Любовник папы лучше, чем родной отец

За последние полгода жизнь Чимина изменилась до неузнаваемости. Каждый день он просыпался с тянущей болью в мышцах, с потом на висках, с пульсом, который ещё не успевал замедлиться после утренней тренировки. Он отдавал себя танцам полностью, почти с маниакальной одержимостью. Движение стало для него не просто искусством — это было дыхание, бегство и освобождение. Особенно рядом с Тэхёном. Их тела двигались синхронно, как будто управлялись одним пульсом, и это завораживало. Когда Тэхён предложил ему стать частью дуэта и выйти на сцену, Чимин в первый момент онемел. Внутри будто щёлкнул тумблер — то, чего он тайно жаждал в двадцать, внезапно стало возможным… но страшным. Он боялся — не сцены, не света, а Бонги. Его взгляда, контроля, цепких подозрений. И всё же, Юнги и сын убедили его. Юнги — своей поддержкой, мягкими словами и верой, которая передавалась через касания и тишину между поцелуями. А Ха Джун — одним единственным: «Пап, я горжусь тобой». Это было как удар по сердцу. Мягкий, но точный. Он согласился. Но всё делал осторожно. Его часть танцевальной зарплаты попадала на карту, которую отслеживал Бонги, а остальные деньги — на скрытый счёт, которым Чимин распоряжался тайно. Он не просто скрывал это — он защищал. Это было его. Его свобода. Бонги позволил Чимину работать учителем танцев только потому, что считал, что зарплата там мизерная, а сам Чимин, по его мнению, всего лишь «развлекается». Сегодня был день выступления. Первый. Сердце в груди грохотало так громко, что он едва слышал, как говорит Тэхён. В гримёрке было душно. Воздух тяжело висел, будто напитан феромонами, страхом и адреналином. Чимин сидел в кресле перед зеркалом, в одной руке — телефон, в другой — бутылка воды, которую он сжимал с такой силой, что пластиковая стенка хрустела. Маска уже закрывала половину его лица, и он вглядывался в свои глаза — такие напряжённые, будто ему предстояло не танцевать, а выходить на бой. Рядом пустовало кресло Юнги. Он должен был быть здесь. Его отсутствие будто дыра в стене — зияющая, сквозящая. Чимин украдкой коснулся ткани на колене, будто проверяя, не дрожит ли нога. Дрожала. Он то и дело проверял сообщения. Когда экран высветил: «Прости, я точно не успею» — внутри всё будто осело. Как будто позвоночник вдруг рассыпался, и он стал мягким, пустым. Он почти не заметил, как подошёл Тэхён. — Всё будет в порядке, — тихо сказал он, присаживаясь на корточки рядом. Его рука легла на колено Чимина. — Ты в маске. Никто не узнает. — Легко тебе говорить, — выдохнул Чимин, горло сдавило. — Ты уже десять лет на сцене. Даже после перерыва — вернулся и снова сияешь. А мне… тридцать четыре. И это всё впервые. Тэхён усмехнулся, глаза его мягко блестели. — Но ты же был на этой сцене. Не один раз. — Тогда не было зрителей, — ответил Чимин, и его голос стал чуть выше от напряжения. Он вытер ладонью лоб — влажный, горячий. Пальцы слегка дрожали. — Тогда не было риска, что кто-то узнает. Что он узнает. Тэхён кивнул, но не стал спорить. Он только чуть сжал колено Чимина — крепко, но не давяще. Чимин снова проверил телефон. И в следующую секунду его глаза округлились: «Пап, я пришёл посмотреть на концерт. Удачи!» Он замер. — Сын пришёл, — выдохнул он, не веря. Сердце сжалось. По коже прошли мурашки. Он почувствовал, как будто внутри что-то прогрелось изнутри, как утреннее солнце пробивает туман. — Вот видишь, — улыбнулся Тэхён. — Всё не так плохо. В этот момент в комнату зашёл Чонгук. Он шагнул к Тэхёну, и, даже не обратив внимания на Чимина, поцеловал его. Просто. Как будто весь мир — это сцена, а они — влюблённые герои. Чимин отвёл взгляд. Он машинально вздохнул, прикрыл глаза и представил себе руки Юнги — тёплые, уверенные. Как он обнимал его со спины, как шептал «цветочек» в ухо… Он сжал пальцы. Плечи напряглись. Сердце застучало в горле. — Я бы хотел… чтобы он был здесь, — прошептал Чимин, и голос его сорвался, стал почти детским. Он опустил голову и вдруг понял: он боится не сцены, не зрителей, не Бонги. Он боится, что провалится. Без поддержки. Без своего человека. И всё же… он встал. Медленно, глубоко вдохнув. — Ну что, — сказал он себе под нос. — Вперёд. Чимин чувствовал, как его тело наполняется волнением, и с каждым шагом на сцену сердце билось всё быстрее. Он прислушивался к грохоту аплодисментов, но они звучали как далекий шум. Казалось, что весь мир исчезает, оставляя только его, Тэхёна и эту яркую сцену. Тэхён был уверен, как всегда, его движения плавно переходили от одного в другой, и в его глазах горела решимость. Чимин вглядывался в него, пытаясь взять пример, но внутри его продолжал бушевать вихрь чувств — страх, нервозность и неуверенность. Когда Тэхён заговорил, его голос звучал так громко, что казалось, он затмевал весь зал: — Добрый вечер! Спасибо, что пришли! Сегодня со мной выступает мой друг. Встречайте его — Хесу! Чимин слегка поклонился, немного держа руку в воздухе, как будто это могло дать ему хоть каплю уверенности. Скрывая лицо под маской, он почувствовал сотни взглядов, которые словно проникали в его душу. Он покраснел, ощущая, как его щеки горят, но просто не мог остановиться. Он был здесь. Он должен был быть сильным. — Он немного стесняется, — добавил Тэхён с мягкой улыбкой. — Простите его. Зал ответил ещё более громкими аплодисментами. Эти звуки стали для Чимина не только поддержкой, но и возможностью немного выдохнуть. Это было ему нужно. Он глубоко вдохнул и позволил себе на мгновение расслабиться. Но музыка снова заполнила пространство, и Тэхён, с легкостью поглощённый танцем, начал двигаться и петь. Он смотрел на Тэхёна и старался не отставать. Но волнение продолжало прокачивать его кровь, и при одном резком движении его нога подвела. Боль в лодыжке пронзила его, но, не сгибаясь, он продолжил. Он едва ли не стиснул зубы, стараясь не подавать виду. Каждое движение заставляло его ногу болеть всё сильнее, но он не позволил себе сдаться. Он продолжал, чувствуя, как пульсация боли передается на каждое движение, каждый шаг. Но для Чимина это было неважно — он не мог, не имел права подвести Тэхёна. Он знал, что этот момент был важен для обоих, и что не существует оправданий для слабости. Когда музыка замолкла, и они оба сделали небольшой перерыв, Чимин почувствовал, как его тело наполняется усталостью. Он тяжело дышал, чувствуя, как его мышцы горят, а в ноге — тупая боль. Тэхён подошел к нему и мгновенно заметил, как тяжело он дышит. — Чимин, ты молодец, но больше не выходи на сцену, — сказал Тэхён с лёгким упрёком, заметив, как Чимин держится за ногу. — Ты подвернул её, я это видел. Чимин мотнул головой, его взгляд был полон решимости, но в нём всё же читалась растерянность. — Но я… я хочу продолжить. Я не могу просто так уйти! — его голос был слегка дрожащим, когда он пытался убедить Тэхёна. Тэхён мягко положил руку на его плечо, и это прикосновение оказалось настолько тёплым и спокойным, что Чимин немного расслабился. — На следующей неделе будет ещё один концерт. Если хочешь продолжать, тебе нужно восстановиться. Если ты продолжишь, нога может повредиться ещё сильнее. — его голос был полон заботы, и Чимин почувствовал, как уходит напряжение, которое он так долго сдерживал. Он знал, что Тэхён прав. Боль была слишком сильной, и продолжать было бы глупо. Чимин тяжело вздохнул и, опустив голову, почувствовал, как его тело начинает уставать от постоянного напряжения. Но в этот момент дверь в гримерку открылась, и на пороге появился Юнги. Он быстро огляделся, его глаза искали Чимина, и, увидев его, он сразу подошёл. — Ты был великолепен, — сказал он, присев рядом с ним. Его голос был тёплым, наполненным искренним восхищением. — Ты очень красиво танцевал. Чимин почувствовал, как в груди что-то ёкнуло от этих слов. Сердце забилось быстрее, а внутри разлилась теплая волна благодарности. Он не мог скрыть своей слабости перед Юнги — но это была не слабость от страха. Это была благодарность за его присутствие, за ту поддержку, которую он так давно нуждался. Тэхён, видя, как Юнги подошёл к Чимину, коротко кивнул и, стиснув зубы, вернулся на сцену, оставив их наедине. Юнги заметил, как Чимин сидит, прижимая руку к больной ноге, и быстро принял решение. Он достал холодный компресс и аккуратно присел перед Чимином, нежно прикладывая его к его лодыжке. — Ты не должен был так напрягаться, — мягко сказал Юнги, его руки были лёгкими, но уверенными. — Но я горжусь тобой. Чимин почувствовал, как слёзы подступают к глазам, его переполняла целая буря эмоций. Боль, усталость, тревога, но в то же время — облегчение от того, что Юнги был рядом, что он поддержал. Его голос едва слышно прошептал: — Спасибо, что пришёл. Юнги улыбнулся, его рука нежно коснулась его пальцев. — Я всегда рядом, Чимин. Всегда. Юнги сел рядом с Чимином, его колени едва не касались бедра Чимина. Он немного наклонился вперёд, чтобы посмотреть тому в глаза, и осторожно коснулся его плеча — тепло от этого прикосновения разлилось по телу Чимина, как лёгкое успокаивающее тепло. Затем Юнги протянул небольшую бархатную коробочку, её поверхность приятно шуршала под пальцами. — Это для тебя, — сказал он с мягкой, почти интимной улыбкой, и в голосе его чувствовалась лёгкая дрожь волнения, будто он сам был не до конца уверен в реакции Чимина. Чимин приподнял брови, его пальцы дрожали, когда он принял коробочку и аккуратно открыл крышку. Внутри, словно спрятанный кусочек ночного неба, лежало изящное колье — тонкая серебряная цепочка с кулоном в форме звезды. Под светом лампы камни в украшении вспыхивали, как крошечные огоньки далёких галактик, и у Чимина перехватило дыхание. — Это… невероятно красиво, — прошептал он, не отрывая взгляда от кулона. Его голос чуть задрожал. — Сколько оно стоит? Юнги тихо усмехнулся, его глаза прищурились от удовольствия. Он наклонился ближе, так, что горячее дыхание коснулось щеки Чимина. — Лучше тебе этого не знать, — сказал он с лёгкой усмешкой, — ты начнёшь паниковать. Он аккуратно взял колье из коробочки, и металл мягко зазвенел в его пальцах. Он жестом попросил: — Повернись, я надену. Чимин послушно повернулся, откинув волосы на бок и обнажив шею. Его кожа покрылась мурашками, когда пальцы Юнги коснулись затылка, скользнули вдоль линии шеи, застёгивая замочек. Касания были нежными, но в них чувствовалась сосредоточенность, почти благоговейное внимание. — Идеально, — выдохнул Юнги и на шаг отступил, рассматривая его, как художник свою картину. Затем достал телефон. — Подожди, дай я сделаю фото. Для себя. Чимин слегка смутился, но улыбнулся, чуть склонив голову. Он старался выглядеть непринуждённо, но внутри всё сжималось — от волнения, от тепла, от странного чувства, будто его сердце сейчас выскочит наружу. Юнги сделал пару снимков, а затем, посмотрев на экран, покачал головой с усмешкой. — Знаешь, это нечестно, — сказал он, подходя ближе, его голос стал ниже. — Что нечестно? — Чимин едва успел задать вопрос, как Юнги уже оказался совсем рядом. Его дыхание обжигало кожу. — Ты настолько красивый, что мне становится тяжело стоять рядом и ничего не делать, — прошептал Юнги, и его пальцы мягко провели по щеке Чимина, затем скользнули к шее, по цепочке колье, вызвав у Чимина невольную дрожь. Пальцы Юнги медленно скользнули по ключице, затем губы коснулись основания шеи, оставив едва ощутимый поцелуй. Чимин едва не зажмурился от этого прикосновения — оно было нежным, но в нём чувствовалась сила. Тепло от его губ будто растекалось по всей груди. — Юнги… — прошептал он, едва слышно. Голос дрожал, в нём было столько уязвимости и желания, что Юнги сразу притянул его к себе, обвив руками за талию. — Шшш, — выдохнул он, прижимая Чимина к себе, их тела соприкоснулись. Он уткнулся носом в его висок. — Прости, что опоздал. Но я был там. Я видел тебя. Чимин вздрогнул и отстранился на секунду, чтобы заглянуть ему в глаза. — Правда? — Конечно, — кивнул Юнги, его пальцы всё ещё скользили по спине Чимина, создавая электрические импульсы под кожей. — Ты был великолепен. Но, если честно, я больше смотрел не на танец. Я не мог отвести глаз от тебя. Ты и есть всё, что для меня имеет значение. Слова задели что-то внутри. Чимин опустил взгляд, его губы дрогнули. Он почувствовал, как что-то щемящее внутри него вдруг начинает таять. Он чуть сильнее прижался к Юнги, спрятавшись в его объятиях, словно пытаясь скрыться от мира. Чимин, ощущая тепло объятий Юнги, постепенно расслабился, позволив своему напряжённому телу утонуть в его надёжных, уверенных руках. Грудь Юнги ровно поднималась и опускалась, и Чимин инстинктивно настроился на его дыхание, вбирая в себя это спокойствие, эту тишину. Юнги продолжал целовать его шею — неторопливо, с каким-то особым вниманием, будто запоминал каждый изгиб кожи, каждый миллиметр, каждый отклик. Тёплые, влажные губы оставляли за собой дорожку едва ощутимых поцелуев, от которых у Чимина то и дело по спине пробегали мурашки. Его дыхание сбилось, плечи приподнялись, и он тихо всхлипнул, не в силах сдержать дрожащий вздох. — Юнги… — выдохнул он, голос был наполнен волнением и лёгким надломом удовольствия. Юнги, как будто прочувствовав каждую эмоцию, ещё крепче обнял его за талию, его ладони скользнули вверх по спине, через ткань одежды, слегка сжимая Чимина к себе, словно боялся отпустить. Его губы мягко прижались к нежной коже у самого основания шеи, а затем поднялись чуть выше, оставляя за собой тёплый след, как солнечный поцелуй в прохладное утро. — Ты даже не представляешь, насколько ты красив, — хрипло прошептал Юнги, медленно отрываясь от шеи и заглядывая в глаза Чимина, вглядываясь в его сдерживаемые эмоции. Чимин слабо улыбнулся, но во взгляде появилась тревожная серьёзность. Он глубоко вдохнул, как перед прыжком в воду. — Мой сын… Он пришёл сегодня на концерт, — сказал он почти виновато, будто признавался в чём-то запретном. Юнги замер. Его объятия не исчезли, но стали чуть мягче. Он выдохнул медленно, аккуратно отступая на шаг, чтобы дать Чимину пространство, при этом не отпуская его до конца. — Значит, ты поедешь домой с ним? — его голос был ровным, но в нём скользнула тихая нотка грусти. Чимин отвернулся, пальцы машинально сжались на ткани собственной рубашки. — Прости… но да, — прошептал он. Юнги протянул руку и нежно провёл ладонью по щеке Чимина, поворачивая его лицо к себе. Его прикосновение было тёплым, тёплее любого света. — Чимин, ты не должен просить прощения за то, что любишь своего ребёнка. Он часть тебя. Я это уважаю… и принимаю. Сколько раз мне ещё это сказать, чтобы ты поверил? Глаза Чимина затуманились, чуть приподнялся и уткнулся лбом в плечо Юнги, позволяя себе слабость хотя бы на пару секунд. — Мне всё ещё сложно к этому привыкнуть… — прошептал он, едва слышно, будто признание. Юнги не ответил сразу — просто снова наклонился и оставил долгий, тёплый поцелуй в ямочке между шеей и плечом. Его губы задержались там чуть дольше, чем прежде, и Чимин почувствовал, как внутри что-то отпустило. — Тогда я буду напоминать тебе каждый раз, пока ты не запомнишь, — сказал он почти шёпотом. Чимин мягко разорвал объятия, но прежде чем отойти, встал на носочки и прикоснулся к губам Юнги коротким, но полным чувства поцелуем. Их губы встретились с лёгким трепетом, и Юнги ответил на него с такой осторожной нежностью, как будто держал что-то хрупкое. — Спасибо тебе… за всё. За колье… и за то, что компресс поставил, — прошептал Чимин, слабо улыбаясь, но в его голосе чувствовалась настоящая благодарность. Юнги опустил глаза, затем снова поднял их, чуть склонив голову набок: — Всё, что я делаю… я делаю для тебя, Чимин. Чимин задержал на нём взгляд, чуть покраснев, но затем вдруг спросил: — А… может, завтра встретимся? — Завтра у меня подпись контракта, — задумчиво сказал Юнги, — но, думаю, освобожусь пораньше. Ради тебя — точно. Он наклонился, его губы коснулись щеки Чимина. Горячее прикосновение оставило след, и лицо Чимина тут же залилось румянцем. Он отступил к вешалке и начал переодеваться, аккуратно снимая верх сценического костюма. Когда он оказался спиной к Юнги, тот подошёл ближе. Чимин едва успел среагировать, как почувствовал горячее прикосновение губ к обнажённому плечу — быстрое, лёгкое, но от него мурашки побежали по всему телу. — Юнги, прекрати! — воскликнул он, оборачиваясь, голос его дрогнул. Юнги расплылся в хитрой, почти мальчишеской улыбке: — Уверен? — Завтра, — твёрдо сказал Чимин, но уголки его губ дрожали от сдерживаемой улыбки. — Всё будет завтра. Но не сегодня. Юнги прищурился, как хищник, выжидающий момент: — Обещаешь? — Ну… наверное, — ответил Чимин, забирая сумку со стола и отводя взгляд. — «Наверное» звучит подозрительно, — протянул Юнги, поднимая бровь. Чимин рассмеялся, легко, чуть устало: — Завтра узнаешь, — сказал он, двинувшись к двери. — Подожди… — остановил его Юнги. — Колье цветочек. Чимин замер, хлопнул себя по лбу. — Ой, точно. Помоги снять. Юнги подошёл, медленно расстегнул застёжку, и его пальцы скользнули по шее Чимина — медленно, с лаской, задержавшись чуть дольше, чем нужно. Серебро колье остыло от воздуха, но кожа под ним была горячей. Чимин взял украшение, аккуратно положил его в карман куртки и вновь повернулся к Юнги. — Спасибо, — прошептал он, и на прощание поцеловал его — коротко, но с чувством. Их губы едва коснулись друг друга, но в этом прикосновении было больше, чем в самых длинных фразах. Затем он вышел из гримёрки, оставляя после себя еле уловимый аромат феромонов. Чимин шёл к выходу, держа в одной руке сумку, а в другой — телефон, который дрожал от неуверенности в его собственных пальцах. Он быстро набрал номер сына, прижав аппарат к уху и стараясь перекрыть шум людей, выходящих из концертного зала. — Ха Джун, ты где? — спросил он, едва скрывая волнение в голосе. Сквозь гул голосов и шагов до него донёсся бодрый ответ: — Недалеко от сцены. Я тут с друзьями. Чимин замер прямо посреди прохода, его брови нахмурились, а сердце невольно сжалось. Он остановился у стены, прислонившись плечом к прохладной плитке, и чуть понизил голос: — Ты что, друзьям рассказал, что на сцене был я? На другом конце послышался лёгкий смешок: — Пап, ты думаешь, я дурак? — ответил Ха Джун с характерной подростковой насмешкой. — Мне хоть и 14, но я знаю, что нельзя говорить об этом. Вдруг они болтнут не тем. Чимин закрыл глаза и выдохнул с облегчением, чувствуя, как из груди уходит сжатое напряжение. — Молодец… Где ты сейчас? — Скоро подойду, — ответил Ха Джун. — Хорошо. Я жду тебя, — сказал Чимин и медленно опустил телефон, позволяя руке повиснуть вдоль тела. Он прошёл вперевалку к лавочке у выхода и опустился на неё с тихим стоном — боль в ноге стала ярче, пульсирующей и цепкой. Он осторожно подтянул больную ногу ближе и начал мягко массировать щиколотку, хмурясь каждый раз, когда чувствовал резкий укол боли. Сквозняк пронёсся через коридор, и тонкая ткань его рубашки прилипла к спине. Он смотрел в одну точку перед собой, задумчиво поглаживая пальцами лодыжку и перебирая в голове варианты — что он скажет Бонги? Как объяснит травму? «Сказать, что учил детей танцам и упал?.. Нет, он знает мой график — сегодня занятий не было…» — мысли крутились в голове, как на карусели. Но его размышления прервал знакомый, радостный голос: — Пап! Чимин поднял голову и увидел, как к нему спешит Ха Джун с двумя подростками. Сын широко улыбался, волосы чуть растрепались, а глаза светились от восторга. Он подбежал и резко обнял Чимина, прижавшись к его груди. От неожиданности Чимин сдавленно ахнул и вздрогнул, инстинктивно отшатнувшись. — Осторожнее, осторожнее… — прошептал он, морщась. — Нога… — Ой, — виновато сказал Ха Джун, сразу же отстраняясь. — Прости, совсем забыл… Один из его друзей, высокий парень с прямой осанкой и серьёзным лицом, вежливо поклонился: — Здравствуй, дядя Чимин. Чимин улыбнулся сквозь лёгкую боль, опираясь ладонью на скамью, чтобы не поддаться слабости в ноге: — Ладно, говори как хочешь, Ли Сок, — с усталой теплотой сказал он, переводя взгляд на второго мальчика. — А ты, Чанхо, как дела? Чанхо пожал плечами, но лицо его было живым, оживлённым: — Нормально. Мы только катку проиграли, потому что у Ха Джуна телефон разрядился. Чимин поднял одну бровь, играя удивление: — О, так вы ещё и проиграли? Ха Джун, как ты мог так подставить своих друзей? Они же на тебя рассчитывали! Ха Джун, чуть покраснев, почесал затылок, в его движениях появилась та самая неуклюжая, милая неловкость подростка: — Ну… я пообещал, что ты им поможешь вернуть медали. — А предупредить меня заранее ты не захотел? — Чимин прищурился, но губы его уже тронула еле заметная улыбка. — Паааап, — протянул Ха Джун, сложив руки у груди и состроив самый жалобный, щенячий взгляд. Его глаза округлились, губы чуть поджались. — Ну пожалуйста! Ты же круто играешь… ты точно сможешь! Ради команды! Чимин посмотрел на него с видом обречённого героя, положил руку на сердце и вздохнул: — Ладно… уговорил. Но только одну катку. И только если дома будет лёд на ногу. Ха Джун подпрыгнул от радости, сжав кулаки: — Супер! И тут Чанхо, переглянувшись с Ли Соком, сказал с неподдельным восхищением: — Ха Джун, у тебя такой классный папа. Я тоже себе такого хочу. Слова будто ударили в грудь Чимина чем-то мягким, но тяжёлым. Он опустил глаза и на мгновение замолчал. Его сердце дрогнуло. Он сжал сумку в руке, чтобы хоть как-то справиться с волной чувств, которая поднималась в груди. Он посмотрел на сына, а потом — на этих двух подростков, полных жизни, уверенности и веры. И в этот момент, несмотря на боль, усталость и тревоги, ему стало по-настоящему тепло. — Спасибо, ребята, — сказал он тихо, но с улыбкой, которая уже не исчезала с его лица. Такси подъехало к обочине, Чимин стиснул зубы от нарастающей боли в ноге. Он поднялся с лавочки, тяжело опираясь на бедро, и, прихрамывая, направился к машине. Каждый шаг отзывался пульсацией от щиколотки вверх по ноге, но он старался идти ровно, не выдать себя. Его плечи были чуть напряжены, дыхание сбилось, а лицо приобрело оттенок усталости, который сложно было спрятать. Позади него весело болтали Ха Джун и его друзья. Их шаги были лёгкими, смех — свободным, чуждым той тяжести, что сейчас заполняла Чимина изнутри. Ли Сок, подмечая, как тот прихрамывает, нахмурился и спросил, обеспокоенно взглянув: — Дядя Чимин, вы ногу ушибли? Чимин замер на секунду, словно его застали врасплох. Горло мгновенно пересохло, сердце сделало резкий скачок, а в груди взвилась паника. Он ещё не успел придумать, какую правдоподобную версию использовать. Но Ха Джун, выступил вперёд и с полным спокойствием выдал: — Папа поскользнулся на лестнице, когда выходил из квартиры, чтобы поехать на концерт. Голос сына звучал уверенно и буднично, как будто всё так и было. — И вы всё равно пошли? — с изумлением воскликнул Чанхо, глядя на Чимина так, будто тот был супергероем. Чимин натянул на лицо лёгкую улыбку, пытаясь выглядеть бодро. Он слегка опёрся ладонью на крышу машины, чувствуя, как дрожит колено от напряжения. — Очень хотел пойти. Не мог пропустить, — ответил он, сев в такси, сжав губы, чтобы не застонать, когда острая боль пронзила ногу при сгибании. Ха Джун уселся рядом с друзьями на заднем сиденье. В салоне быстро стало тепло и немного тесно, запахи дождя, пота и парфюма смешались, создавая почти домашнюю атмосферу. Они продолжили оживлённо обсуждать концерт, будто и не замечали, как тяжело дышит Чимин. — Дядя Чимин, вам понравился концерт? — спросил Ли Сок, наклоняясь вперёд и заглядывая ему в лицо. Чимин обернулся, осторожно повернув корпус, и кивнул с вежливой, чуть натянутой улыбкой: — Очень. А вам? — Это было круто! — воодушевлённо сказал Чанхо. — Я второй раз на концерте Ким Тэхёна, но не ожидал, что он будет выступать дуэтом! И с танцором в маске! Это было… вау! Сердце Чимина вновь забилось быстрее. Он почувствовал, как прохладный пот проступил на ладонях, пока он машинально сжал подлокотник. Он выпрямился чуть напряжённее и стал слушать, не подавая виду. — Хесу был классный, — продолжал Чанхо. — Он двигался, как будто танцует с ветром. Жаль, что во второй части его не было… Ли Сок мечтательно вздохнул: — Интересно, кто под маской? — Так тебе и скажут, — хмыкнул Ха Джун, бросив короткий, почти незаметный взгляд на папу. Чимин вздрогнул внутренне. Его живот сжался, будто кто-то схватил его изнутри. Он сжал губы и отвернулся к окну, делая вид, что наблюдает за улицами. Но каждый нерв в теле дрожал от страха быть разоблачённым. Он почувствовал укол недовольства к сыну — но тут же понял, что Ха Джун это сделал не со зла. Просто игра. Просто подростковая бравада. Такси мягко остановилось, и сначала вышел Ли Сок, помахав рукой. Через минуту за ним — Чанхо. Когда двери захлопнулись и тишина вернулась в салон, напряжение повисло между Чимином и сыном. Он повернулся к Ха Джуну, голос его дрогнул, но взгляд стал серьёзным: — Зачем ты посмотрел на меня, когда говорил про маску? Ха Джун пожал плечами с невозмутимостью, присущей подростку: — Они ничего не поняли, пап. Чимин долго смотрел на него, будто пытаясь понять — действительно ли он так уверен или просто делает вид. Наконец он выдохнул и тихо сказал: — Хорошо… Но спасибо, что выручил, сказав про лестницу. Он запнулся. Сердце ударило чаще. Горло сдавило от эмоций. — Ты можешь… сказать то же самое отцу, если он спросит? Ха Джун посмотрел на него внимательно, в его взгляде мелькнула взрослая, серьёзная осознанность. Он слегка подался вперёд, и, будто зная, что эти слова нужны папе больше, чем объяснение: — Легко. Ведь так и было, да, пап? Чимин на миг закрыл глаза. Внутри всё дрожало. Было одновременно и стыдно, что просит сына лгать, и горько, что приходится это делать… но ещё — невыразимо тепло. Он слабо улыбнулся, повернувшись к нему: — Спасибо… малыш. Ха Джун усмехнулся: — Я уже не малыш. — Знаю, — мягко сказал Чимин, потянувшись и осторожно положив ладонь на затылок сына, притянув его ближе. Они на миг прижались лбами, и этот жест сказал больше, чем сотни слов. Такси плавно остановилось у подъезда, и свет от фар скользнул по фасаду здания. Внутри салона воцарилась тишина, нарушаемая лишь глухим звуком дождя, барабанящего по крыше. Чимин первым открыл дверь. Порыв холодного воздуха тут же ударил ему в лицо, отчего он вздрогнул. Переступая через порог, он на секунду замер — нога словно закаменела, и боль отдавала тупым жаром в икру. Сжав губы, он с усилием вышел, осторожно перенося вес на здоровую ногу. Каждый шаг был будто под иглой, но он упрямо держался прямо, не желая показывать слабость. Ха Джун с тревогой наблюдал за ним. Его ладонь невольно метнулась вперёд, будто он хотел поддержать папу, но Чимин едва заметным движением остановил его — не здесь, не под окнами. — Спасибо, — тихо пробормотал он, прикладывая карту к терминалу. Это была та карта, траты с которой отслеживал Бонги. Он почти физически чувствовал, как невидимая нить недоверия тянется от каждого его движения к мужу. Они вошли в подъезд. Сырой воздух обволакивал стены, пахло пылью и железом. Свет лампы мигал над входом в лифт. Чимин шагал медленно, ступая так, чтобы не согнуть ногу слишком резко. У стены он вдруг остановился, рывком достал из внутреннего кармана бархатную коробочку и протянул её сыну, глядя мимо. — Папа… это что? — прошептал Ха Джун, осторожно приоткрывая крышку. Внутри сверкнула цепочка. — Спрячь её. Пожалуйста, — голос Чимина звучал глухо, будто что-то сдавливало его горло. — Не хочу, чтобы твой отец её увидел. Ха Джун нахмурился, но быстро кивнул. Он осторожно закрыл коробочку, убрал в карман худи и мягко сжал плечо папы, не говоря ни слова. В лифте стояла неловкая тишина, нарушаемая лишь скрипом троса. Чимин опирался на стену, прикрыв глаза, стараясь контролировать дыхание. Пульс отдавался в висках, и только тёплая ладонь сына, осторожно коснувшаяся его руки, помогала не сорваться. Когда они вошли в квартиру, всё мгновенно застыло. — Ты куда ездил сегодня? — спросил Бонги, скрестив руки и холодно глядя на них из коридора. Голос его был как нож по стеклу. Сухой, резкий. Чимин машинально отвёл взгляд, будто отразив старый, знакомый инстинкт — не смотреть в глаза. — Мы с Ха Джуном были на концерте. Я тебе говорил… — произнёс он медленно, снимая куртку. — Но ты, как обычно, не слушал. Чимин — ничего он не говорил о концерте. Но также знал, что Бонги никогда не вспомнит, о чём они говорили. Неинтересно. Неважно. — Надо было напомнить! — выкрикнул Бонги, шагнув вперёд. — Сложно, да?! Чимин не успел ответить. Вместо него ответил сын. — Тебе вообще что-то сложно запоминать стало! Может к врачу съездить нужно? Где ты был на мой день рождения, отец? — голос Ха Джуна прозвучал резко, на грани крика. Бонги резко развернулся к мальчику, его лицо исказилось, словно от пощёчины. — Чимин! Вот как ты его воспитываешь?! Омега, бесполезный! Ты слышишь, как он со мной разговаривает?! Слово «омега» он произнёс с отвращением. Как плевок. Как приговор. Чимин не моргнул. Он медленно снял кроссовки и прошёл мимо, не ответив ни слова. В его глазах пылала усталость — такая глубокая, что казалось, она пропитала каждый его шаг. Ха Джун молча прошёл следом в свою комнату, взгляд его был тяжёлым, но спокойным. Чимин направился в спальню. Он уже почти дошёл, прихрамывая и слегка подпрыгивая на одной ноге, когда вдруг грубая рука вцепилась в его запястье. — Кто тебе разрешал идти на концерт?! — прошипел Бонги, подтягивая его ближе. Чимин дёрнулся, тело напряглось, а в груди зажглась резкая вспышка страха — та самая, от которой не так просто избавиться, даже спустя месяцы. Он стиснул зубы, удерживая равновесие, и нога, казалось, готова была подогнуться. — Я пошёл с сыном. Ты не захотел — я приглашал, — спокойно выдохнул он, пытаясь освободить руку. — Не помню! Ты врёшь! — заорал Бонги, его пальцы сжались сильнее. Чимин усмехнулся, голос зазвенел от внутреннего напряжения: — Проверься у врача. Что-то у тебя с памятью… в последнее время слишком часто всё забываеш. — Ты что, совсем обнаглел?! — взревел Бонги. — Я тебе и так многое позволяю! Ты должен быть мне благодарен! Чимин резко выдернул руку, голос его сорвался: — Ты что, не помнишь, что было полгода назад? Тогда ты так же хватал меня за руку! Бонги застыл. В его глазах было что-то животное — смесь гнева и злобы. Но Чимин уже развернулся, открыл дверь спальни и вошёл внутрь. Он закрыл за собой дверь и тут же повернул ключ. Руки подрагивали, ноги налились свинцом, и когда он наконец опёрся о кровать. Он сел на край матраса, уткнувшись лицом в ладони, и медленно вдохнул. Воздух обжигал, будто в лёгких был дым. Чимин сел дальше на кровать, уткнувшись подбородком в колени, которые обхватил руками. Экран подсвечивал его лицо мягким, неестественно тёплым светом. Он провёл пальцем по экрану, открыл чат с Юнги и долго смотрел на строку ввода. Грудная клетка чуть дрожала, дыхание сбивалось, словно каждое слово давалось через силу. Наконец, он напечатал: «Завтра Бонги точно не будет дома. Ты можешь прийти.» Он нажал «отправить», и это движение словно отпустило какую-то невидимую пружину в его теле. Он знал, куда пойдёт Бонги — к Юнхо. Уже даже не злился. Теперь было плевать. Телефон завибрировал, и от резкого звука у него чуть дрогнуло в груди. Он судорожно вздохнул, взглянув на экран: «Чимин, всё хорошо? Что он сделал?» Юнги. Конечно, он всегда спрашивает. Не отстанет, пока не узнает правду. Чимин долго не отвечал. Затем медленно набрал: «Просто за руку хватанул.» Ответ пришёл почти мгновенно: «Цветочек, когда ты от него уйдёшь? Ты не заслуживаешь этого.» Чимин провёл ладонью по лицу, вдавливая пальцы в кожу под глазами, как будто хотел выжать из себя остатки напряжения. Он слышал это не в первый раз. И каждый раз сердце отзывалось горьким эхом: если бы всё было так просто… Он медленно напечатал: «Точно не сейчас. Сыну только четырнадцать, и в школе сразу начнутся слухи. А это элитная школа, её оплачивает Бонги.» Пальцы замирали над клавиатурой. Казалось, слова остались где-то в горле, не успев прорваться наружу. Через несколько секунд — новое сообщение: «Я могу тебя обеспечить. У меня достаточно денег, чтобы ты с сыном больше ни о чём не беспокоился.» Чимин вздохнул. Его губы дрогнули в слабой, чуть искривлённой улыбке — тёплой, но печальной. Он знал, что Юнги говорит искренне. Но и знал: уйти сейчас — значит бросить сына под танк школьных слухов и косых взглядов. Он напечатал: «Я знаю, но не сейчас. Да и деньги у меня есть. Но булинг в школе — это не шутки, особенно в элитной.» «Спасибо, что ты есть.» Смартфон остался в его руке, но Чимин не сразу отпустил пальцы от экрана. Он ждал. «Только знай, я всегда рядом, когда ты будешь готов. И завтра обязательно приеду.» Чимин почувствовал, как горло перехватило. Он аккуратно положил телефон на прикроватную тумбочку, будто боялся, что любое неосторожное движение может нарушить хрупкое спокойствие. Он тихо поднялся, подойдя к шкафу. Снял рубашку — медленно, осторожно, стараясь не тянуть больную руку, — и переоделся в мягкую пижаму. Материал приятно скользнул по коже, успокаивая. Потом снял штаны, медленно наклоняясь — движение отдалось пульсацией в ноге. Он сморщился, крепко стиснув зубы, но ничего не сказал. Только выдохнул. Сбросив одежду на стул, он осторожно лёг на кровать, опираясь руками на матрас, как будто укладывал в постель хрупкое тело, а не своё собственное. Когда укрылся одеялом, вздрогнул — не от холода, а от напряжения, которое всё ещё не отпускало. Он потянул покрывало почти до самого подбородка, будто прятался от мира. Тишина давила. Только тихое гудение ночника и глухой шум за окном — словно мир замер, выжидая. Чимин лежал, уставившись в потолок. Мысли метались, но одна за другой начинали угасать, как огоньки, затоптанные по мокрому асфальту. Веки становились тяжёлыми, дыхание выровнялось. Он почти закрыл глаза, как вдруг телефон тихо завибрировал на тумбочке. Чимин потянулся, нехотя поднял его но увидел новое сообщение от Юнги: «Спокойной ночи, цветочек.» Сердце дрогнуло. Казалось бы, простые слова, но в них было всё — забота, тепло, нежность. Что-то, чего Чимин так отчаянно раньше не хватало. Он долго смотрел на экран, прежде чем пальцы медленно заскользили по клавиатуре: «Хороших снов.» Он нажал «отправить» и, наконец, положил телефон экраном вниз. Свет погас, оставив комнату в полумраке. Тишина снова накрыла его, но уже не казалась такой пугающей. Где-то внутри — совсем глубоко — затаилось тепло. Оно разливалось медленно, осторожно, как если бы кто-то невидимый накрыл его дополнительным одеялом, невесомым и безопасным. Чимин закрыл глаза. Лёгкая улыбка скользнула по губам, почти незаметная, будто предназначалась только самому себе. Он представил, как Юнги шепчет это «спокойной ночи, цветочек» прямо ему в ухо — тихо, с хрипотцой, как он умел. Представил, как сильные, тёплые руки обвивают его, защищая от холода мира. Дыхание стало ровным. Боль в ноге почти исчезла. Мысли рассыпались, как пыль под утренним солнцем. Всё стало легче. Он не заметил, как уснул — с уголками губ, всё ещё тронутыми улыбкой, и с сердцем, в котором больше не было пустоты, только ожидание завтрашнего дня.