Каркнул ворон: "Никогда"

— Родители уже едут, мама сказала, что они временно возьмут на себя руководство школой до решения совета, — говорит Уэнсдей, откладывая свой телефон в сторону. Идти за шаром было чревато расспросами Энид, а это — тем, что они переполошат всю школу. Не то, что нужно «Невермору», тем более, что Уэнсдей не имеет никакого желания объясняться и успокаивать людей. — Джош сказал, что будет утром, — говорит Тайлер. — У него жена в положении, он не может оставить ее сейчас. Уэнсдей смотрит на часы. Девять вечера. Впереди ночь, и на счету может быть каждая минута. Если Уимс — то, что выглядело, как она — пыталась воспользоваться шприцами, значит была связана с Лорел. Но разумеется, не могла знать, что Тайлер выработал иммунитет, потому что та в коме; к тому же, прошло много времени — об этой особенности хайда упоминаний могло и не остаться. В дневнике Фолкнера, по крайней мере, их не было точно. — О чем думаешь? — разумеется, Тайлер чувствует ее решимость. Она колеблется, думает, есть ли смысл умалчивать. Пожалуй, нет. Хотя Уэнсдей уверена, что он попытается ее остановить — только разумно сделать это, пока у них есть возможность. Избавиться от ее присутствия окончательно. Окончательно исключить возможный фактор влияния на хайда. — Хочу навестить Лорел, — говорит она просто. Тайлер посылает ей удивленный взгляд. — Она в коме. — Она связана с тем, что мы видели. Не вся правда, но большая ее часть. — Сейчас? — Да. Тайлер смотрит на нее серьезно, сжимает телефон в руке, будто обдумывая варианты. — Ладно. Дай мне пять минут, я приму душ и переоденусь? — предлагает он, кивком указывая на свое заляпанное кровью обнаженное тело. Ее свитер, сброшенный сразу, как они вошли в комнату, покоится на ручке кресла. Уэнсдей неохотно кивает. — Ты пойдешь в ванну со мной, — фыркает Тайлер невесело и идет к шкафу за бельем. Она мысленно отмечает, насколько хорошо он ее знает, но пять минут она действительно бы подождала. — Ладно. Уэнсдей не замечает, что пока Тайлер роется в ящике, он успевает отправить сообщение.

***

Они берут машину тренера Влада. — Он не обидится, — говорит Уэнсдей, но они оба прекрасно понимают, что это значит «он не узнает». Тайлер ведет в тишине, напряженно всматриваясь в едва освещаемую фарами дорогу. Мысли его далеко. Он чувствует легкость. И больше ничего из того, что привык — постоянное, маячащее на краю сознания напряжение, что он не может себе доверять. Нет, он и хайд — действительно одно целое теперь. Ему нравится… не убивать, нет, но ощущение силы в себе. Он больше не беззащитный мальчик из захолустья, грезящий о том, чтобы когда-нибудь уехать отсюда, и вынужденный подрабатывать, чтобы иметь возможность поступить в колледж… Теперь он тот — у кого есть власть, такая незаметная и такая страшная — власть над чужими жизнями. А самое главное — власть над собой. Потому что судией он быть не хочет, и именно это произошедшее единение и позволит ему делать. Решать, что судить не ему. И не Уэнсдей. Хотя в случае с Лорел он прекрасно ее понимает. Он не идиот, сложить дважды два и понять, для кого предназначалось огнестрельное оружие, теперь не составляет труда. Наверное, он даже должен быть польщен: вместо привычного холодного, Уэнсдей отступает от рациональности и хочет применить силу открыто. И все-таки Тайлер убеждается, что она оставляет дробовик в их комнате: это было бы слишком громко. Она и сама это понимает. — Ты уверена? — спрашивает Тайлер, оттягивая время, когда они останавливаются за больницей. — Там наверняка есть камеры. — Мы не пойдем через главный вход, — говорит она. — Вещь узнал номер палаты Лорел, окна расположены в одном порядке, четные и нечетные напротив друг друга. У нее пятый этаж. Пятая дверь. Тайлер кивает, зная, что сейчас спорить бесполезно. И следует за ней, с легкостью подсаживая Уэнсдей на пожарную лестницу и взбираясь следом. Открыть окно, как и завести машину без ключа получасом ранее, ей не составляет никакого труда. Палата Лорел небольшая, стены выкрашены серым: прикроватная тумба пуста, рядом размеренно пикает аппарат, отсчитывая пульс. И конечно, на больничной койке лежит она, бледная тень одержимой местью суки; куда более искренняя в своей безжизненности, чем все когда-либо произнесенные ею ласковые увещевания. Внутри Тайлера просыпается злость. Агрессия. Он впивается в ее лицо взглядом, мысленно посылая команду очнуться, дать ему повод, знак — малейший, чтобы прикончить ее, чтобы освободиться… Он чувствует настойчивое прикосновение Уэнсдей к своим предплечьям: ее ладони кажутся хрупкими, но сжимают, передавая холод кожи через ткань куртки. Их взгляды встречаются — Тайлер чувствует ее волнение, и именно это позволяет ему выдохнуть. — Я в порядке, — тихо говорит он. — Мне даже нравится, — невозмутимо сообщает она. — Значит, еще жива… Либо мы успели вовремя, либо у кого-то есть на нее планы. — Мы за этим пришли? Убедиться? Я думал… Он думал, Уэнсдей хочет закончить начатое. И так и было — и есть до сих пор, потому что убедившись, что Тайлер не ощущает никакого эффекта от присутствия мастера, она отпускает его и сама подходит к скромной больничной койке. С ее стороны было бы лукавством сказать, что она не рассматривает десятки вариантов, как окончить жалкую жизнь последней из Гейтсов. Но Тайлер не спрашивает. Задушить подушкой, аккуратно перерезать артерию, надавить на нужные точки, подмешать лекарство или так любимые ей травы… не говоря о более грязных вариантах. Уэнсдей делает еще шаг вперед. Дверь в палату открывается. — Стой, — хрипло говорит Донован, заставляя ее обернуться. Он прикрывает дверь и делает несколько шагов к ним: его рука уже не скована повязкой, но мужчина немного морщится. Уэнсдей же поворачивается к Тайлеру, понимая, почему тот здесь оказался. — Я должен был. Отец поможет, — твердо говорит он, явно не чувствуя той уверенности, которую демонстрирует. Она почти чувствует укол предательства, но понимает его причины. К тому же, Донован не двигается, предоставляя им возможность разобраться между собой. Что очень мудро — для человека, который изначально вообще был против, чтобы они общались. — Как? — вызывающе говорит она. Тайлер переводит взгляд на отца. — Прежде всего, сообщив, что здесь везде камеры и вам стоит спуститься и зайти через парадный вход, — говорит Донован. — И рассказать мне, что произошло. — Если камеры везде, мы уже все равно на них есть, — парирует Уэнсдей. — Посещение на общих основаниях будет подразумевать ограничения. — Они уже есть, — замечает Донован и косится в сторону Лорел. — Что бы ни произошло, у вас должны быть серьезные причины. Но если за этим стоит группа людей, являясь сюда, вы себя подставляете. В голове Уэнсдей начинает сходиться картина: шериф прав. Ворон улетел сразу, у него было время сообщить кому бы то ни было о произошедшем, пока они шли до замка и добирались сюда. Пусть она не сделает это так, как хотела, ей нужно здесь задержаться. Вещь может позаботиться об остальном. Если она его убедит, конечно… — Аддамс… — начинает Донован. — Ладно, — соглашается она, обрывая его. — Вы точно нас проведете? Не то чтобы ей было сложно залезть сюда снова. — Да, — обещает он. Кивнув, она идет к окну, полностью игнорируя Тайлера. Тот обменивается взглядом с отцом и следует за ней; ему придется объясниться, он знает. Собственные шаги отдаются в ушах гулким эхом: лестница тихо звякает под нагрузкой. — Я обещаю, что у нас будет время прийти к тому, чтобы доверять друг другу полностью, — говорит он прямо, зная, что они оба проделали большой путь, но все еще действуют по-своему. — Я сделал это ради тебя. Раздражение Уэнсдей вспыхивает с новой силой, и она разворачивается к нему. Тайлер, спрыгнув со скользких ступенек на асфальт, замирает, глядя на нее. И все-таки он прав. Ее задевает то, насколько. Сделав шаг, она видит, как дергается его кадык. Тянется к нему, замечает замешательство, но Тайлер позволяет — разумеется — и медленно опускает руки ей на талию. Между ними происходит короткий бессловесный диалог. «Я люблю тебя». Тайлер подается вперед, инициируя контакт, и целует ее. Уэнсдей не сопротивляется. Это простая близость — то, что ближе к семье, нежели любовникам; прикосновение губ, долгое, мягкое — обещание, подтверждение. Нечто глубокое. То, что есть у ее матери и отца. Они отстраняются друг от друга минутой позже, и, не говоря ни слова, идут ко входу в госпиталь. Донован уже стоит на ресепшене, нервно постукивая ногой, и облегченно выдыхает, увидев их. — Эти двое со мной, — говорит он администратору, и та кивает. Только когда они доходят до лестницы, Донован прикрывает дверь, смотрит на висящие над ними камеры и говорит. — Рассказывайте. Звук они не пишут. Уэнсдей прекрасно осведомлена о том, что при необходимости можно привлечь специалиста и прочитать по губам, но воздерживается от комментария. Вместе с Тайлером они посвящают Донована в то, что произошло в академии — тот задумчиво потирает подбородок. — Только не говори, что вы пришли… — он замолкает на полуслове, красноречиво, устало глядя между Тайлером и Уэнсдей. — Мы пришли проверить, — отмахивается последняя. Ей врать куда проще, к тому же, пока они заново озвучивали все события, она пришла к выводу, что Тайлер был более чем прав, сообщив отцу. Что-то подсказывает ей, что все закончилось слишком просто — создав иллюзию того, что теперь все в порядке. Усыпляя бдительность. Донован хмыкает. — Я позову Сантьяго, — говорит он, начав подниматься по лестнице. — Еще один свидетель лишним не будет. Уэнсдей сомневается, что обычной жительнице города есть дело до их проблем, но точку зрения Донована принимает. Возможно, он не так плох. К тому же, раз ее собственная семья сейчас далеко, имеет смысл прислушаться к семье Тайлера. Как это все ни противоречит ее естеству, возможности и взгляд Донована выглядят разумно, и вкупе с благодарным взглядом Тайлера также является тем, с чем она может мириться. Семья, мысленно фыркает она. Как будто ей своей было мало. Чтобы было легче с этим смириться, она определенно устроит Доновану рыбалку с отцом; заряд удовлетворения обеспечен. — Ричи, — зовет мужчина, выглядывая в коридор четвертого этажа, и когда к ним присоединяется удивленная Сантьяго, поднимается дальше. — Эти двое хотят повидаться с Гейтс. Я объясню позже, сейчас надо убедиться, что все будет в порядке и с ними, и с ней. Полицейская оправляет кофту и кивает, не задавая вопросов. Уэнсдей некомфортно такое разрастающееся шествие, но в конце концов, они вновь оказываются в палате Лорел, и ее фокус смещается. — А в комнатах камер нет? — уточняет Тайлер позади нее. — Нет, — подтверждает Донован. — Поэтому важно, чтобы с вами кто-то был. Мне не нравится все, что вы рассказали. Аддамс, что ты хочешь делать? Она только качает головой, не отвечая, потому что не знает сама. Смотрит на лицо Гейтс внимательно: ища намек, что та может очнуться, а может, и притворяется все это время. Глупо было бы — охрану давно сняли, никто не будет тратить ресурсы столько времени, пускай и одного человека. Помедлив, она протягивает руку и, поборов отвращение, касается ее предплечья. Может, получится… Тело сводит судорогой. Она во тьме, перед ней мужчина — силуэт в костюме, смеющийся, неестественный, угрожающий. От него расходятся тени и дым, лицо кажется почти человечным, прежде чем смениться склизкими щупальцами, из глубины которых, словно через толщу воды, слышится гулкий, требовательный голос. Не человек — спрут, его присутствие начинает душить, он вытягивает к ней руку с дорогими часами на запястье, будто приглашая присоединиться. Уэнсдей оглядывается в поиске кого-то еще, но они одни. Это видение? Прошлое Лорел или ее собственное будущее? Она не уверена, как это возможно, но щупальца растягиваются в улыбке, прежде чем их обладатель подается вперед, хватая ее за плечи и заливаясь громогласным, торжествующим смехом. Лед — вот что она чувствует. Зуд и лед, охватывающий каждую клеточку тела и блокирующий возможность дышать. Она тянется, пытается оттолкнуть, схватиться, найти способ выбраться из этого видения, но это даже не поток, как обещала Гуди, это сковывающая толща. Легкие смыкаются. Конечности слабеют, только сопротивление треплется внутри. Тяжело. Это почти конец: она хочет дернуться, сказать что-то, но из горла не выходит даже хрип. Спрут… кто это? Кто может так яростно желать ей смерти? Глаза закрываются, под кожей остается угасающий вместе с ее жизнью мороз. Ее приводят в чувство аккуратные движения Тайлера — он держит ее в объятиях и легонько встряхивает, позволяя вынырнуть из видения. Выступая поддержкой, неизменно ловя, когда это так нужно. Собственный судорожный вдох звучит незнакомо, пальцы сами цепляются за его футболку. — Все хорошо, дыши, — взволнованно говорит он, аккуратно, чтобы оставить немного расстояния между ними, прижимая ее к себе. — Дыши. Я рядом. Несмотря на успокаивающие слова, Уэнсдей чувствует, он дрожит так же, как она. Щупальца все еще пляшут под веками, увещевая вернуться, обещая закончить начатое, и пальцы сами собой смыкаются крепче, ища поддержки, ища что-то — чтобы этого не допустить. — Аддамс, — рявкает Донован, не позволяя им обоим утонуть в этом чувстве. — Что ты видела? Именно это позволяет ей собраться. Образ начинает меркнуть, с сожалением обводя ее плечи склизкой прохладой. — Я… — запинается она. — Человека. У него не было лица, только щупальца. Был только он. Он начал меня душить. Очень краткое и мягкое описание, и судя по лицу Тайлера, он это знает. — На нем был костюм и дорогие часы, — Уэнсдей, наконец, удается собраться. — Вокруг не было ничего. — Обычно ты видишь окружение? — понимает Тайлер. Она кивает, вспоминая, как видела его самого в кабинете Кинботт. Как видела лес, когда он замахивался на Уимс. Это первый раз, когда видение столь абстрактно и столь же реально — даже будучи на месте психоаналитика она не чувствовала боли, лишь видела его лицо и кровь. Сейчас же… — Кто бы это ни был, он, видимо, хорошо осведомлен, — замечает Донован задумчиво. — Идите на выход. Я надеюсь, ты сегодня больше не хочешь испытывать судьбу? — Мы сами ее формируем, — парирует Уэнсдей скорее из привычки и желания оставить за собой последнее слово. Ее разум все еще пытается осмыслить то, что произошло. То, как ее чуть не убил образ, и как легко, одним прикосновением Тайлер смог выдернуть ее из этой пелены. — Чудо, что она еще не смяла вас в блин, — бормочет Донован, отступая, чтобы пропустить их в коридор. — Я отвезу вас. Останусь в академии до утра. — Мои родители должны приехать, — сообщает Уэнсдей, сомневаясь, что его это убедит. — Отлично, — бубнит мужчина и поворачивается к напарнице. — Останешься здесь? Я позвоню, как доедем. Та кивает. Не считая недовольного взгляда Донована, когда они сообщают, что ключей от машины у них нет, и того, что он демонстративно отворачивается, пока Уэнсдей ее заводит, до академии они добираются без происшествий. Утром им сообщают о том, что Лорел Гейтс перестала дышать.