Золото и кровь

“Эдельвейс”

— Ваше высочество, какие цветы вам нравятся больше всего? Ша’ан задумчиво вертел в пальцах алый мак, не срывая его с клумбы, словно опасаясь нарушить тонкий баланс. Кронпринц сидел на тёплом бетоне у края цветника, вытянув ноги и смотря на южанина чуть дольше обычного, словно пытаясь поймать ускользающую мысль. Затем перевёл взгляд на мак — яркий, яркий на фоне зелени — и слегка нахмурился. — Не знаю... — ответ дался спустя паузу, будто его приходилось извлекать из глубины памяти. В тишине ощущалась некая личная глубина, почти неуловимая. — Эдельвейс, — наконец тихо произнёс он. — Моя матушка их любила. Кронпринц слегка двинул плечом и с оттенком сухой усмешки добавил: — В народе его называют королевой холода. Рафаэль на мгновение задержал взгляд на лице спутника, словно пытаясь прочесть то, что осталось невысказанным. Затем откинулся назад, опираясь на ладони, и медленно покачивал ногами, смотря мимо цветника. Ша’ан, не желая разрушать это тихое, почти священное состояние, вернулся к цветам. Его пальцы осторожно перебирали стебли, расправляя листья, будто ведя с ними невидимый разговор на своём языке. Однако пауза оказалась недолгой. — Хочешь, покажу? — внезапно прервал тишину кронпринц. В его голосе появилась тонкая искра — нечто среднее между приглашением и испытанием. — Покажете? — южанин оторвал взгляд от клумбы, в голосе заиграло лёгкое любопытство. — Они сейчас цветут? За стеклом оранжереи медленно кружила метель. Снег ложился ровно и спокойно, словно не буря, а чей-то неспешный вздох. Для империи такая погода казалась почти ясной. Кронпринц уловил его взгляд и с лёгкой усмешкой отметил эту растерянность. — Сейчас как раз сезон цветения, — ответил он бодрее. В следующую минуту он резко встал, словно внезапно принявшее форму в голове представление наконец претворилось в движение. Каменная кромка осталась позади вместе с прежней задумчивостью. Он протянул Ша’ану руку. — Пойдём. Это прозвучало легко, почти непринуждённо, но жест заключал в себе нетерпеливую энергию — словно человек не просто желал показать красоту, а делился чем-то личным, почти сокровенным. Они шли по главному двору, держась за руки. Пленник и хозяин. Глаза из окна дворца смотрели вниз, как лезвие. И холоднее стали. Императрица. Она не просто смотрела — смотрела так, будто пыталась сжать в кулак пальцы, что лежали на столе. Рафаэль как будто не заметил. Или не хотел. Остановились у кладбища. Камень здесь был темнее, чем на улице, будто вбирал в себя больше морозов. Надгробия стояли ровными рядами — рыцари, имена, даты, высеченные без лишней помпезности. И в глубине — императорский склеп: холодный но величественный. Вопреки всему цветы. Белые, бледные, прижатые к камню. Жизнь как будто держится за край. Рафаэль крепче сжал руку Ша’ана, будто боялся, что тот вдруг остановится. — Вход сюда. — Он понизил голос. — Там матушка. И эдельвейсов. Много. Ша’ан остановился на пороге. — Ваша матушка? — он повторил, и в голосе его впервые проскользнуло нечто большее, чем просто интерес. Нечто чуждое. Странное. Нездешнее. Рафаэль молчал минуту. Взгляд скользнул по склепу — как будто не по камню, а по старой фотографии, на которой могло бы быть что-то сказано в ответ. — Да, — пробормотал он наконец. И не дав ему опомниться, втащил Ша’ана внутрь. Внутри было тихо. Не той пустой тишиной, что звенит в ушах, а густой, осевшей, как пыль на камне. Стены склепа отдавали прохладой, — здесь не морозило, здесь просто не было жизни. Вдоль стен стояли вазы с цветами. Многие — свежие. Белые лепестки казались почти светящимися в полумраке, упрямо живыми среди камня и времени, будто кто-то снова и снова отказывался отпускать прошлое. Но взгляд всё равно тянуло к центру. Гроб. Стеклянная крышка отражала тусклый свет, и под ней лежала женщина — неподвижная. Она не выглядела мёртвой. Кожа — бледная, почти прозрачная, но не более, чем у самого принца, волосы такие же светлые. Черты лица были мягкими, правильными, почти сказочными, и сходство было точным. Рафаэль был её отражением. Со стороны можно было бы решить, что она просто спит. Что стоит задержать дыхание — и в следующую секунду её пальцы дрогнут, ресницы поднимутся, и стеклянная крышка медленно сдвинется изнутри. Но ничего не происходило. Тишина оставалась тишиной. Ша’ан невольно замедлил шаг. Его взгляд задержался на лице женщины дольше, чем позволяла вежливость, и в этом взгляде не было страха — только тихое уважение. Он склонился в поклоне. Плавно, без спешки, как перед кем-то, кто по-прежнему имеет вес в этом мире. Одной рукой он придержал край мантии Рафаэля, которую тот ранее накинул на его плечи — жест получился почти естественным, но в нём было что-то большее, чем просто привычка следовать правилам. — Мы ведь не ради цветов пришли? — тихо произнёс Ша’ан, выпрямляясь. Он не отрывал взгляда от лица женщины, словно боялся, что стоит отвернуться — и она действительно откроет глаза. Рафаэль не ответил сразу. Он подошёл ближе к гробу. Шаги его звучали глухо, почти не касаясь пола, будто сам склеп не желал тревожить это место. Принц остановился у самой крышки и медленно поднял руку. Ладонь легла на стекло. Холод не оттолкнул его — наоборот, он будто искал его. — И ради цветов тоже, — сказал он наконец, не оборачиваясь. Голос его стал тише, но чётче, как если бы слова здесь имели больший вес. — Но не только. Пальцы его едва заметно сжались. — Я хотел, чтобы матушка повидалась с тобой. В этих словах была странная, почти детская прямота — и что-то глубже, что он не стал называть. Рафаэль повернул голову. Свет скользнул по его бледному лицу, повторяя черты императрицы под стеклом, и на мгновение стало неясно, кто из них отражение. Он протянул руку к Ша’ану. — Дай руку. Это звучало как лёгкое приглашение. Южанин не стал противиться, лишь на мгновение задержал дыхание, словно перед шагом в воду и протянул руку. Без лишних жестов, но в этой простоте чувствовалось согласие на большее, чем просто прикосновение. Рафаэль принял её сразу. Его пальцы сомкнулись уверенно, почти поспешно, будто он боялся, что Ша’ан передумает. И, не давая паузе разрастись, подвёл его ближе — к самому стеклу. Ладонь южанина легла поверх холодной поверхности. Сверху — рука принца. Холод стекла просочился сквозь кожу мгновенно, но тепло чужой руки не исчезло, наоборот — стало ощутимее, как если бы между ними возникла тонкая, упрямая граница. — Вот… — тихо произнёс Рафаэль, почти шёпотом. — Теперь видит. Он смотрел не на Ша’ана. И даже не на мать. Скорее — сквозь них обоих, туда, где слова уже ничего не значили. Под стеклом женщина оставалась неподвижной. Но в этом странном, почти ритуальном жесте появлялось ощущение, будто что-то всё же произошло — не в мире тел, а где-то глубже, в том месте, где память упрямее смерти. Пальцы Рафаэля чуть сжались. Он не убирал руку.