. Его и вправду заменят? Если он больше не нужен, то ему грозит участь куда более страшная… — Нет, прошу! — голос растерял былую твёрдость, теперь он сорвался на дрожь. Гоголь в два шага пересёк расстояние до Достоевского, падая ему в руки, — я ещё могу играть! Я буду терпеть боль лучше, обещаю! — Нет, Николай. Господин Сибусава крайне раздражён твоим поведением на сцене. — Фёдор был доволен. Он выдерживал длинные паузы и говорил так спокойно и холодно, что хотелось тотчас разреветься от собственной беспомощности. Альбинос сжал пальцами его рубашку, прижимаясь головой к чужой груди. Рука Достоевского провела по его макушке, успокаивающе поглаживая. Откуда-то снизу раздались глухие всхлипы. Мужчина слабо улыбнулся. — Совсем распереживался, надо же. Хорошо, так и быть, думаю, я могу предложить ему твою кандидатуру в качестве главного клоуна, помнишь, у нас был такой раньше? — и вправду был, однако спустя всего год он загадочно исчез. Николая передёрнуло от болезненных воспоминаний, ведь после этого последовал… Впрочем, неважно. Ответ в виде слабого кивка не заставил себя ждать. — Правда? — высокий голос сильно дрожал. Мальчик всё ещё трясся, полностью отдавшись чужим рукам. — Конечно, я готов сделать тебе одолжение, — в голосе слышалось явное довольство, однако Никола был слишком отвлечён переживаниями, чтобы это заметить. — Спасибо! — поднял заплаканные глаза, такие пронзительные и всё ещё грустные, но теперь разбавленные огоньком надежды. Коля, позабыв былую неприязнь к Фёдору, крепче обнял его: ведь именно он подарил ему возможность жить дальше, не так ли? Пусть холодные узловатые пальцы в волосах всё ещё нагоняли первобытный страх, а большая, высокая фигура вызывала необъяснимую тревогу, Николай чувствовал себя лучше рядом с ним. Ему нравились прикосновения и отцовское тепло, которые дарил ему Достоевский. Это было прямо как тогда, в далёком детстве.***
— То есть ты больше не акробат? — Сигма, очевидно, был расстроен, ведь их так и не поставили выступать в паре. Тренировки с Николаем ему нравились, пусть даже они часто заканчивались чьим-то опасным падением. К тому же, если Коля теперь не артист сцены, как все они, то кто? На этой мысли стало страшно. Вдруг его захотели убрать? — Да. Но! — Николай счастливо улыбнулся. Последнее время он особенно сиял, — господин Сибусава хотел, чтобы меня убили или что-то в этом роде, но Фёдор спас меня. Так что теперь я — клоун! Классно, да? Сигма пару раз моргнул, а после тепло обнял друга. Он редко позволял к себе прикасаться и не сильно это любил, однако знал, что Никола был очень тактильным. — Я… рад. Да, очень рад за тебя! Ведь ты останешься с нами! — Именно! Но теперь мне нужен образ, понимаешь? С этого дня привычный Никола исчез. Появился клоун, его сценический образ, названный «Коко».
