Любовник папы лучше, чем родной отец

— …Пап? Чимин вздрогнул всем телом, как от удара током. Его дыхание на миг сбилось, сердце резко ухнуло вниз, а лицо моментально вспыхнуло румянцем, будто его застали за чем-то запретным. Он резко отстранился от Юнги, прерывисто втянув воздух и нервно провёл рукой по губам, будто пытаясь стереть только что случившееся. Повернув голову, он увидел в проёме двери Ха Джуна — подростка в тёмной футболке, стоящего с легким удивлением, но вовсе не с осуждением. Его глаза были внимательными, чуть прищуренными, будто он всё уже понял, но не собирался выносить приговор. — Ха Джун?.. Ты сегодня не пошёл к друзьям?.. — голос Чимина дрожал, как натянутая струна. Он приподнялся с места, рука непроизвольно легла на грудь, где всё ещё громко билось сердце. Подросток шагнул ближе, сложил руки на груди, и на его лице появилась спокойная, почти мягкая улыбка. — Я рад, что остался, — сказал он тихо. — Пап, я давно говорил, тебе нужен нормальный парень. А не мой отец. У Чимина подкосились колени. Он снова сел, опираясь ладонями о край стола, будто теряя опору под ногами. Несколько секунд он просто смотрел на сына, губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать слова. — Ты… ты не против?.. — наконец, едва слышно выдохнул он. В голосе звучала боль, страх, надежда. Ха Джун вздохнул, его глаза смягчились. Он сделал ещё шаг ближе и опустился на корточки рядом с отцом, заглянув ему прямо в глаза. — Пап, ты просто расцвёл. Никогда не видел тебя таким… живым. Тёплым. — Он положил ладонь на руку Чимина, и тот ощутил, как от этого прикосновения дрожь в груди постепенно отступает. Юнги, до этого стоявший в стороне, наконец шагнул вперёд, чтобы поддержать этот хрупкий момент. Он наклонился немного, взгляд был мягким, открытым. — Привет, я Мин Юнги, — сказал он, протягивая руку с лёгкой улыбкой. Ха Джун встал и пожал руку с неожиданной уверенностью. — Ли Ха Джун. Мне четырнадцать. Рад познакомиться. Рукопожатие было крепким, как у взрослого. Юнги на миг задержал взгляд на лице подростка — и увидел в нём ту же решимость и прямоту, что и в Чимине. — Мне тридцать пять, — добавил он, чуть смущённо усмехнувшись. — И я тоже рад. В глазах Ха Джуна вдруг мелькнула искра узнавания. Он широко распахнул глаза. — Подождите… вы тот самый Юнги? Председатель компании, которая третья по влиянию в стране? Юнги чуть кивнул, опустив голову в лёгком поклоне: — Да. Это я. Ха Джун ошарашенно посмотрел на отца, затем на Юнги, и вдруг рассмеялся, немного нервно, но искренне: — Пап, где ты его вообще нашёл? Я знал, что ты крутой, но настолько?.. — Он протянул слова с оттенком подростковой гордости. Чимин смутился до корней волос. Он нервно поправил пряди, покраснев ещё сильнее: — Так ты… правда не против?.. Ха Джун закатил глаза, но с улыбкой: — Нет, не против. Но, Юнги… вам лучше уйти. Отец может вернуться раньше. Юнги кивнул, его лицо стало серьёзным. Он взял сумку и, прежде чем уйти, подошёл к Чимину. С нежностью наклонился, его губы едва коснулись щеки омеги, оставив на коже тёплую, трепетную искру. Ладонь скользнула по плечу, будто прощание без слов. — Спасибо… за доверие, — прошептал он так, что только Чимин услышал. Он бросил в сторону Ха Джуна благодарный взгляд, коротко кивнул и вышел. Его шаги были уверенными, но в каждом из них чувствовалась неохота покидать это место. Чимин обернулся к сыну, в груди всё ещё билось сумбурное сердце. Он не знал, что сказать, но Ха Джун уже подошёл и сел рядом, облокотившись на стол. — Пап… — тихо начал он, — ты заслуживаешь быть любимым. Даже если это будет трудно. Даже если отец взбесится. Я всё равно на твоей стороне. Когда за Юнги закрылась дверь, по квартире прокатился отчётливый хлопок, заставив Чимина вздрогнуть, будто кто-то выстрелил рядом. Он резко обернулся к Ха Джуну, сердце колотилось в груди, а кожа покрылась мурашками. — Ха Джун… запах феромонов Юнги остался? — его голос дрожал, почти сорвался на шёпот. Он уже поднимался со стула, держась за край, сильно напрягая мышцы, и, переведя вес на здоровую ногу, с болью в лице, вскочил. Ха Джун чуть нахмурился, приподнял подбородок, сделал глубокий вдох и прищурился, будто был настоящим экспертом по ароматам. — Ну… немного… — неуверенно протянул он, едва заметно качнув плечами. В ту же секунду лицо Чимина изменилось. Паника затопила черты, брови вспорхнули вверх, губы дрогнули. Он, не обращая внимания на ноющую боль в ноге, заковылял к окну, подпрыгивая на одной ноге, как будто был на грани панической атаки. Руки дрожали, когда он распахнул створки окна, холодный воздух тут же ворвался в комнату, заставив шторы вспыхнуть в стороны. — Чёрт, чёрт, чёрт! — отчаянно шептал Чимин, лихорадочно размахивая руками, будто отгонял видимую только ему угрозу. — Если он это учует — мне конец. Мне просто конец! Ха Джун наблюдал за этой панической картиной с округлившимися глазами… а потом, не выдержав, разразился громким, заливистым хохотом. Он согнулся пополам, держась за живот, и упал спиной на диван, захлёбываясь от смеха. — Пап! Расслабься! Я пошутил! — простонал он сквозь смех. — Тут вообще ничем не пахнет! Серьёзно! У тебя выражение лица такое, будто ты дом поджёг! Чимин застыл. Его грудь тяжело поднималась и опускалась, пальцы всё ещё были сжаты в воздухе, как у дирижёра на пике драматической симфонии. Потом он медленно опустил руки и захлопнул окно с таким видом, будто закрыл за собой катастрофу. На щеках заиграл насыщенный румянец, вызванный не холодом — а гневом и стыдом вперемешку. Он медленно повернулся к сыну, губы поджаты, глаза прищурены. — Ха. Джун. — произнёс он с мрачной торжественностью. — Я тебе больше не помогу возвращать медали в игре. Разбирайся теперь сам. Ха Джун, всё ещё хохоча, резко замолчал, как будто ему вручили повестку в суд. Он сел прямо, глаза округлились от ужаса. — Папа! Нет, прошу! Они же меня из клана выгонят! Там элитный меч, ты сам его мне выбил! — Он бросился к отцу, обнял его за талию, прижимаясь всем телом, будто тот был спасательным кругом в океане гибели. Чимин, стараясь сохранить строгость, скрестил руки на груди, но губы уже предательски подрагивали от сдерживаемой улыбки. Его взгляд скользнул по сыну, так цепко держащемуся за него, и в груди растаяло напряжение. — Ну вот, теперь будешь знать, как надо мной шутить, — пробормотал он, но голос смягчился, стал тёплым, почти ласковым. — Пап, ты лучший! — вскрикнул Ха Джун, прижавшись щекой к его боку, даже несмотря на то, что Чимин слегка отмахивался, изображая недовольство. Но в следующий миг его ладонь уже легла на макушку сына, мягко провела по волосам. Он смотрел на него сверху вниз, и в глазах отражалась вся палитра отцовской любви — тёплая, терпеливая, немного уставшая, но абсолютно безусловная. — Я тебя люблю, мелкий, — тихо сказал он, наконец позволив себе расслабиться. — И я тебя, пап, — ответил Ха Джун, всё ещё обнимая его крепко, с силой В дом ворвался Бонги, лицо его перекошено раздражением, губы сжаты в тонкую, злую линию. Он с силой захлопнул входную дверь так, что в воздухе дрогнули стены, и стеклянные панели на полке позвякивали, словно испугались. Эхо тяжело прокатилось по квартире, как удар молота. На кухне Чимин вздрогнул всем телом. В ложке, которую он держал в руке, задрожала жидкость, и та с тихим всплеском упала обратно в миску. Он резко обернулся, а их взгляды с Ха Джуном тут же пересеклись — в глазах сына вспыхнула тревога. Ха Джун скривился, пробормотал, поднимаясь со стула: — Я в комнату… И тебе, пап, тоже лучше уйти. Чимин кивнул, губы плотно сжались. Грудная клетка поднялась в долгом вдохе, будто он готовился к очередному бою. Он попытался встать, опираясь на столешницу, и тяжело выдохнул: — Сейчас уйду. Не сняв обуви, Бонги с глухими, тяжёлыми шагами прошёл на кухню. Его походка была напористой, хищной. Глаза тут же впились в накрытый стол — горячие тарелки, аккуратно разложенные салфетки, ложки, всё готово к ужину. Он молча опустился на стул, откинувшись назад с видом капризного короля, привыкшего, что ему должны. Локоть лег на стол, пальцы постукивали по поверхности. Его взгляд упёрся в Чимина — тяжёлый, требовательный, без слов, но с посланием: Служи мне. Чимин встретился с ним взглядом, но не сдвинулся с места. Вместо этого повернулся к выходу, явно собираясь покинуть кухню. Внутри него уже закипал гнев, но он ещё держался. — Какого чёрта?! — взревел Бонги, резко поднимаясь с места, стул с грохотом отъехал назад. Чимин повернулся, стоя у выхода. Его плечи были напряжены, взгляд холодный. — Ручки есть? Сам себе насыпать можешь, — сказал он, не двигаясь с места. В голосе зазвенела сухая, леденящая раздражённость. Бонги скривился, в его чертах проступила злость, почти гримаса: — Альфа не должен этим заниматься. Это забота омеги — обслуживать. У Чимина перед глазами словно вспыхнул белый свет. Он почти почувствовал, как воздух в комнате становится гуще, тяжелее, как ладони сжимаются в кулаки. Он уже почти выдохнул: «Юнги — тоже альфа. Но он готовил для меня еду, он подал бы вилку. А ты, надменный мудак, не можешь даже ложку взять сам…» Но вместо этого он проглотил слова. Горло сжалось, и вместе с ним — сердце. Он знал, к чему ведут подобные выпады. Он знал, как это отразится — на запястье, на теле. Глядя прямо в глаза Бонги, он тихо, но твёрдо произнёс: — У меня нога болит. Я иду в комнату лечь. Он развернулся и, чуть подпрыгивая, криво хромая, начал двигаться по коридору. Спина горела, будто под прицелом. Он чувствовал, что Бонги смотрит ему в спину, дышит злостью. — Завтра ты появляешься на встрече с клиентами, — донеслось ему в спину, холодное, железное. — Мы должны быть там как пара. Чимин остановился на секунду. Плечи его вздрогнули, как от удара. Он не обернулся, но пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он чуть не прошипел: «Так иди туда со своим любовником, с которым ты трахаешься в этой квартире, пока я веду занятия для детей!» Но снова — сдержался. Он молча открыл дверь в комнату, зашёл внутрь и резко захлопнул за собой. Сердце колотилось в горле. Он сразу повернул ключ — щелчок замка в тишине прозвучал как победа. И на губах Чимина появилась усталая, почти дерзкая улыбка. «Знал бы ты, кто тут был до тебя…» В памяти всплыла фигура Юнги — его руки, осторожно вытирающие кожу полотенцем, его голос, такой тёплый, и губы, касающиеся плеча в ванной. И то, как он наклонился, чтобы поцеловать его в лоб, с нежностью, будто это был самый ценный человек на земле. «Если бы ты только увидел…» Но Чимин не собирался этого раскрывать пока. Ни за что. Он крепче прижал подушку к груди, будто пытаясь упрятать в неё всю горечь, застрявшую в горле. Плевать, — мысленно бросил он, сжимая ткань в пальцах так, что побелели костяшки. — Плевать, что он шляется к своему омеге уже восьмой месяц подряд… Но стоило ему просто улыбнуться кому-то — он уже предатель, омега без морали, «опозоривший своего альфу». Потому что Бонги был уверен: раз он альфа, ему можно всё. А Чимин… должен был терпеть. Благодарить. Служить. На экране телефона мигнуло новое сообщение. Сердце Чимина сжалось от тёплого волнения: «Всё в порядке, цветочек?» Он не сразу ответил. Несколько секунд просто смотрел на экран, пока уголки губ не дрогнули в усталой, но искренней улыбке. Он провёл пальцем по экрану, будто касаясь самого Юнги, и быстро набрал: «Отлично. Только Бонги опять почему-то раздражён. Может, со своим любовничком поссорился.» Выдох вырвался из груди — долгий, как после бега. Лишь бы они не расстались… Пусть шляется с Юнхо хоть до старости. Пусть трахает его, ссорится, мирится, только бы… не возвращался назад. Пусть не отбирает сына. Пусть не суётся к нему с пустыми «давай всё наладим». От одной мысли об этом его передёрнуло, как от прикосновения к осколку стекла. Он закрыл глаза, кутаясь в одеяло, и прижал телефон к груди, чувствуя, как тишина комнаты проникает под кожу. «Как хорошо что есть Юнги,» — подумал он, глядя в потолок. — «Я бы не выдержал один. Но сейчас… сейчас легче. Полгода назад я бы не смог даже дышать.» Юнги появился в самый страшный период. Словно открыл дверь, когда Чимин умирал в запертой клетке. Он медленно повернулся на бок, поджав под себя ноги, прижал колени к груди. Одеяло мягко легло на плечи, согревая, словно объятия — Юнги. Только Юнги. Он один заставлял его чувствовать, что он не просто «омега», не функция, не собственность, а живой человек, которого можно любить. Он тяжело выдохнул, пальцы вцепились в край подушки. Мысли текли сами: «Осталось чуть меньше пол года. Ещё немного — и Ха Джуну исполнится пятнадцать. Тогда я заберу его. И просто уйду. Я просто исчезну.» Он разжал пальцы, отпуская подушку, и прижал руку к груди, где стучало сердце — медленно, сдержанно, но уже не в отчаянии, а в ожидании. Эта квартира? Плевать. Никаких стен, пропитанных криками и презрением. Ничего что связано с этим мудаком. Кроме Ха Джуна. Чимин прижал телефон к груди и прошептал в темноту, еле слышно: — Совсем чуть-чуть осталось… Юнги… И впервые за весь день он уснул спокойно. Не потому, что было легко. А потому, что был кто-то, ради кого хотелось проснуться. Чимин проснулся от грубого, настойчивого стука в дверь. Звук был резкий, как удар, — и в теле всё сразу сжалось. Сердце заколотилось, как испуганная птица, грудную клетку сдавило. Он сел, сжав простыню в кулаке, и, морщась от боли, опустил ноги на пол. Лодыжка отозвалась тупым, но сильным всплеском — словно кто-то вбил в неё гвоздь. Он втянул воздух сквозь зубы, стиснул челюсти и, опираясь о край кровати, осторожно встал на одну ногу. Стук повторился. Чимин судорожно выдохнул, несколько раз моргнул, пытаясь унять дрожь. Пальцы нервно прошлись по волосам — жест машинальный, как будто мог загладить неуверенность или спрятать внутреннюю тревогу. Он добрался до двери, прыгая, как раненый, и, не успев полностью перевести дух, открыл. На пороге стоял Бонги. Мрачный, с хмурым лицом, нижняя челюсть чуть выдвинута вперёд. В руке — таблеточный блистер. Его взгляд скользнул по лицу Чимина, как по пустому пространству. — Вот, — бросил он коротко, протягивая упаковку. Чимин моргнул, сбитый с толку. Пальцы дрогнули, прежде чем принять. — …Что? — выдохнул он почти шёпотом. — Бери, я сказал, — повторил Бонги, не смотря в глаза, будто ему претило само существование Чимина. Мозг ещё не осознал поступка, но руки уже приняли блистер. Он был холодный, чуть влажный от пота. Пальцы сжали его инстинктивно. — Нужно купить тебе одежду, — вдруг сказал Бонги, проходя мимо него в комнату. — Ходишь как чёртова мышь. Всё грязное. Каждое слово впивалось в кожу, как заноза. «Грязное»… Чимин почти сказал: «Может, потому что я прячу то, что подарено другим альфой — тем, кто хотя бы видит во мне человека?» Но он сглотнул. Не потому что не хотел — потому что не мог. Юнги всплыл перед глазами — с его голосом, ласковыми пальцами, мягкой тканью дорогой одежды, которую он привёз сам. Она лежала глубоко в шкафу, аккуратно сложенная, пахнущая лавандой и свежестью. Нельзя. Он не должен знать. Ни за что. Чимин сделал шаг назад, стараясь сохранять спокойствие. — Понятно, — только и ответил он. Бонги открыл дверцу шкафа. Его рука тянулась внутрь, как щупальце. Чимин затаил дыхание. В груди всё оборвалось — сердце застыло, будто кто-то выдернул кабель, остановив всю систему. Пиджак… Карта… — всё внутри превратилось в тревожный звон. Внутри одного из пиджаков лежала банковская карта. Его личная. Сбережения за частные танцевальные занятия, репетиции, за то выступление несколько дней назад. Все деньги, которые он прятал, чтобы оплатить сыну учебу в хорошей элитной старшей школе. Грудь сдавило — физически. Чимин едва не застонал, но подавил звук. Его пальцы побелели от напряжения. Если он найдёт карту… Но в этот момент из кабинета раздался рингтон — знакомый, мерзкий, но в данный момент почти… спасительный. Юнхо. — Чёрт, — пробормотал Бонги и пошёл прочь. Чимин выдохнул, он зажмурился, чувствуя, как дрожат ноги, и позволил себе на секунду прислониться к стене, чтобы не упасть. Взгляд упал на блистер в руке. Он не задумываясь включил телефон и ввёл название препарата. То, что высветилось, заставило холод пробежать по позвоночнику. Сильнодействующее наркотическое обезболивающее. Он сел на кровать, глядя на таблетки, как на яд. Губы дрожали. Сердце бешено колотилось. — Он… — выдохнул он, еле дыша. — Он хотел, чтобы я выпил это. Чтобы я, шатаясь, пошёл туда и улыбался, пока он разыгрывает роль любящего мужа перед клиентами. Руки сжались в кулаки. Он трясся — не от страха, а от поднимающейся волны ярости. «Он не заботится. Он просто хочет, чтобы я функционировал, выглядел презентабельно, сидел рядом и кивал. И если ради этого меня нужно напичкать наркотиками — пожалуйста.» Гнев сжигал внутри всё. Он сжал блистер, пока тот не треснул, пластик трещал под пальцами. — Ублюдок… — выдохнул Чимин. В голосе не было слёз — только огонь. Сухой, выжигающий. Он положил таблетки в ящик, плотно закрыл и встал. Даже на одной ноге он чувствовал себя увереннее, чем за всё время их брака. Он взглянул на больную ногу — опухоль стала ещё больше, кожа побледнела и блестела от натяжения, а внутри пульсировала глухая, едкая боль, словно под кожей гудело горячее железо. Он стиснул зубы, рефлекторно схватившись за край стола — глаза невольно защипало. Юнги был прав. Нужно было ехать в больницу. Сразу. Телефон завибрировал на подушке рядом. Сердце мгновенно забилось сильнее, как будто только этот звук в мире остался родным. «Цветочек. Как нога?» Юнги. Этот короткий, тёплый вопрос будто согрел грудную клетку изнутри. Но Чимин, не желая его волновать, почти автоматически набрал: «Нормально.» Ответ пришёл почти мгновенно. «Пришли фото, и не с интернета. Я сразу проверю.» Чимин тихо выдохнул — эта забота была слишком настоящей. Он дотянулся до телефона, чуть сморщился от боли в бедре, задрал штанину и сфотографировал лодыжку. Опухоль была ужасной — синевато-лиловая, с жёлтым пятном по краю, пульсирующая и чужая. Он нажал отправить и почти сразу получил ответ: «В больницу. Немедленно. Я сейчас сам приеду за тобой.» Паника, холодная и колючая, пронзила грудь. «Муж дома.» Он набрал это быстро, дрожащими пальцами, и тут же спрятал телефон в карман брюк, будто боялся, что Бонги вынырнет из стены и вырвет его из рук. В этот момент дверь кабинета отворилась, и Бонги появился в проёме. Его лицо выглядело непривычно лёгким. Губы чуть тронула полуулыбка, шаги были уверенными. В глазах — расслабленность. Чимин затаил дыхание. Помирились. Юнхо, конечно. Если бы он не позвонил, Бонги бы до сих пор носился по квартире, вымещая злость на нём. — Я подумал, — лениво начал Бонги, опускаясь на стул и закинув ногу на ногу, — тебе и правда лучше дома остаться. На встречу с клиентами пойду один. Чимин всмотрелся в него, и внутри, как под микроскопом, всё встало на свои места: Юнхо приревновал. Запретил им появляться вместе. Бонги послушался — не из заботы, а чтобы не портить отношения с любовником. И теперь подаёт это как проявление щедрости. Как будто это он, великий и добрый, разрешил остаться дома, а не пичкал его наркотиками десять минут назад. В животе всё сжалось. Возникло дикое желание схватить телефон и, не дожидаясь сигнала, выдохнуть Юнхо прямо в трубку: «Забирай его себе. На. Отдаю. С потрохами. Не ревнуй. Мне он нужен, как нож в спину.» Чимин сел за стол. Осторожно, с опорой на здоровую ногу. Боль ударила по всей левой стороне тела. Он закрыл глаза, в висках застучало. Капля пота скатилась по лбу. Он не заметил, как начал дрожать. Не от страха — от переутомления, от унижения, от обиды, которую уже некуда было складывать. Она застряла внутри, в самых костях. — Ты хоть нормально ужин приготовь, — резко бросил Бонги. Его голос был холодным, как сталь. — Я и так пошёл тебе навстречу, оставил дома из-за твоей чёртовой ноги. Чимин вздрогнул, будто по коже прошёлся ледяной скальпель. — С этой ногой ты меня так подставил! — продолжал он, сжав кулаки. — Мало того, что на концерт попёрся, так ещё и все планы мне сорвал. Приготовь хоть что-то вкусное. А то ты уже не просто бесполезный омега — теперь ещё и калека. Чимин уставился на него. В голове звенело. В груди клокотало. Пальцы дрожали. — Кто убирать будет, если не ты? — добавил Бонги с фальшивой усмешкой. — Ха Джун у нас альфа. А альфы не занимаются домом. Или ты забыл? И вышел, хлопнув дверью так, что посуда на столе дрогнула. Чимин не пошевелился. Только сжал кулаки так сильно, что ногти врезались в ладони. Лицо покраснело, в груди стучало. Он склонился вперёд, уперев локти в стол, и прошептал: — Вот мразь… В этот момент из кармана вибрировал телефон. Чимин дрожащими пальцами достал его. Экран засветился: «Я подъезжаю. Цветочек, ты со мной поедешь. Всё. Точка В этот момент на кухню, тихо ступая босыми ногами по прохладному полу, вошёл Ха Джун. Его волосы были слегка растрёпаны, на футболке — следы сна, но взгляд сразу стал настороженным, как только он увидел отца. Глаза подростка метнулись к столу, к сжатым кулакам Чимина, к опухшей ноге, небрежно вытянутой вперёд, и затем — в сторону двери, которую с грохотом захлопнул Бонги. В комнате ещё стоял запах чужих духов и холодной ярости, которую Чимин пытался сглотнуть вместе с собственным страхом. — Это точно… мразь, — с ненавистью выдохнул Ха Джун, его голос звучал хрипло от возмущения. — Его муж сидит с больной ногой, а он говорит такое. Отвратительный альфа… Чимин попытался удержать ситуацию, слабо подняв ладонь, словно гасил пламя: — Ха Джун… он твой отец. — Да мне плевать! — рвано выдохнул мальчик, шагнув ближе. Чимин сидел за столом, словно парализованный. Плечи сгорбились. Телефон тускло светился перед ним, отражаясь в глазах, в которых читалась выжженная пустота. Он не чувствовал времени, не чувствовал пространства. Только тупую, ввинченную боль в ноге, чужой голос в ушах, и пульсирующее: калека… калека… калека… Звук вибрации телефона пронзил тишину, как выстрел. Чимин вздрогнул всем телом, будто ток прошёл по позвоночнику. Он протянул руку, почти машинально, и на экране увидел короткое сообщение: «Я приехал.» Грудная клетка сжалась. В лёгких не осталось воздуха. Он резко сел ровнее, как будто кто-то потянул за ниточку его позвоночник. Пальцы задрожали, набирая ответ: «Ты с ума совсем сошёл? Бонги сейчас из дома выходить будет! Он может тебя увидеть!» Ответ вспыхнул мгновенно: «Если я не приеду, ты в больницу не поедешь. Другого варианта нет.» — Чёрт… — выдохнул он, зарываясь пальцами в волосы. Горло пересохло. Руки дрожали. Нога болела, как будто в неё вонзили крюк и начали тянуть изнутри. Он начал печатать, дыхание сбивалось: «Это неправда. Я бы сам поехал… просто позже.» «Когда? Через неделю? Через месяц? Чимин, ты даже не можешь стоять, не прикусывая губу от боли. Я поднимаюсь.» — Нет… — он вжал ладонь в рот, чуть не задохнувшись от страха, — нет, нет, не надо… Срочно нащупал клавиши: «Нет! Не вздумай! Пожалуйста, Юнги, останься в машине!» Тишина. А потом: «Жду, цветочек.» Чимин застыл. Его плечи опали. В глазах появилось предательское тепло. Он закрыл глаза и чуть дрогнул, а потом — еле слышно — рассмеялся. Горько. Усталo. Но по-настоящему. Цветочек. Это слово прошептало в сердце что-то такое родное, что он не выдержал. Тихая улыбка появилась на его лице, и он приложил телефон к груди, будто это было не просто сообщение, а прикосновение, живое и настоящее. Он не «бесполезный». Не «калека». Он — чей-то цветочек. Именно в этот момент в дверях кухни вновь появился Ха Джун. Он остановился в проёме, прислонившись к косяку плечом, и, прищурившись, посмотрел на папу. В его взгляде мелькнуло удивление, а затем — лёгкая усмешка. — Пап… ты улыбаешься, — заметил он с хитринкой. — Это Юнги? Чимин вздрогнул, будто его поймали за чем-то запретным. Он тут же отвёл взгляд, будто мог спрятаться за тем, что лежал телефон. Прижал его к коленям, словно школьник, прячущий записку от учителя. — Нет, — пробормотал он слишком поспешно и с фальшивой небрежностью. Слишком быстро, слишком громко. Словно этим «нет» он пытался убедить не сына, а самого себя. Ха Джун приподнял бровь и ухмыльнулся, скрестив руки на груди. Его осанка стала взрослой, почти вызывающей: — Вот зачем врать? Всё равно видно. Ты весь светишься. Что он пишет? Чимин вздохнул, не выдержав давления. В уголках губ ещё играла предательская улыбка. Он посмотрел на сына, чуть смущённо, чуть виновато: — Он приехал. Хочет отвезти меня в больницу. Ха Джун выдохнул — облегчённо, глубоко, так, как будто с его плеч сняли камень. Глаза его засветились тёплым светом, голос стал мягким: — Вот и правильно. Наконец-то хоть кто-то о тебе думает. Он сделал шаг вперёд, опустил голос до полушёпота: — Дай мне знать, когда уедешь. Я что-нибудь придумаю. Пусть этот… — он осёкся, губы скривились в гримасе, но быстро сдержался, — пусть он не догадывается. Чимин взглянул на сына с такой благодарностью, что в глазах защипало. В этой хрупкой фигуре — четырнадцать лет, но как будто целая жизнь за плечами. Ни тени детства, ни наивной веры — только сила, которой Чимин гордился. Он протянул руку и сжал его плечо: — Спасибо, — прошептал он, голос срывался. — Ты у меня настоящий альфа. Ха Джун расправил плечи, улыбка стала мягче, и в голосе зазвучала та тёплая, уверенная интонация, которую Чимин знал с младенчества: — А ты у меня самый лучший папа. Простая, тихая фраза. Она пронзила сердце Чимина сильнее, чем все боли и слова, что он слышал за последние месяцы. Он глубоко вдохнул, медленно поднялся со стула. Когда вес тела сместился на больную ногу, резкая боль будто ударила током. Чимин зашипел сквозь зубы и вцепился в край стола, чтобы не упасть. Пальцы побелели от напряжения. — Осторожно, пап… — Ха Джун бросился к нему, но Чимин слегка махнул рукой, выдохнув: — Всё в порядке… просто… больно. Он с трудом дошёл до двери, делая короткие прыжки на одной ноге. При каждом шаге лицо кривилось, а лоб покрывался испариной. Когда он вышел в коридор, первое, что увидел, — это табличку на лифте: Не работает. — Серьёзно?.. — выдохнул он с досадой, глядя на глухие металлические двери. Губы скривились, тело инстинктивно напряглось. Он тяжело опёрся о перила и начал спускаться по лестнице, сдерживая хриплый стон при каждом шаге. Одна рука держалась за поручень, другая — за живот, будто так легче было уравновесить вес. Каждый шаг отзывался пульсацией в лодыжке, но он стиснул зубы и шёл. Прыгай, прыгай, не в первый раз… — мысленно подбадривал себя он. — Только не сломайся сейчас. Мысленно представлял: Юнги стоит у машины, смотрит на него, немного взволнован, может, даже чуть сердится… но всё равно ждёт. Своего омегу. Своего цветочка. Может, надо было позволить ему подняться, — подумал Чимин, спотыкаясь на очередной ступеньке, — он бы взял меня на руки, как в ту ночь… Осторожно. Мягко. Без тени упрёка. Только тепло. Только забота. Губы дрогнули от воспоминания. Сердце забилось быстрее. Он почти чувствовал, как сильные руки Юнги прижимают его к груди, как его дыхание касается виска, как уверенный голос говорит: «Теперь ты в безопасности.» Он сделал глубокий вдох, стиснул зубы и продолжил спускаться. Наконец, Чимин добрался до машины. Сердце колотилось от усталости и напряжения, лоб покрылся испариной, а правая нога будто наливалась тяжёлым свинцом. Он уже не прыгал — просто волочил её за собой, опираясь на всё, что попадалось под руку. Дверь машины была приоткрыта, и изнутри на него внимательно смотрел Юнги. В его взгляде — ни капли раздражения, только глубокая, тёплая тревога, от которой у Чимина защемило внутри. — Цветочек… — прошептал Юнги едва слышно, почти с благоговением. Чимин, тяжело выдохнув, схватился за дверцу и осторожно опустился в кресло. Его лицо тут же исказилось от боли, когда он неловко задел больную ногу о порог. Он всосал воздух сквозь зубы, стиснув челюсти, чтобы не застонать. Юнги тут же склонился ближе, поддерживая его за локоть: — Осторожно. Дыши глубже. Я рядом. Когда Чимин устроился, выпрямился и чуть откинулся на спинку сиденья, Юнги мягко закрыл дверь и сел за руль. — Теперь в больницу, — тихо сказал он, заводя мотор. Голос был спокоен, но в нём читалась твёрдая решимость. Чимин кивнул, прикрыв глаза на секунду. Тело наконец позволило расслабиться хоть немного — здесь, в этой машине, рядом с тем, кто никогда не повышал на него голос, не приказывал, не давил. — Кроме ноги, что-то ещё болит? — спросил Юнги спустя короткое молчание. Его голос стал ещё тише, почти шёлест. Чимин медленно открыл глаза, посмотрел в окно: — Нет… Только она. Юнги протянул руку и осторожно взял Чимина за ладонь. Его пальцы мягко обвили тонкое запястье, как будто проверяя, не дрожит ли оно. А потом он медленно, почти благоговейно, приподнёс руку к губам и поцеловал её — не торопливо, не показушно, а так, будто благодарил за то, что может прикасаться. У Чимина перехватило дыхание. Он почувствовал, как дрогнули пальцы, а сердце рванулось куда-то вверх. В груди стало тесно от нежности и покоя. — Тут тонированное стекло, — прошептал Юнги, глядя на него. — Никто не увидит. Эти слова пробили последние остатки напряжения. Чимин глубоко вдохнул, словно впервые за день, и, слегка подавшись вперёд, коснулся губами губ Юнги. Тихо, мягко. Его пальцы прижались к мужской щеке, тёплой и гладкой после бритья, а плечи расслабились. Юнги ответил без промедления. Его губы были тёплыми, уверенными, но бережными. Он обнял Чимина за затылок, проводя пальцами по его волосам, как бы запоминая каждую прядь. Прижал его ближе, осторожно, без резкости — будто боялся спугнуть. И только после короткого поцелуя чмокнул в уголок губ и прошептал: — Поехали, мой цветочек. Он потянулся назад, в салон, и достал аккуратный бумажный пакет. Пахло тёплой выпечкой и ванилью. Рядом — стаканчик с кофе. — Ты, наверное, ничего не ел? — мягко спросил он, протягивая угощение. Чимин почувствовал, как в горле встал ком. — Спасибо, — прошептал он, осторожно беря пакет двумя руками, будто боялся разорвать или испачкать. Пока он медленно надкусывал свежую булочку, Юнги пристегнул ему ремень. Делал это с той же бережностью, с какой застёгивают куртку ребёнку в мороз: аккуратно, не касаясь больной ноги, проверяя, чтобы ничего не давило. Затем включил зажигание, вывел машину с парковки и тронулся с места. В салоне воцарилась почти домашняя тишина. Тепло, уютно, безопасно. За окнами медленно проплывали улицы, а внутри — только мягкое посасывание трубочки, лёгкий хруст бумаги и сердцебиение, которое, наконец, стало ровным. Когда они приехали к больнице Юнги аккуратно достал из сумки медицинскую маску и, чуть наклонившись, мягко надел её на лицо Чимина. Ткань была прохладной, но с лёгким запахом чего-то домашнего — как будто пахло Юнги, его пальцами, его прикосновением. — Вот, так будет лучше, — сказал он, поправляя резинки за ушами, и его пальцы на миг коснулись кожи за щекой. — Теперь тебя не узнают. Чимин взглянул на него из-под ресниц. В груди что-то дрогнуло. Маска скрыла выражение лица, но глаза — полные благодарности — говорили сами за себя. Он кивнул. Ему не нужно было даже слов: спасибо скользнуло где-то между сердцем и дыханием. Юнги, не говоря ни слова, осторожно склонился и подхватил Чимина на руки. Альфа действовал уверенно, но бережно — будто держал в ладонях не взрослого мужчину, а что-то хрупкое, ценное. Руки сомкнулись под коленями и спиной, и Чимин ощутил, как всё его тело будто растаяло в этом тепле. В его голове на мгновение исчез шум тревог, исчезли страхи. Осталось только это: сильные руки, запах чистой кожи и тепло груди, к которой он был прижат. — Юнги… — прошептал он, неуверенно. Хотел возразить, что можно и самому… Но Юнги взглянул на него. Этот взгляд был настолько твёрдым, спокойным и заботливым, что сопротивление рассыпалось в прах. — Просто доверься мне, — тихо сказал он, прижимая Чимина чуть крепче, словно боясь, что тот исчезнет. Они вышли из машины, и тёплый уличный воздух обнял их вместе с ярким светом. Чимин прятал лицо в изгибе шеи Юнги, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро, слишком шумно. Он почти не замечал прохожих, только едва различал запахи — горячий асфальт, хвоя от клумб у входа, слабый аромат дезинфекции, доносящийся из дверей клиники. Юнги шагал не торопясь, равномерно, будто убаюкивая. Каждое движение было выверено, чтобы не потревожить больную ногу. Чимин чувствовал, как при каждом шаге немного подрагивает его тело от боли, но ещё больше — от волнения. В холле частной клиники администратор только удивлённо распахнул глаза, когда увидел, как уверенный мужчина несёт на руках стройного парня в маске. Но ни слова не сказал — Юнги кивнул, и его тут же проводили в кабинет рентгена. — Цветочек, — прошептал Юнги, опуская Чимина на кушетку. Тот стиснул зубы от боли — нога пронзила, будто удар током, и по лицу скользнула бледность. — Всё хорошо, — добавил Юнги, кладя ладонь ему на плечо. Тёплая, широкая, надёжная. Врач быстро приступил к работе. Рентгеновский аппарат загудел, и комната на секунду наполнилась холодным светом. Чимин лежал неподвижно, вцепившись в край кушетки, ощущая, как напряжение пронзает всё тело от пальцев до затылка. Несколько минут тишины казались вечностью. Только короткие движения врача, негромкий шорох бумаг и лёгкое дыхание Юнги рядом. Наконец врач отложил снимки и, нахмурившись, сказал: — У вас перелом. Причём не свежий — вы ходили с ним уже несколько дней. Нужно накладывать гипс. Немедленно. У Чимина внутри всё сжалось. Он сел, приподнявшись на локтях, и замер. Перед глазами всплыл образ сцены. Свет. Тэхён. Музыка. Люди. Всё это — как мираж, от которого его отдалял белый гипс и боль. — Нет… — прошептал он, едва слышно, — я не могу… у меня концерт. Второй… Юнги тут же сел рядом, взял его ладони в свои, обхватывая их крепко, но нежно: — Цветочек. Я знаю, как это важно. Но если ты не вылечишь ногу — ты не сможешь больше танцевать вообще. Никогда. Голос его дрогнул на последнем слове. Он наклонился ближе, прижавшись лбом ко лбу Чимина, и тот почувствовал, как от альфы идёт тёплое дыхание. — Я не дам тебе исчезнуть со сцены. Но сейчас ты должен подумать о себе. Врач вздохнул, глядя строго: — Если не наложим гипс, кость срастётся криво. Потом — только операция. С пластиной. Долгие месяцы реабилитации. Вы точно этого хотите? Чимин сжал губы, глаза защипало. Хотелось крикнуть, вырваться, убежать. Но вместо этого он кивнул. Медленно, будто принимая самую горькую, но неизбежную истину: — Делайте. Юнги сжал его пальцы крепче, и Чимин тихо прошептал: — Только не уходи. Будь здесь. Пожалуйста. Юнги кивнул сразу. Чимин сидел на кушетке, пока врач аккуратно завершал наложение гипса. Белоснежный, лёгкий, прочный — он не сковывал полностью, но казался чужеродным, как клеймо. Холод гипса быстро прогрелся от тела, но внутри всё равно оставалась неприятная тяжесть — не физическая, а какая-то постыдная. Как будто гипс кричал миру: «Вот он, слабый, сломанный, беспомощный.» — Приходите на повторный осмотр через две недели, — ровно проговорил врач, снимая перчатки. — Гипс водостойкий, можно принимать душ, но нагрузку — исключить полностью. — Спасибо, — буркнул Чимин, даже не глядя на врача. Взор был прикован к ноге, будто он всё ещё не мог поверить, что это с ним происходит. Злость и бессилие сжимались под рёбрами тяжёлым клубком. Юнги молча подошёл, легко, как будто этот момент тоже репетировал сотни раз. Он опустился на колено, поправил маску на лице Чимина, пальцами едва скользнув по щеке — это прикосновение будто вызвало внутренний дрожь. — Пойдём, — его голос был тихим, но уверенным. — Я отнесу тебя в машину. — Сам… — начал Чимин, но Юнги уже осторожно подхватил его на руки, будто нес сон. Он почувствовал, как грудь альфы прижимается к его ребрам, как его руки плотно, но нежно обхватывают спину и подколенную часть ноги. — Отдыхай, Чимин. Сейчас не время быть сильным, — прошептал он, прижавшись губами к его виску. Омега, зажмурившись, уткнулся носом в его плечо. Когда они уселись в салон, Юнги пристегнул ремень, повернулся к Чимину и мягко проговорил: — Нам нужно заехать за костылями. Тебе будет удобнее дома. Чимин будто обожгло. Он резко покачал головой, больно прикусив губу: — Нет. Без них. Его голос дрожал, и даже он сам услышал это. Слишком резко, слишком отчаянно. Пальцы вцепились в подол футболки, сминая ткань. Он не смотрел в глаза Юнги, боялся, что в них будет отражено всё то, что он сам пытался спрятать: уязвимость, страх, стыд. — Я и так… слишком… — тихо добавил он, опуская взгляд. Юнги не стал перебивать. Он просто смотрел. Видел, как Чимин вжимается в сиденье, словно от него можно спрятаться. Видел, как тот старается держаться, несмотря на ноющую боль в ноге и ещё более режущую — в душе. Он понял: речь шла не про удобство. Не про ногу. А про то, как Бонги бросит язвительный взгляд на костыли, искажая лицо в презрительной ухмылке. Как скажет: «Ну вот, теперь ещё и жалкий коллега-калека в нашем доме. Готовься ползать, омега.» Юнги тяжело выдохнул. Его пальцы едва заметно коснулись руки Чимина — не хватая, не заставляя, просто давая знать, что он рядом. — Ладно, — тихо сказал он. — Тогда давай отвлечёмся. Что скажешь насчёт завтрака в ресторане? Чимин хмыкнул. Взгляд всё ещё опущен, но в уголке губ мелькнула усталая усмешка. — Бонги, наверное, сейчас где-то завтракает с омегой. Они обычно уходят вместе по утрам. Мы можем пересечься. В этих словах звучала не ревность, а горечь — уставшая, серая, впитавшаяся под кожу. Словно сам факт возможной встречи с бывшим уже причинял физическую боль. Юнги завёл машину. Его голос прозвучал спокойно, но в нём таилась стальная решимость: — Тогда поехали туда, где он точно не сможет позавтракать. Просто потому что не потянет. Ни деньгами. Ни уровнем. Чимин покосился на него. Уголок губ дрогнул — на этот раз с лёгкой, настоящей улыбкой. — Это ты как будто специально… Он замолчал. Потом чуть кивнул, как будто внутри что-то решилось. — Ладно. Поехали.