Любовник папы лучше, чем родной отец

Чимин осторожно открыл дверь квартиры, затаив дыхание. Пальцы всё ещё немного дрожали — не от холода, а от остаточного напряжения, заполнившего его до самого кончиков нервов. В прихожей было темно, только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь окно, отбрасывая на пол неровную тень. Он снял куртку, повесил её на крючок и поставил сумку у стены. Тишина в доме была почти гнетущей, нарушаемая лишь равномерным, едва слышным тиканьем часов. Прислушавшись, Чимин понял, что даже холодильник не издаёт привычного гула. Всё будто замерло. Его сердце стукнуло сильнее — привычное беспокойство заставило сжаться грудную клетку. Он шагнул босыми ногами по холодному полу и направился к кабинету мужа. Шаги были осторожными, словно он боялся потревожить что-то хрупкое. Подойдя к двери, он замер, ладонь замерла у дерева, прежде чем он тихо постучал. Тишина в ответ. Ни скрипа стула, ни шагов. Он надавил на ручку. Кабинет встретил его ночным холодом. Прохладный воздух с улицы заходил сквозь открытое окно и трепал занавески. Но холод был не единственным, что пронзило Чимина — в нос ударил запах. Феромоны. Наслоенные. Слишком явные. Слишком плотные. Запах Бонги… и Юнхо. Губы Чимина дёрнулись. Горечь поднялась в горле, как кислота. Он отступил, прикрыл дверь и замер, уткнувшись лбом в холодную стену. — М-да, — сдавленно прошептал он, усмехнувшись уголком губ, — упал ещё ниже. Сын за стенкой, а он… Договорить не получилось. Ком в горле стал плотнее. Он медленно развернулся и прошёл в свою комнату. Когда-то здесь стояли две подушки, две чашки на прикроватной тумбе, и даже шутки, сказанные ночью, казались вечными. Теперь — одна подушка. Один бок кровати, всегда аккуратно заправленный. И пустота. Он закрыл дверь на ключ. Спина тяжело опустилась на кровать, а грудь сжалась от воспоминаний. Его пальцы вцепились в одеяло, как будто это могло удержать мысли от падения в бездну. «Может, это я виноват? Я был не слишком мягким… может, я стал скучным?» — мысли били по голове, обрушиваясь одна за другой. — «А я… а я сегодня… Я был с Юнги. Я позволил себе раствориться в чужих прикосновениях. В его запахе, его губах… я…» Он прижал ладони к лицу, будто хотел стереть сам себя. Его тело всё ещё помнило, как горячо дышал Юнги в шею. Как его руки крепко держали его бёдра. Как его кожа вспыхивала от каждого движения внутри. Чимин сжал бёдра вместе — ему стало неловко от собственной реакции, но остановить её он не мог. Это всё было слишком живым. Слишком настоящим. Он резко сел и схватил телефон, чтобы сбежать от мыслей. Тэхён. Его свет. «Ты в сети?» — быстро написал он, уткнувшись в экран, будто от этого зависело его равновесие. Ответ пришёл почти мгновенно: «Да. Что случилось?» Он колебался, но потом всё-таки написал. О феромонах. Об ощущении, будто грязь въелась в кости. О вине, которая сверлила сердце, будто он изменил не мужу, а самому себе. Ответ был сразу: «Чимин, ты не виноват. Это он должен был прийти и сказать. А не трахаться за стенкой от вашего сына. Он… ублюдок. Это нельзя прощать.» Губы дрогнули. Ответ был холоден, но под ним — тепло. Забота. «Но ведь я тоже… изменил ему,» — набрал он, задержав дыхание. Ответ вспыхнул на экране так быстро, будто Тэхён даже не думал: «Не сравнивай. Он ушёл от тебя душой давно. Он изменяет тебе и давно. Ты — просто выживал. Ты искал тепло, потому что замерзал рядом с ним. Это не измена. Это отчаяние. Это попытка снова почувствовать себя живым.» Чимин уронил голову на подушку, зажал экран телефона между ладонями. И — впервые за всю ночь — позволил слезе скатиться по щеке. Он вытер её торопливо, почти с раздражением. Но потом закрыл глаза. И внутри него было пусто, но… чуть меньше больно. Чимин проснулся утром с тяжестью в теле, будто весь мир сдавил его плечи невидимой рукой. В груди тянуло и сжималось, словно в узел собирались все его тревоги и боль. Слабый свет солнца лениво пробивался сквозь плотные шторы, рассекая полумрак комнаты и вырисовывая мельчайшие пылинки в воздухе. Он медленно потянулся, ощущая каждое движение с небольшой скованностью — мышцы будто забыли, как расслабляться. Рука невольно потянулась к визитке на шухляде рядом с кроватью. Ладонь ощутила холодный картон, и взгляд задержался на имени — Мин Юнги. Сердце сжалось от неожиданных воспоминаний: прикосновения, дыхание, тепло его тела… Он тихо вздохнул и аккуратно сунул визитку в карман, решив, что позже разберется с этим клубком запутанных мыслей. Чимин поднялся, и тихо спустился на кухню. Тишина в комнате казалась тяжёлой, почти осязаемой. Глаза упали на настенные часы — стрелки застыла на месте. Он почувствовал раздражение — муж так и не поменял батарейки, как обещал. Это казалось маленькой деталью, но именно такие мелочи врезались сейчас в душу особенно остро. Напряжение, копившееся ночью, как густой туман, начало проникать в каждую клетку тела. Плечи тянуло вниз, а в животе появилось неприятное тяжёлое ощущение, будто камень сдавливал внутренности. Он включил плиту и начал готовить завтрак — движение за движением, каждое механическое, без огонька, без души. Омлет переворачивался с едва слышимым шипением, чай разливался в чашки, но в этих привычных действиях не было радости — лишь монотонное выполнение рутинных обязанностей. Закончив, Чимин направился к двери комнаты сына. Он постучал мягко, словно боялся разбудить не только Ха Джуна, но и самого себя от собственных мучительных мыслей. Рука легла на плечо сына — тепло детской кожи мгновенно вызвало смешанные чувства: и нежность, и горечь, и вину за то, что он сегодня был далеко. — Когда ты вернулся? — спросил Ха Джун, глаза ещё полузакрытые от сна. — Пап, я тебя не видел. Чимин сдержал вздох, стараясь не показать, как устало сердце сжалось в груди. — Вернулся ночью, — ответил он ровно, пытаясь выровнять голос. Сын всё ещё зевал, но взгляд стал более сосредоточенным, словно он пытался прочесть скрытые эмоции отца. — Ты ведь потанцевал, да? Хорошо провёл время? Сердце защемило от неловкости. Воспоминания об Юнги вдруг нагрянули волной: мягкое тепло тела рядом, прикосновения, которые успокаивали и взрывали одновременно. — Да, — тихо ответил Чимин, слабая улыбка дрогнула на губах, но она была словно тень прежнего счастья. — Пап, — Ха Джун прищурился и серьёзно добавил, — ты знаешь, что Юнхо — не друг. Это было как удар в живот. Чимин почувствовал, как дыхание на мгновение сбилось, а внутри всё холодело и сжималось. Но он старался не показать слабость. — Думаешь, я не замечаю? — тихо проговорил он, а слова, казалось, вырывались из глубин усталого сердца. Ха Джун отвернулся, и в его взгляде читалась боль и осуждение. — Пап, — голос сына стал тише, — как ты можешь так спокойно смотреть, как твой муж изменяет тебе… и приводит любовника домой? Это невозможно принять. Чимин замолчал. Его руки непроизвольно сжали края рубашки, пальцы натянули ткань до легкой боли. Сердце колотилось, в груди словно выросла тяжёлая скала, которую не поднять и не оттолкнуть. — Кто сказал, что я спокойно? — шепотом ответил он, голос дрожал. «Не показываю эмоций, чтобы он не радовался моим слабостям. Чтобы сын не видел, как папа ломается.» Он тяжело вздохнул, пытаясь перевести дух, и с трудом сменил тему. — Пора в школу, — проговорил он, чуть улыбаясь, но улыбка была уставшей. Ха Джун долго смотрел на папу, в его глазах светилась глубокая сочувствующая боль и неукротимая решимость. Он словно впитывал каждое движение Чимина, каждую тень на лице, понимая, как тяжело тому даётся эта борьба. В душе мальчика зреет недоумение и обида — он видит, как папа старается для них, для их маленькой семьи, а отец… словно чужой, холодный, равнодушный, без права на прощение. — Папа, ты так стараешься, а он… — голос Ха Джуна дрогнул, но не от слабости, а от сдерживаемой злости, которая прорывалась сквозь слова. Он не договорил, но в его тоне звучало настоящее осуждение. Чимин попытался улыбнуться — тащить на себе тяжелую маску спокойствия стало привычкой. Он провёл ладонью по голове сына, чувствуя, как пальцы слегка дрожат. — Всё будет хорошо, сынок, — проговорил он тихо, но в душе эти слова казались пустыми эхом. Они молча поднялись и направились на кухню. Утренний свет с трудом пробивался сквозь окна, размывая контуры комнаты, но атмосфера была пропитана гнетущим молчанием, словно воздух тяжело давил на грудь. Каждый звук — шорох чашки, тихий глоток чая — казался гипертрофированным в этой тишине. Чимин сел за стол, сжимая в руках тёплую чашку, которая казалась ему единственным островком уюта. Его пальцы слегка дрожали, а сердце билось с такой тяжестью, что казалось, сейчас вырвется наружу. Ха Джун же уставился в тарелку, его губы еле двигались, глаза блестели от сдерживаемых слёз и ярости. — Извини, что тебе приходится это видеть… и за всё, что связано с твоим отцом, — вздохнул Чимин, голос его едва звучал. В каждом слове сквозила усталость и вина. Мальчик поднял глаза — и Чимин увидел не просто расстройство, а пылающий огонь в них. — Пап, — твёрдо произнёс Ха Джун, — хоть я всего лишь ребёнок, но мне кажется, что ты ни в чём не виноват. Всё это — его вина. Он сделал выбор, а не ты. Голос сына звучал громко и уверенно, словно щит, который защищал от боли и предательства. Чимин смотрел на него с растерянностью — такой взрослый взгляд в таком юном лице… Он потёр лоб, чувствуя, как напряжение сжимает виски. Ему хотелось найти слова, которые могли бы хоть немного облегчить тяжесть в душе сына и собственной. — Не стоит злиться на отца, — прошептал он, пытаясь найти спокойствие в голосе. — Возможно, и я мог что-то сделать раньше, чтобы всё было иначе. Ха Джун резко повернулся, его взгляд стал ещё мрачнее, а голос ещё твёрже: — Нет, папа, это не ты виноват. Он привёл к нам сюда другого омегу. Даже если бы это был любовник на стороне, это уже было бы проблемой. Но он набрался такой смелости, что привёл его сюда. И когда здесь есть я, его сын, ему было плевать. Ты же в курсе, что они сначала сосались на кухне, а потом попёрлись к нему в кабинет. И они там точно не книги читали, а пошли, чтобы потрахаться. — Его слова ударили по Чимину, словно холодный нож. Внутри всё сжалось, сердце перестало нормально биться. Живот сжался, будто подступила волна тошноты и горечи. Чимин сделал шаг назад, чтобы не упасть, но держался изо всех сил. — Прошу, — тихо и с трудом выговорил он, — не говори так грубо у меня дома. Здесь — мой дом. Ха Джун, стиснув губы, встал, отодвинул тарелку с тихим грохотом и направился к двери. Его шаги звучали тяжело и решительно. — Я не хочу есть, — сказал он, не оглядываясь. — Папа, ещё раз скажу — ты не виноват. Даже если ты сейчас пойдёшь себе подцепишь любого первого встречного на улице, у тебя будет больше на это права, чем у отца. Он предал нас всех. Чимин остался сидеть в тишине, ощущая, как слова сына проникают в самое сердце, оставляя жгучую рану. Он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, но не мог. Все слова казались пустыми, ничтожными. Чимин собирался на работу, стараясь не думать о событиях прошлого дня, но тяжесть на душе словно давила на грудь, мешая дышать свободно. Каждое движение казалось чуть медленнее, будто тело само сопротивлялось идти вперёд. Он натягивал одежду, но в зеркале видел не только усталое отражение — глаза блестели от невысказанных слёз, а плечи были сгорблены, словно под грузом невидимых камней. Проходя через холл в сторону лестницы, он старался сосредоточиться на рутинных мыслях — работе, задачах, обязанностях. На первом этаже находилась квартира женщины, за которой он присматривал. Она была единственной связью с миром за пределами его собственной боли — простое дело, где он мог почувствовать себя нужным и полезным. Поднявшись по скрипучей лестнице, он постучал в дверь, и слабый свет из комнаты встретил его. Женщина, сидевшая в кресле, смотрела на него усталыми глазами, но её голос сохранял тепло. — Доброе утро, — сказал Чимин, чувствуя, как его голос звучит чуждо в тишине. — Привет, — ответила она, — сегодня что-то лёгкое, продукты через десять минут. Можешь начинать, как привезут. Чимин кивнул, ощутив небольшое облегчение — хоть какая-то часть дня будет простой, знакомой. Он достал телефон и набрал сообщение Юнги: «Если хочешь, можем встретиться завтра вечером.» Сердце неожиданно забилось быстрее, когда на экране мигнул ответ: «С удовольствием. Ты не против свидания, а не просто встречи на секс?» Мысли скакали, и Чимин впервые за долгое время почувствовал, как тёплый свет осторожной надежды пробивается сквозь мрак. Он не хотел просто забыться в физическом контакте — ему хотелось понять, почувствовать, чтобы кто-то смог увидеть его настоящего. Он ответил: «Согласен.» Телефон лёг на стол, и Чимин подошёл к плите. Каждый поворот ложки в сковороде, каждый запах специй казался остро настоящим, но вместе с этим — душа словно плылa в мутном море сомнений и тревог. Он знал, что скоро предстоит сделать шаг в неизвестность, и сердце сжалось от страха и желания одновременно. Когда курьер принес продукты, Чимин погрузился в готовку с привычной аккуратностью. Время текло медленно, словно замедленное эхо его внутреннего мира. Он аккуратно раскладывал еду по контейнерам, стараясь не думать о том, как далеко от него сейчас его собственное счастье. Выйдя из квартиры, он почувствовал лёгкое облегчение — хотя бы на время. Мысли о предстоящей встрече с Юнги одновременно пугали и манили, словно далекий маяк, за которым могло скрываться что-то настоящее. Он сомневался, заслуживает ли он этого, но это единственное, что помогало ему идти вперёд. Дверь в его квартиру открылась, и знакомый запах обжитого пространства обволок его. Он направился на кухню, опустился на стул и закрыл глаза, позволяя усталости обнять себя. Внутри бушевала буря, но на поверхности он пытался сохранить спокойствие. Что надеть на это свидание? Он не мог вспомнить, что когда-то нравилось носить, что казалось уместным. Всё казалось далеким и чужим. Сердце будто тянулось к свету, но руки ещё не знали, как дотронуться до него. «Свидание», — эта мысль прокатилась у него в голове как будто из другого мира. Он забыл, что это такое, не помнил, как чувствовать себя уверенно в таких моментах. Вспомнил только, как его муж часто тащил его на встречи с клиентами, и как он, не имея ни малейшего времени на подготовку, красился в машине, ловя каждый взгляд в зеркале, чтобы выглядеть приемлемо. И тогда ему не нужно было думать о том, что надеть, ведь для деловых встреч с партнерами мужа это было всегда одно и тоже. Но вот свидание… это уже совсем другое дело. Подойдя к шкафу, Чимин ощутил тяжесть разочарования. Вещи, что висели на плечиках, казались выцветшими и безжизненными, как и его собственное отражение. Они не могли рассказать о нем ничего нового, ничего живого. Его пальцы перебирали ткани, но каждая казалась ему чужой, неподходящей для этого шага. И вдруг взгляд упал на старую рубашку — ту самую, что он носил на первых свиданиях с мужем. В ней был запах прошлого, запах веры и надежды, тепла и обещаний. Но теперь эта рубашка была лишь напоминанием о том, что когда-то было, и, возможно, уже не вернуть. Он вздохнул, тяжелый и глубокий, словно пытаясь освободить сердце от гнёта воспоминаний. Сев на край кровати, Чимин ощутил, как тело сжалось от сомнений — идти ли вперёд, рисковать и верить, или спрятаться в безопасной тени привычной боли. Но внутри, где-то в глубине, тихо зашевелилось желание — хоть на миг обрести тепло, понимание, близость. «Я заслуживаю хоть немного счастья», — шептало сердце, и он позволил себе поверить в эти слова, несмотря на страх и неуверенность. Сидя на кровати, Чимин держал телефон, взгляд его блуждал по комнате, избегая экрана. А потом — звук входящего сообщения. Он вздрогнул, пальцы дрожали, открывая текст. Сообщение сына было словно холодный укол в сердце, но и одновременно — проявлением искренности и заботы. «Я сегодня останусь у друзей. Не хочу видеть сейчас отца. Мне нужен хотя бы день, чтобы успокоиться. Папа, пойди куда-то. Потому что если я, будучи сыном, не могу находиться со своим отцом, как же тебе больно от этой ситуации и как ты будешь находиться в одном доме с ним?» Чимин почувствовал, как в груди сдавило сильнее, дыхание перехватило болезненным комом. Он сидел, неподвижный, словно парализованный. Слова сына не оставляли пространства для сомнений, но облегчения они не приносили — только жгучую пустоту и горечь. Глаза случайно упали на семейную фотографию на стене — улыбающиеся лица, светлые глаза Ха Джуна, обнимающие руки Бонги и его собственные. Казалось, это были чужие люди, пленники прошлого, с которым он больше не мог встретиться лицом к лицу. Он медленно встал, ноги казались тяжёлыми, как будто каждое движение давалось с усилием. Кухня встретила его привычным запахом — металла, пластика, старых кастрюль. Словно зацепившись за рутину, он поставил сковороду на плиту и начал готовить ужин, каждый жест — монотонный и безжизненный. Горечь в горле усиливалась, но он сдерживался, словно боялся прорваться слезам. Сев за стол, он едва начал есть, когда дверь с резким хлопком распахнулась. Чимин вздрогнул, сердце учащённо забилось, но взгляд не поднял — он словно замер, прячась в тишине, не готовый встретиться с человеком, от которого так болит душа. Чимин вздрогнул от резкого звука, сердце непроизвольно застучало чаще, но он не поднял взгляд от своей тарелки, стараясь спрятать внутреннее напряжение. — Где мой ужин? — голос Бонги прозвучал холодно и резко, будто ледяной ветер, пробежавший по комнате, заставляя кожу покрыться гусиной кожей. Чимин сжал пальцы вокруг вилки, ощущая, как ногти впиваются в кожу, и тихо ответил: — Нету. Слова прозвучали тихо, но в них была стальная усталость, словно тонкая трещина, готовая в любой момент разорваться. — Что значит «нету»? — Бонги резко наклонился к нему, голос повысился, с каждой фразой всё больше наполняясь гневом, который словно вязкий дым обволакивал комнату. — Я позволил тебе ходить на работу не для того, чтобы ты меня не кормил! Внутри Чимина всё будто взорвалось — разрывающая боль и бессилие сжимали грудь, делая дыхание тяжёлым и прерывистым. Он пытался унять дрожь в руках, но пальцы сами крепче сжимали вилку. — Ты что, меня не слышишь? — слова Бонги резали воздух, словно острый нож, — Я работаю, чтобы ты мог заниматься своими мелочными делами, а ты даже ужин не приготовил! Чимин молчал, но этот тишина была громче любых слов — она разъедала нервы, раздувая огонь раздражения в Бонги. Раздражённо вздохнув, Бонги протянул голос: — А где Ха Джун? — У друзей, — ответ Чимина был сухим, как холодный ветер, но он сознательно сделал голос ровным, сдерживая волну эмоций. — У друзей? — лицо Бонги исказилось от ярости, мышцы на челюсти напряглись, а глаза горели, словно угли. — Как ты мог отпустить сына, не посоветовавшись со мной? Ты вообще знаешь, где он? С кем он? А если с ним что-то случится? Чимин наконец поднял глаза — холодные, усталые, но твёрдые. Он выдержал взгляд Бонги и спокойно ответил: — Он у Ли Чанхо. Ах да, точно. Ты же даже не знаешь, как зовут друзей своего сына, не говоря уже о том, кто это такие. Бонги нахмурился, и его голос взорвался громче прежнего: — Я слишком занят на работе, чтобы этим заниматься! Почему ты вообще ко мне прицепился? Чимин усмехнулся с горечью, ощущая, как его горло сжимается от подавленной боли: — Ты сам начал этот разговор. Я у тебя ничего не спрашивал. — Хватит! — рык Бонги прервал его, голос звучал угрожающе, как раскат грома. — Приготовь мне ужин. Я горбачусь ради тебя на работе и, будучи великодушным альфой, вообще позволил тебе работать. Так что не ленись — сделай, что я сказал. Чимин вдруг резко встал, решимость словно ледяной клинок прошла через тело: — Нет. В этот момент Бонги схватил его за руку, сжимая так сильно, что боль мгновенно охватила пальцы, заставляя кровь стучать в висках. Чимин захрипел, дыхание сбилось, в груди разлилась паника — раньше Бонги никогда не трогал его так. — Ты меня понял? Немедленно приготовь ужин! — голос Бонги стал ещё ниже и опаснее, в нём звучала скрытая угроза. Чимин попытался вырваться, но сильная хватка сдавила руку ещё крепче, боль стала почти невыносимой, он почувствовал, как внутри поднимается волна страха. — Почему ты такой непослушный? — прошипел Бонги, и в воздухе вдруг повис резкий, горький запах феромонов. Раньше этот запах был для Чимина знаком безопасности и тепла, но теперь он проникал в кожу словно ядовитая волна, жгучая и удушающая, вызывая отвращение и тревогу, заставляя каждый вдох резать лёгкие. Другая рука Бонги резко схватила Чимина за лицо, пальцы с силой врезались в кожу, заставляя непроизвольно вздрогнуть и поднять голову. Его взгляд встретился с горящими глазами — полными злобы, подозрения и жажды вырвать всю правду из души. В глазах Бонги сверкала холодная ярость, словно ледяные иглы, впивавшиеся в сознание. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, словно подступала буря. — Отвечай! Ты что, реально нашёл себе кого-то? — голос становился всё резче, наполняясь колючей, едкой энергией, которая ощущалась как удар током, пронизывающий тело. В груди у Чимина сердце забилось бешено, словно пыталось сорваться на свободу. По спине холодный пот пробежал ледяной дрожью, мышцы напряглись, готовясь к бегству или защите. В висках застучал звон — как гул приближающейся бури, что заглушала всё вокруг. Кожа покрылась липким холодным потом — не от жара, а от страха, который словно лез изнутри наружу. На миг тело словно оцепенело, сжавшись в комок, но внутри бушевала настоящая буря — адская смесь страха, вины и паники. Чимин ощущал, как лёгкие сжимаются, каждый вдох давался с усилием. Мысли путались, но один страх был ясен и остер, как лезвие — чтобы Бонги не узнал правду. Чтобы тайна ночи с Юнги, особенно завтрашнее свидание, не вырвались наружу и не разрушили всё. Его взгляд метнулся к полу, словно пытаясь спрятаться, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но в какой-то момент собрав остатки сил, он резко вырвал руку и лицо из цепких пальцев Бонги. Холодная боль рванула по кисти, словно тысячи мелких иголок, но в груди горела отчаянная решимость — вырваться любой ценой. Чимин рванул прочь из кухни, каждое движение отдавалось пронзительной болью в руке. Взрыв адреналина сжимал сердце, дыхание рвалось прерывистыми порывами, а голова кружилась от паники и напряжения. Захлопнув дверь спальни, он щёлкнул замком, опираясь на неё спиной. Тело всё ещё дрожало, охвачено волнением и страхом, сердце колотилось так, что казалось, вот-вот выпрыгнет наружу. Дрожь пробегала по конечностям, словно маленькие электрические разряды. Он опустился на пол, прижал колени к груди, чувствуя, как холодный деревянный пол проникал сквозь одежду, пытаясь хоть немного охладить пылающее внутри напряжение. Дыхание было сбивчивым, прерывистым — будто легкие не успевали наполняться воздухом, а мысли превращались в кашу. Вдруг раздался резкий звук — дверная ручка начала дергаться, словно пытаясь вырваться из плена. — Открывай немедленно! — голос Бонги был громким и угрожающим, вибрируя в воздухе, как раскат грома. — Или я выбью эту чёртову дверь! Чимин почувствовал, как внутри сжалось, словно кто-то схватил за сердце и сжал в тисках. Руки бессильно дрожали, мысли путались в панике. Паника тянула вниз, к земле, хотелось раствориться, исчезнуть, скрыться от этого ужаса. Он вскочил и, оглядываясь по комнате, схватился за края комода. Холодная поверхность была как якорь, который можно было использовать. С силой сдвинул мебель, чтобы подпереть дверь. Скрип от трения и скольжения по полу вызывал новую волну напряжения — будто в комнате назревала буря. Отступив, он сел на пол, тело устало и болело, а голова кружилась. Внутри рвалась горечь: «Почему я должен этому гаду ещё и готовить? Он мне изменяет, а я должен подавать ему еду с улыбкой? И сколько это уже длится? Недели? Месяцы? Годы?» Снаружи раздавались новые удары по двери — каждый из них заставлял тело вздрагивать. Голос Бонги становился всё громче и злее, наполняя комнату ядовитой угрозой: — Чимин, ты слышишь меня?! Открой дверь сейчас же! Ты пожалеешь, если я её выбью! Чимин сжал голову руками, стараясь заглушить эти слова. Его взгляд был прикован к двери, казавшейся тонуть в тени и вот-вот рухнуть. Мысли метались, словно мятежные волны: «Что, если он действительно выбьет? Почему всё так вышло?..» Дрожь охватывала всё тело, не позволяя ни думать, ни действовать. Это был кошмар, от которого невозможно проснуться. Каждый удар и движение ручки заставляли вздрагивать снова и снова. Он никогда не ожидал, что Бонги может зайти так далеко. Даже в самых жёстких ссорах он не видел его таким. Голос Бонги, наполненный яростью, всё громче разрывал тишину: — Чимин, открывай эту чёртову дверь! Я тебе сказал — немедленно! Ты слышишь?! — кулак со стуком ударил по двери, заставляя её громко заскрипеть. — Я серьёзно, если ты не откроешь, я её выбью, и тебе же хуже будет! Чимин, сидя на холодном полу, крепко сжимал голову в руках, пытаясь заглушить грохот слов за дверью. Его сердце бешено колотилось, пульс ударялся в виски, а руки дрожали, словно ослабленные током. Каждый вдох был неровным, прерывистым — будто лёгкие не могли наполниться воздухом до конца. Он знал: если откроет дверь, столкнётся с ещё большей яростью Бонги. И этот страх разъедал изнутри, делая всё ещё тяжелее. — Ты что, меня не слышишь? — прорычал Бонги, ударив кулаком по двери с такой силой, что вибрация разошлась по стенам. — Мало того, что ты мне ужин не приготовил, так ты ещё вздумал со мной спорить! Раньше такого не было! Раньше ты был нормальным! — голос стал грубым и резким, словно острый нож, вонзающийся в самое сердце. Чимин съёжился, кожа покрылась мурашками, словно на него посыпались невидимые иглы. Он не поднимал взгляда, боясь встретиться с этим бесконечным гневом, но каждое слово Бонги вонзалось в него глубже и глубже. — Ты ведь омега, Чимин! — крик Бонги превратился в рычание, вибрируя в воздухе. — Просто омега, и ничего больше! Твоя работа — держать дом в порядке, готовить еду, заботиться обо мне! Раньше ты всё это делал, а теперь что? Что с тобой случилось? Почему ты стал таким бесполезным?! Ещё один удар по двери заставил древесину громко заскрипеть и вибрировать. В груди у Чимина будто кто-то сжал кулак — боль разливалась по всему телу. Дыхание стало учащённым, словно лёгкие были обложены камнем. Глаза наполнились слезами, которые жгли внутри, но он молчал, словно выжидая. — Ты всегда убирал дом до идеального состояния, готовил мне вкусные ужины, всё было как надо! — голос опустился, но стал ещё более холодным и угрожающим. — А теперь… теперь ты даже простую вещь сделать не можешь! Ты просто омега, Чимин. И ты должен помнить своё место. Внутри всё сжалось от горечи и обиды. Слезы беззвучно катились по щекам, горло сдавило комом, дыхание ломалось. Он чувствовал, как кости будто подтаивают от усталости и боли. — Ты слышишь меня, Чимин?! — выкрик Бонги был похож на удар грома, снова и снова бьющий по двери. — Я сказал, открывай! Чимин закрыл глаза, с трудом сдерживая рыдания, словно страх и боль слились в единое тяжёлое свинцовое облако, которое душило и не отпускало. Спина плотно прижалась к холодной стене, тело тряслось в дрожи, и каждое движение казалось мучительным. Он крепко обхватил себя руками, пытаясь удержать разрывающее сердце, словно надеясь, что это хотя бы немного поможет не утонуть в хаосе чувств. «Хорошо, что Ха Джун сейчас не дома», — мелькнула мысль, режущая, как нож. — «Он не должен это видеть. Не должен знать, как всё рухнуло». Внезапно стук в дверь стих. Исчезли удары и крики. Наступила такая гнетущая тишина, что она казалась нереальной, как затишье перед бурей. Чимин затаил дыхание, прислушиваясь, боясь поверить в покой. Сердце по-прежнему колотилось бешено, норовя вырваться наружу. Он медленно поднял голову, но комната оставалась погружённой в безмолвие. Он осторожно поднялся с пола, ноги подкашивались от усталости и страха. Подойдя к кровати, сел на край, тяжело опустив голову. Руки всё ещё дрожали, дыхание было прерывистым и неровным — как будто каждый вдох стоил невероятных усилий. Внутри сжималось острое чувство истощения — как будто из него выжали всю энергию и оставили лишь разбитую оболочку. — Пожалуйста, пусть этот день закончится, — прошептал он, закрывая лицо руками, пытаясь унять рыдания и жгучую боль. Он лёг, чувствуя, как тело всё ещё трясётся от страха и пережитого ужаса. Закрыв глаза, он пытался провалиться в сон, как в спасительную бездну, которая сможет укрыть от боли, криков и пустоты внутри. Но даже в тишине, когда вокруг было спокойно, эхо слов Бонги продолжало отдаваться в голове, разрывая душу. Сердце не хотело успокаиваться, а пустота в груди разрасталась, холодная и бесконечная. Чимин знал — завтра ему вновь придётся встретиться с этим человеком. Сейчас же он просто хотел забыться, спрятаться хотя бы на несколько часов в зыбком сне от этого кошмара.