Любовник папы лучше, чем родной отец

Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком, от которого будто дрогнули стены. Чонгук прижал Тэхёна к себе, не торопясь отпускать, а затем аккуратно опустил на пол. Но Тэхён, едва коснувшись ступнями пола, не отстранился — наоборот, ещё крепче обвил руками его шею, будто боялся потерять это тепло. Их губы встретились с такой жадностью, словно им не хватало воздуха. Поцелуй был глубоким, влажным, голодным, срывающим дыхание. Пальцы Тэхёна скользнули под тонкую ткань его кофты, пальцы дрожали от нетерпения. Чонгук застонал в поцелуй и не выдержал — сорвал с себя кофту, зацепив и волосы, отбросив ткань куда-то в сторону. Его грудь вздымалась от ускоренного дыхания, а кожа покрылась лёгкой испариной. Тэхён опустился на колени — плавно, будто весь его хребет выгнулся под этим движением. Он посмотрел снизу вверх, и от этой полуулыбки у Чонгука всё внутри сжалось. — Серьёзно, как всегда? — с мягкой усмешкой пробормотал Чонгук, наклоняя голову. Голос у него был хриплый, натянутый, как струна. Он чувствовал, как внутри всё сгорает от желания. — А ты против? — мурлыкнул в ответ Тэхён, и его голос вибрировал где-то глубоко в животе Чонгука. Он медленно скользнул ладонями по его бёдрам, дразняще медленно добрался до ремня, расстегнул его с щелчком, от которого у обоих пошли мурашки по коже. — Нет, конечно… — Чонгук прошептал это почти беззвучно, будто боялся спугнуть момент. Его пальцы утонули в мягких волосах Тэхёна, скользя у корней, сжимаясь, как будто это единственное, за что он мог держаться. Когда ремень упал на пол с глухим звуком, комната будто задрожала. Всё стало тише, воздух — плотнее, горячее. Тэхён, двигаясь с точностью и грацией хищника, стянул с него штаны. Тело Чонгука дрогнуло от резкого прилива воздуха к коже. Он чуть откинул голову назад, когда ладонь омеги легла на его напряжённый член. Это прикосновение было не просто чувственным — оно будто оголило нервы. Пальцы Тэхёна обвели его вдоль всей длины, обнимая крепко, чуть сжимая — и каждый сантиметр казался огнём на коже. — Ах… — сорвался из груди Чонгука с коротким стоном, когда язык Тэхёна едва коснулся его головки. Горячий, мягкий, влажный — омега провёл им круг, намеренно медленно, впитывая вкус и тепло, словно заново исследовал знакомое тело. Его взгляд, поднявшийся снизу, был невыносимо интимным — как прикосновение к душе. Чонгук стиснул зубы. Его пальцы сильнее вцепились в волосы, сердце колотилось так, что гул отдавался в висках. Он слегка наклонился, плечи напряжённые, живот судорожно вздрагивал от каждого ласкового движения губ. — Чёрт… ты всегда знаешь, как… — голос его сорвался, потому что Тэхён снова лизнул, медленно и глубоко, играя с чувствительной кожей, не давая ни шанса отдышаться. Чонгук ощущал, как каждая клетка тела будто пульсировала от жара. Его дыхание стало прерывистым, грудь тяжело поднималась. Тэхён чувствовал всё это — каждый вдох, каждый дрожащий мускул, каждое движение бёдер, невольно поддающихся вперёд. Он обвёл губами головку, а затем стал медленно опускаться ниже, не спеша, с точной выверенностью. Его горло расслабилось, как будто давно привыкло к этому ритму, а в теле будто загорелся внутренний огонь. Он положил руку на бедро Чонгука, цепко, крепко. Чонгук резко втянул воздух, бёдра дёрнулись вперёд, и из груди вырвался сдавленный, болезненно-сладкий стон. Он терял контроль — руки сами начали двигаться, задавая темп, чуть грубовато, но с отчаянием. — Тэхён… — выдохнул он, голос охрип, почти сорвался на срыв. В этом звуке дрожало всё: желание, растерянность, невыносимая нежность. Тэхён отодвинулся, проводя языком по напряжённому стволу — медленно, с нажимом, будто смаковал вкус, впитывая его в себя. Он чувствовал, как плоть пульсирует у него под языком, тёплая, живая, как будто зовёт. Он сам не понимал, почему это доставляло ему такое наслаждение — не просто физическое, а на каком-то глубинном, инстинктивном уровне. Будто в этот миг он знал, что управляет этим моментом. Может, всё дело было в Чонгуке — в том, как у него судорожно дёргался кадык, как губы приоткрывались, словно он забывал, как дышать. Как он запрокидывал голову назад, сжимая зубы, будто боролся с собой. Его грудь рвано вздымалась, плечи дрожали, а из горла вырывались всё громче — сдержанные, но плотные стоны. И каждый такой звук будто отдавался в теле Тэхёна — эхом в животе, мурашками вдоль позвоночника, волной между бёдер. Он чувствовал это. Он жил этим. Всё его тело откликалось — будто между ними протянута нить, и по ней текло напряжение. Он снова взял его в рот — медленно, глубоко, с особым усилием, будто принимал в себя не просто тело, а что-то большее. И каждый раз, когда ощущал, как Чонгук сдерживает себя на грани, Тэхёна переполняло то странное, почти болезненное тепло — нежное, хрупкое, и в то же время полное силы. Будто он держал его сердце у себя в горле. Чонгук резко втянул воздух, когда влажные губы снова сжали его. Пальцы задрожали на коже Тэхёна, провели по затылку, словно искали опору. Тэхён чуть замедлился, будто давал ему время — выровняться, не сорваться — и поднял на него взгляд. Их глаза встретились. Этот миг — был как огонь и лёд. Острый, точный, пронизывающий. Там была связь. История. Усталая, упрямая любовь, прошедшая через слишком многое, чтобы не говорить о ней без слов. Тэхён сжал руками его бёдра — крепко, намеренно, как якорь. И Чонгук понял. Понял всё без слов. Его движения стали отчаянными, более быстрыми — таз сам рвался навстречу, дыхание сбивалось, почти срываясь на вдохах. Он уже не пытался держать себя в руках — он отдавался целиком, без остатка. Тэхён чувствовал, как низ живота вспыхивает жаром. Как всё внизу будто пульсирует в ритме их слияния. Он сглотнул — случайно, но этого оказалось достаточно, чтобы Чонгук застонал почти с рыком. Его бедра дернулись, и он глубже вдавился в его рот, чувствуя, как стенки горла сжимаются. — Тэхён… — выдохнул он с надрывом, и этот звук пронзил воздух, как вздох на грани — болезненный и сладкий одновременно. Он ускорился резко — будто больше не мог терпеть. Пальцы вцепились в волосы омеги, натянули пряди. Он не сводил с него взгляда — словно боялся, что стоит моргнуть, и всё исчезнет. Его грудь часто вздымалась, глаза дрожали от напряжения. Он смотрел, как губы Тэхёна движутся, как на щеке блестит влага от дыхания. С каждым движением всё сильнее стягивались мышцы внизу живота. Таз дёргался вперёд всё чаще. Он чувствовал, как напряжение нарастает, как тело будто на грани взрыва — и сопротивляться больше невозможно. А потом… всё случилось в тот миг, когда Тэхён поднял на него глаза — влажные, горящие, и в них было всё. Чонгук сорвался. Громкий, сорвавшийся из глубины стон — и он с силой сжал голову омеги, вжимаясь как можно глубже. Тело выгнулось, мышцы дрожали, спина будто свело судорогой. Он кончил, прерывисто дыша, не отпуская, как будто растворялся в нём. Он выдернулся с резким, болезненным выдохом, шагнул назад и почти опустился на пол, опираясь на руки. Его тело трясло, лоб покрылся потом, а дыхание никак не хотело выравниваться. Тэхён кашлянул, сглотнул, чуть поморщился — и затем неожиданно рассмеялся. Низко, хрипло, чувственно. Провёл языком по губам, собирая остатки — как драгоценность — и глянул вверх, с ленивой, но абсолютно уверенной улыбкой. — Это всегда работает, — сказал он хрипло, с полуулыбкой, в голосе — всё: тепло, игра, нежность и немного гордости. Он смотрел на него снизу вверх, как на свою звезду. И знал, что она светит только для него. Чонгук провёл рукой по разгорячённому лицу, стирая капли пота и пытаясь восстановить дыхание. Грудь вздымалась судорожно, в горле стоял вкус Тэхёна, и всё тело звенело от желания. — А теперь… — выдохнул он, голос охрип, — теперь мне очень хочется делать то, что нравится мне. Тэхён приподнял бровь, усаживаясь на пятки. Его губы всё ещё блестели, дыхание было прерывистым, но в глазах уже вспыхивала игривая искра. — В смысле? — протянул он, облизывая губы, — ты же сам говорил, что тебе нравится, когда я… — он медленно обвёл подушечкой пальца свою нижнюю губу, оставляя за собой влажный след, — …так делаю. — Как может не нравиться, — усмехнулся Чонгук, — если это делаешь ты? Но есть кое-что, что сводит меня с ума ещё сильнее. Он одним движением подался вперёд, перехватил запястье Тэхёна и, не особо церемонясь, потянул его на кровать. Омега легко поддался, мягко упал рядом и тут же начал снимать с себя одежду — сперва кофта, потом штаны. Его движения были ленивыми, растянутыми, будто он раздевался для кого-то на сцене. И остался только в тёмных обтягивающих трусах, натянутых по напряжённой линии бёдер. Одежда упала на пол с глухим шорохом. — А бельё? — Чонгук прищурился, его голос стал ниже, в нём появилась угроза и обещание. — Сам сними, если хочешь, — хрипло протянул Тэхён, выгибая спину и чуть приподнимаясь на коленях. Но вместо того чтобы ждать, он внезапно пересел на пресс Чонгука, мягко усевшись, обвив его талию ногами. Его пах упирался прямо в живот альфы, и от этого контакта кожа обоих будто заискрилась. Не отрывая взгляда, он стянул с себя трусы — медленно, по сантиметру, открываясь полностью. Чонгук сглотнул — его глаза потемнели, грудь всё ещё вздымалась, и пальцы дрожали от нетерпения. Омега начал двигаться — чуть покачиваясь, он тёрся о его пресс, оставляя влажный след. Его бедра двигались плавно, вразрез с напряжённым дыханием, как будто он испытывал каждый сантиметр кожи Чонгука. Он запрокинул голову, губы приоткрылись, и лёгкий стон сорвался с них, как невольное дыхание. — Иди сюда, — выдохнул Чонгук, голос прорезал воздух, хриплый и напряжённый. Он указал на свой рот, и взгляд его вцепился в Тэхёна, не давая ни шанса отступить. Тэхён медленно пополз вверх — по его телу, словно по раскалённой поверхности. Его кожа скользила по животу и груди Чонгука, оставляя за собой горячий, липкий след. Каждое движение вызывало дрожь в альфе — то был не просто контакт, а оголённые нервы, напряжённые до предела. Когда колени Тэхёна оказались по обе стороны от головы Чонгука, тот резко подался вверх и схватил его за бёдра, вжимая в себя. — Так долго ждать… — прошептал Чонгук и внезапно схватил его за бёдра. Омега вскрикнул, голос дрогнул на полуслове, спина выгнулась дугой, а пальцы сжались в крепкие грудные мышцы альфы, будто искали якорь в бушующем море ощущений. — Блядь… — сорвалось с его губ низко, шипяще, — Чонгук… Язык Чонгука был беспощадным. Сильный, ловкий, он жадно исследовал каждую складку, каждый миллиметр. Он втягивал его вкус, как голодный, не давая ни шанса отдышаться. Его губы были влажными, с нажимом обхватывали самые чувствительные точки, а язык проникал внутрь, нащупывая пульсирующее кольцо. Тэхён застонал. Громко, протяжно, дрожа всем телом. Его мышцы вибрировали, живот напрягся, а грудь сотрясалась от прерывистых вдохов. Он попытался подняться, но руки Чонгука не отпускали — держали крепко, как капкан. Альфа знал его. Знал, куда нажать, как дотронуться. Он насаживал его обратно, снова и снова, не давая сбежать от удовольствия. Его язык толкался глубже, с нажимом, ритмично, чувственно. И Тэхён больше не мог — он растворялся, таял, качаясь в такт. — Ах… — снова сорвалось с него, — Чонгук… пожалуйста… Его пальцы сжались в грудь Чонгука, ногти впились в кожу, а всё тело двигалось само — вперёд, назад, ближе к рту, ближе к безумию. Между ног пульсировало. Влажность стала тёплой, густой, пронзительной. И тут Чонгук уловил тонкую сладость — мягкий вкус, почти фруктовый. Банан. Омежья смазка. Он усмехнулся сам себе, вжимая язык ещё глубже, чувствуя, как мышцы сжимаются у него на губах. Омега был так горяч, так готов, что дрожал всем телом. Он прижал его сильнее — плотно, глубоко, почти не давая пространства. Его рот стал тёплой ловушкой, а Тэхён сдался. Он застонал низко, с хрипом, наклонился вперёд, и волосы его слиплись от пота, падая по плечам. Веки дрожали, ресницы слиплись, грудь вздымалась в агонии. — Мммм… — простонал он, выдыхая в пространство. Его тело затрепетало, колени подкосились, бёдра мелко вздрагивали от напряжения. Он будто разрывался изнутри — от желания, от переполненности, от любви, которая сквозила в каждом стоне. Чонгук медленно провёл пальцами по внутренней стороне его бедра — кожа под ними была раскалённой, влажной от возбуждения и лёгкой испарины. Каждый лёгкий касание вызывал у Тэхёна дрожь, будто мелкие электрические разряды пробегали по нервам. Его язык задвигался снова, теперь быстрее и глубже, с напором и уверенностью, от которых в груди омеги всё сжималось, а горло невольно издавало почти сдавленный вскрик. — Я… сейчас… — прохрипел Тэхён, пытаясь подняться на коленях, но тело дрожало, и ноги казались ватными. В тот же миг Чонгук резко прижал его обратно, заставляя почувствовать тяжесть своего тела и непреклонность желания. Переполненный жаром и нарастающим волнением, Тэхён опустил руку вниз, обхватил свой член, сжал у основания, и стал медленно двигать рукой — тягуче, в такт сбившемуся дыханию. В груди взрывалось чувство, которое невозможно было сдержать. Он издал тихий стон, а мышцы нижней части живота напряглись, будто готовясь выплеснуть всю накопленную волну удовольствия. Но внезапно Чонгук оторвался, оставив на коже влажный, слегка онемевший след языка, и тихо прошептал: — Нет. Без рук. Тэхён тяжело вдохнул и с раздражённой усмешкой цокнул языком: — Кто бы… сомневал… ся… а…х. Но фраза так и не успела вылететь из уст — Чонгук резко потянул его вниз, усаживая обратно себе на лицо. Резкий приток ощущений заставил Тэхёна выдохнуть сдавленный стон и запрокинуть голову. Он упрямо опёрся обеими руками в грудь Чонгука, чувствуя под ладонями напряжённые мышцы и горячую кожу. Всё тело дрожало от ожидания, и пальцы сжались, словно в попытке удержаться на этом зыбком краю между контролем и безумием. В этот момент Чонгук завёл руку между ягодиц и без предупреждения аккуратно, но решительно ввёл два пальца внутрь. Мягкие, горячие мышцы омеги тут же обжали пальцы, словно умоляя продолжать, отвечая на каждый нажим. Одновременно язык вновь вошёл, не давая ни секунды передышки. Движения были слаженными, плавными, словно тщательно отрепетированным танцем: пальцы скользили и нащупывали тончайшие нервные окончания, нажимая на самые чувствительные точки, язык плавно и настойчиво изучал каждый миллиметр, заставляя Тэхёна терять контроль. Омега запрокинул голову, выгибаясь дугой. Его мышцы живота волнами поднимались и опускались, дыхание становилось всё более рваным и частым. Голос сорвался на хриплый, болезненный стон, который вырывался из глубины души. Тело дрожало и таяло одновременно, растворяясь в этом море удовольствия, без слов и сопротивления. Это было как пытка — медленная, мучительная и сладкая, растягивающая время и пространство. — Ч-чонгук… — выдохнул Тэхён, захлёбываясь от наслаждения, — не могу… больше… Чонгук не сбавлял темпа. Его пальцы двигались глубже и резче, язык бился быстрее и настойчивее, словно подгоняя и разжигая пламя. Всё, что оставалось Тэхёну — лишь сдаться без остатка. Внезапно его тело содрогнулось, мышцы спазмировались, и сдавленный, но громкий стон вырвался из его губ. Волна удовольствия прокатилась по всему телу, заставляя его трястись и дрожать. Горячее семя вырвалось струёй, обжигая и одновременно успокаивая. На мгновение Тэхён застыл, выдыхая с дрожью. Его тело расслабилось, обмякло, грудь тяжело поднималась, а глаза были прикрыты, словно он пытался удержать мир внутри себя. Он всё ещё дрожал — тонкими, едва заметными волнами, погружаясь в остатки экстаза, пока вокруг медленно восстанавливалась тишина. Тэхён медленно соскользнул с лица Чонгука, тяжело дыша, грудь его часто и неровно вздымалась, а всё тело ещё дрожало — от только что пережитой разрядки, от прилива горячей крови и волнения, что не отпускало. Он выпрямился, слегка покачиваясь, и упёрся ладонями в раскалённую грудь альфы, ощущая под пальцами каждое напряжённое движение, каждый учащённый удар сердца. Хриплый выдох вырвался из его груди — глубокий и наполненный облегчением. Чонгук лежал с широко распахнутыми глазами, в них горело тихое, томное удовлетворение и что-то ещё — нежность, настоящая, голая привязанность, которая исходила от него сильнее любых слов. Его губы изогнулись в довольной, чуть самодовольной улыбке, а лицо блестело от пота и близости. Тэхён повернул голову, и взгляд тут же упал на напряжённый, пульсирующий член Чонгука — он стоял гордо и сочно, как будто требовал продолжения. Ломая паузу, Тэхён провёл языком по пересохшим губам, чуть прикусил нижнюю, и, молча, потянулся к тумбочке, пальцы ловко ощупали презерватив. Но рука его мгновенно была перехвачена — Чонгук крепко, но нежно забрал упаковку, пальцы его быстро и уверенно порвали плёнку, а затем, чуть дрожа от нетерпения, надел резинку. Его взгляд не отрывался от тела Тэхёна, словно изучая каждую линию и обещая ещё. — Иди сюда, — прошептал он тихо, голос хриплый и густой от желания. Чонгук аккуратно усадил Тэхёна спиной к себе, словно оберегая и дорожа им, подтянул ближе, пока его спина не легла на горячую, натянутую кожу. Тёплое тело альфы словно обволокло омегу, наполняя ощущением безопасности и пылающей страсти. Он медленно развёл ноги Тэхёна, ладони скользнули от бёдер вниз, мягко, но уверенно удерживая раскрытое тело, будто желая показать: это его, и он бережно берёт всё, что ему доверили. Тэхён откинул голову на плечо Чонгука, глаза полузакрылись, дыхание сбилось — предвкушение и уязвимость в этой позе переплетались в неповторимый коктейль волнения. Тёплый жар тела альфы сливался с его кожей, от которого мороз пробегал по позвоночнику. Чонгук обнял его крепче, прижимая к себе так плотно, что чувствовалось каждое биение сердца. Без слов, без промедления он вошёл — сразу и до конца. Тэхён громко застонал прямо в ухо Чонгука, каждое движение пробуждало его до дрожи, голос срывался, переливался в пение боли и наслаждения. В груди альфы пробежала дрожь — от прикосновения к шее, от тепла и близости, от того, насколько горячо и плотно омега принял его. — Чонгук… — выдохнул Тэхён тихо, почти шёпотом, но с такой силой, что всё тело альфы напряглось внизу. Чонгук осторожно отодвинул одну ногу Тэхёна в сторону, помогая ему устроиться удобнее, сам повернулся немного, так чтобы омега лежал наполовину на его груди, наполовину на кровати. Одеяло смялось под ними, пахло потом, любовью и их общими феромонами. Руки Чонгука крепко сжали бёдра Тэхёна, пальцы оставляли вмятины в горячей коже, словно боясь отпустить его хотя бы на мгновение. Он начал медленно поднимать и опускать тело омеги, ритмично, с нарастающей глубиной, постепенно ускоряясь, погружаясь всё сильнее. Тэхён запрокинул голову, глаза стали стеклянными от удовольствия. Его стон наполнился прерывистостью, надрывом — одна рука судорожно вцепилась в смятое одеяло, будто ища опору в этом бурном океане чувств, другая медленно скользила по горячей коже бедра Чонгука, как будто желая запомнить каждый миллиметр. Каждый толчок отдавался вибрацией внутри, как будто мелкие волны разбегались по венам и костям, и ощущение близости — кожа, прижатая к коже, горячее дыхание в затылок, прикосновения рук — всё доводило Тэхёна до предела, на грань между сознанием и безумием. — Ты… внутри… так хорошо… — простонал он, прижимаясь к груди, растворяясь в ней, как будто там мог спрятаться от всего мира. А Чонгук держал крепче, глубже входил, слушая каждый стон, каждый вздох, понимая — он никогда не устанет чувствовать его так. Никогда. Тэхён развёл ноги ещё шире, колени задрожали, кожа натянулась, будто сама умоляла: «бери». Его тело пульсировало, каждая мышца горела от напряжения, каждое прикосновение отдавалось будто под кожей, волнами. Он дышал рвано, с хрипом, будто воздух сам срывался из него, не выдерживая той бури, что бушевала внутри. И Чонгук почувствовал это — как дрожит любимый под ним, как зовёт без слов. Он схватил его крепче, начал насаживать быстрее, глубже, с хриплой одержимостью. Его движения стали резкими, тяжёлыми, как удары сердца в момент разрыва. Каждый толчок — как выстрел в самую суть. Глаза Чонгука были прикованы к лицу омеги — румяное, влажное от пота, раскрывшееся в блаженной муке. Он видел, как щёки пылают, как губы дрожат, как из горла срываются стоны, и это сводило его с ума. Тэхён резко развернул голову, пальцы вцепились в щеку Чонгука, и он впился в его губы. Поцелуй был голодным, отчаянным, словно он тонул — и только этот поцелуй мог дать ему воздух. Их зубы чуть стукнулись, губы слиплись, языки встретились с такой яростью, будто каждое движение могло оставить ожог. Чонгук застонал прямо в поцелуй, и его руки вонзились в бёдра Тэхёна — пальцы вдавились в горячую кожу, будто выжигали в ней своё имя. Он двигался яростно, с хрипами, с глухим рыком, пробиваясь глубже, точнее — туда, где пульсировал центр Тэхёна. Омега снова поцеловал его — с языком, со вкусом, с неистовой жадностью, будто пытался влить в этот поцелуй всё, что чувствовал. И в этом мгновении исчезло всё — пространство, звук, время. Остались только они, слепленные телами и душами. Вдруг — резкое движение. Чонгук схватил Тэхёна за щиколотки, развернул. Всё закружилось — тела рухнули на простыни, смятые, мокрые от феромонов, пота, желания. Тэхён вскрикнул, вцепился в плечи Чонгука, пытаясь удержаться, но они уже летели вниз — в ту бездну, где не было ни дна, ни края. Тэхён оказался на животе, щека прижалась к подушке, дыхание сбилось. Его спина выгнулась, как лук под натянутой тетивой, пальцы сжались в ткань — белую, мокрую, пахнущую телом и рвущейся любовью. Чонгук навалился сверху, грудь к спине, горячее, влажное тело касалось каждой точки. Он поднял бёдра Тэхёна, придержал его за талию и вонзился вновь — резко, с хриплым всхлипом. Их стоны слились, ударились в стены, эхом отразились в темноте. Тэхён стонал глухо, сдавленно — подушка глушила звук, но не чувство. Его тело трясло, как в ознобе, каждый толчок Чонгука бил в нерв, в пульс, в саму суть. Это было почти больно — слишком точно, слишком мощно, слишком глубоко. — Быстрее… пожалуйста… — прохрипел он, не стесняясь, почти плача, голос дрожал, ломался, будто срывался из глубины души. Чонгук смотрел на него с дикой нежностью — трепещущие лопатки, натянутая спина, дрожащие колени, раскрытые бедра. Он любил его до безумия, до одержимости, до боли. И двигался — всё быстрее, всё яростнее, будто хотел вытравить из него всё одиночество, все страхи, все следы чужих прикосновений. Толчки были глубокими, тяжёлыми, каждое движение било в сердце. Тэхён кричал, срываясь, выгибался, теряя ориентацию. Он хотел слиться, исчезнуть, стать частью Чонгука, раствориться в нём, как дыхание в утреннем тумане. И вдруг — удар, резкий, точный, в самую чувствительную точку. Тело Тэхёна содрогнулось, воздух вырвался с хрипом, грудь вдавилась в простынь, а от копчика до шеи прокатилась огненная волна. Чонгук пригнулся, грудью прижимаясь к его спине. Он был весь в поту, горячий, тяжёлый, ладонями сжал его под рёбрами, прижимая, как клятву. Целовал шею, лизнул мочку уха, губами почти прорычал: — Я люблю тебя… слышишь? Мой сладкий тигрёнок. Тэхён всхлипнул — от слов, от ощущений, от близости. Его тело отозвалось бёдрами, толкаясь назад, снова и снова, само ища его, снова пуская вглубь. — Чонгук… я… не могу… я… Он трясся, дрожал всем телом, словно на грани поломки, словно ещё одно движение — и он взорвётся. Чонгук выпрямился, встал на колени, удерживая его за бёдра, и вбился с новой силой. Без тормозов. Без мыслей. Как зверь, как влюблённый, как человек, для которого есть только это тело, этот голос, этот омега. Их движения стали бешеными — удары, всхлипы, шлепки кожи о кожу, скрипы кровати, тяжёлое дыхание. Всё слилось в один ритм. Пальцы Тэхёна метнулись назад, вцепились в бедро Чонгука — судорожно, отчаянно, как будто боялся утонуть. — Там… там… — голос был почти криком, хриплым, срывающимся, — ещё! И Чонгук бил туда, в самое сердце, снова и снова, с точностью, с рвущей силой. Это было не секс — это было возвращение домой. И Тэхён сорвался. Его тело выгнулось дугой, как струна, из горла вырвался крик, глаза закатились. Внутри всё сжалось, сотрясаясь в оргазме, как будто душа вырвалась наружу — в свете, в боли, в наслаждении. Чонгук вскрикнул с ним — осипший, сорванный звук, словно его тоже пронизывало насквозь. Последние толчки были судорожными, и он замер, весь в дрожи, вжимаясь в него с рычанием, теряя контроль. Они остались так — слипшиеся, дрожащие, в простынях, пропитанных потом, в дыхании, слипшемся с воздухом. Чонгук целовал его позвоночник, ловил губами капли пота, будто благословлял. — Я люблю тебя, — прошептал он, хрипло, с трудом, но в этих словах было всё: жизнь, дом, смысл. Тэхён только кивнул, не открывая глаз, и сильнее прижался к нему — словно к спасению. — Я тебя тоже… очень сильно люблю, муженёк, — прошептал он, сквозь улыбку и слёзы. Алкоголь окончательно взял верх над Тэхёном, и он сразу уснул, прижавшись щекой к подушке. Его дыхание стало ровным, почти беззвучным, и губы чуть приоткрылись, словно он что-то хотел сказать даже во сне. Чонгук посмотрел на него с лёгкой улыбкой, но потом вздохнул — тот был совсем мокрый и холодный от пота. Не теряя времени, Чонгук осторожно поднялся, стараясь не разбудить его, и принялся аккуратно протирать его тело мягким полотенцем. Он работал быстро, но бережно — особенно в области груди и плеч, где кожа была горячей от алкоголя и жара. Закончив, он выбросил полотенце в корзину и открыл окно на щёлочку — ночная осень была уже совсем холодной, но он знал, что Тэхён утром будет ворчать, что ему душно, и начнёт скидывать с себя всё, что можно. — Прости, тигрёнок, — прошептал он, прикрывая окно занавеской, — но ты упрямый даже во сне. Подойдя к шкафу, он надел на себя хлопковую кофту и спортивные штаны, потянулся, ощущая, как мышцы ноют от усталости, и затем медленно вернулся к кровати. Тэхён всё так же мирно спал, прижавшись к подушке и поджав под себя колени. Чонгук лёг рядом, укрыв его одеялом до подбородка, а затем крепко обнял через ткань — не позволяя тому сбросить одеяло во сне. Его рука легла на Тэхёну на талию, а подбородок уткнулся в макушку. — Спи спокойно, — прошептал он. Сквозь тонкую ткань он чувствовал его тепло, и несмотря на прохладу из приоткрытого окна, ему самому стало уютно. Комната погрузилась в тишину, лишь редкий шорох леса напоминал о том, что ночь всё ещё продолжается.

***

Чимин посмотрел им вслед — на то, как Тэхён, переплетённый с Чонгуком, исчез за поворотом дома. Он сглотнул — тяжело, сдавленно, будто во рту вдруг стало слишком сухо, а внутри что-то сорвалось с якоря. Сердце стучало в рёбра слишком громко, слишком живо. Его пальцы сжались в ткань пледа, который был наброшен на колени, и он медленно, почти не дыша, повернулся к Юнги. В его взгляде поселился туман желания. Что-то в этом молчании было хищным, глубоким, как накат волны в безлунную ночь. Он не сказал ни слова. Просто наклонился ближе — и поцеловал. Сильно. Осторожно-резко. Требовательно. Поцелуй вышел будто с надрывом — с вызовом, с голодной тоской. Юнги замер, вдохнув аромат омеги — едва уловимый, но сладкий, головокружительный, обволакивающий. Он чувствовал, как губы Чимина двигаются над его собственными — мягкие, горячие, нетерпеливые. В этот момент всё внутри сжалось, сосредоточилось на нём. — Течка… — прошептал Юнги, почти не веря, чувствуя, как-то сладкое, первозданное, что шло от Чимина, с каждой секундой становилось гуще, плотнее, плотояднее. — Боже… Он не стал тянуть. Его инстинкты включились мгновенно. Он подхватил Чимина на руки, как пушистое, тёплое пламя — прижал к себе, впитывая жар тела, трепет груди, дрожь бёдер. Тот обвил его за шею и тут же принялся покрывать его шею поцелуями — рваными, горячими, будто хотел метить, оставить на нём вкус желания. — Полегче, цветочек… — прошипел Юнги, чувствуя, как разум скользит по краю, — дай мне хоть чуть-чуть времени… Омега лишь провёл языком по его ключице в ответ, едва сдерживая стон. Его бёдра обвились крепче, тело стало будто плавиться в руках Юнги. Они вошли в его часть дома, в полутень спальни, где пахло сосной, чаем и чем-то неизменно домашним. Юнги опустил Чимина на ноги — мягко, с осторожностью, как драгоценность, которую боишься уронить. Сам же сел на край кровати, и на мгновение между ними повисло напряжение — как перед бурей. Тишина звенела, наполняясь дыханием, током, безмолвной жаждой. Чимин выпрямился, грудь вздымалась в такт дыханию. Его кожа чуть розовела, глаза блестели. Он прикусил губу, и Юнги уловил это сразу. — Ты ведь… ни разу не танцевал для меня лично, — проговорил Юнги, чуть хрипло. Его голос был низким, почти ленивым, но в нём таилась хищная улыбка. Чимин прищурился, голова наклонилась чуть вбок. Его губы дрогнули. — Танец? Прямо сейчас? — голос стал ниже, обволакивающе-гладким. — Ты правда этого хочешь? — А почему нет? — Юнги откинулся назад, руки опёрлись сзади. Его взгляд скользнул вниз и вверх, неторопливо, жадно. — Ты выглядишь… чертовски красиво. Этот свитер… цвета сливочного крема — ты как пирожное, честно. Мягкий, сладкий, тающий. А эти чёрные брюки… боже, они обнимают тебя, как будто для меня сшиты. Такая талия… такие бедра… такие ноги… Юнги провёл языком по нижней губе, и в его голосе стало больше зверя, чем человека. Чимин задрожал. От слов. От взгляда. От того, как сильно он хотел быть увиденным — вот так, до костей. Он медленно провёл руками по бокам, подол свитера поднялся, и кожа засветилась — сначала живот, гладкий, тёплый, с тонкой дорожкой вниз, затем грудь, мягкая, ровная. Он поднял руки, и свитер с лёгким шорохом проскользнул вверх, через голову, а затем полетел в сторону кресла. Юнги не дышал. Его взгляд обжигал, как горячее железо, цеплялся за каждый сантиметр кожи: за выступающие ключицы, за плавный изгиб талии, за линию рёбер. Его зрачки расширились, и на губах появилась хищная, голодная ухмылка. — Продолжай, — тихо выдохнул он, почти рыкнул. — Покажи мне, как ты танцуешь, цветочек. Чимин медленно, не сводя глаз с Юнги, провёл пальцами по внутренней стороне своих бёдер — лениво, но в этом жесте было столько огня, столько силы. Пальцы дрожали, кожа горела от прикосновений. Он чувствовал, как его собственное тело плавится, как будто распускается, слой за слоем, под взглядом любимого. Он шагнул ближе, плавно, чуть изгибая спину. Его тело двигалось будто под музыку, звучащую только внутри него — томно, с ритмом, в котором билось всё: запах течки, желание, любовь, нужда. Он подался бёдрами вперёд — раз, другой. Неспешно. Гибко. Завораживающе. Юнги сжал край простыни. Челюсть чуть напряглась, а дыхание стало тяжёлым. Чимин приподнял взгляд — и наткнулся на глаза Юнги. И в этом взгляде было всё: голод, обожание, гордость. Готовность съесть. Зацеловать. Утонуть. И Чимин почувствовал, как его собственное тело будто отзывается эхом. Он хотел раствориться в этом моменте — в теле Юнги, в его руках, в его голосе. В том, как он смотрит на него. Тот смотрел на него, не мигая, и в этом взгляде не было ни тени терпения — лишь чистый, голодный огонь, сдерживаемый на пределе. Прожигающий насквозь. Чимин сглотнул, и это простое движение отозвалось гулом в его животе. Тёплое, зовущие, тянущее вниз, к паху, к бедрам. Его кожа покрылась мурашками, будто в комнате внезапно стало слишком жарко. Пальцы дрожали, когда он медленно потянулся к пуговице брюк, почти как в замедленной съёмке. Звук расстёгивающейся молнии показался неприлично громким. Он тянул ткань вниз, и каждая секунда казалась нескончаемой — натянутой, влажной, пропитанной жаром и ожиданием. Юнги не двигался. Он по-прежнему сидел, как вылепленный из мрамора, только дыхание стало глубже, чуть заметно. Но стоило брюкам упасть к щиколоткам, стоило обнажённой коже Чимина показаться в полумраке спальни, — он рванулся вперёд. Мгновенно. Резко. Почти зверски. Он схватил его за талию и притянул к себе, развернув, усадив на колени, ловко, уверенно. Его ладони сомкнулись на тонкой талии — не жестко, но крепко. Чимин ахнул, коротко, глухо, и вздрогнул, ощутив жар его ладоней сквозь кожу. Его ноги рефлекторно обвились вокруг бёдер Юнги, и он прижался к нему всем телом, ощущая, как их жара смешиваются, как между ними нет уже ни одного сухого, холодного миллиметра. Губы Юнги впились в его шею. Горячие. Влажные. Настойчивые. Он не целовал — он будто выжигал на нём поцелуями своё имя, и Чимин застонал, запрокинув голову, подставляя больше кожи, больше себя. Следующий поцелуй был на губах. Глубокий, как затяжной вдох. Твёрдый, как обещание. Его язык прошёлся вдоль верхней губы Чимина, затем ворвался внутрь, и омега сдался. Он растворился, потерял центр тяжести, зацепившись лишь за запах, за вкус Юнги, за его сильные руки, удерживающие на месте. Тепло от прикосновений будто поднималось изнутри, разливаясь по телу тяжелыми, сладкими волнами. Оно смешивалось с жаром течки — и превращалось в нестерпимое. Чимин задвигался, неосознанно, медленно, потираясь о него, ловя трением хоть малейшее облегчение, но вместо него — становилось только хуже. Жар рос, желание копилось в животе упругим, пульсирующим комом. Юнги задышал чаще. Он чувствовал, как дрожит тело на его коленях, как пальцы Чимина цепляются за его плечи, как бедра будто пытаются обхватить его глубже. Он не торопился, но внутри был напряжён, как канат. Он знал — ещё чуть-чуть, и сгорит сам. Осторожно, вместо того чтобы схватить за запястья, он взял Чимина за пальцы — мягко, но уверенно. Его жест был полон заботы, осознанный и точный. Он знал, что Чимин всё ещё может вздрогнуть от резкости, особенно после того, что делал с ним этот ублюдок Бонги. И Юнги ненавидел, что должен сдерживаться. Он бы с удовольствием вонзился бы в запястья омеги. Но нельзя. Не сейчас. Он прижал ладонь Чимина к своей груди — туда, где колотилось сердце. А затем аккуратно опустил его на кровать, как клад, как нечто хрупкое и драгоценное. Простыни были прохладны после жара его кожи. Чимин вздрогнул, выгнувшись, пальцы скользнули по груди Юнги, будто прося его не уходить ни на секунду. Юнги наклонился — медленно, с весом, с дыханием. Его губы начали движение от шеи вниз, осторожно, без спешки. Поцелуи были почти невесомыми, как тёплое дыхание. Они не оставляли следов — но оставляли жар, будто от ладони, задержавшейся на коже. Он сжал пальцы Чимина, поднял руки над головой и прижал их к подушке, взглянув прямо в его глаза. Там было всё — трепет, предвкушения. Но ни капли страха. На губах Юнги появилась хищная полуулыбка, и он склонился ниже, к груди. Его дыхание обжигало кожу, пока губы не коснулись пространства между сосками. Он целовал, касался языком, пока Чимин не задрожал. Когда губы сомкнулись на одном соске, Юнги начал сосать — осторожно, плавно, с едва уловимыми движениями языка. Другую грудь он ласкал пальцами — большим и указательным, легко закручивая сосок, дразня, усиливая напряжение. Тело Чимина извивалось, грудь трепетала под его губами. Каждый стон вырывался непроизвольно, короткими, сдавленными выдохами. Бёдра подались вверх, спина выгнулась — он не мог больше лежать спокойно. Всё нутро взывало к движению, к близости, к завершению. — Юнги… — его голос дрогнул, потонул в воздухе, полон мольбы, страсти, и чего-то ещё — полного доверия. Юнги отпустил его руки. Но не отстранился. Напротив — его ладони тут же скользнули по бокам, по животу, медленно, с нажимом, как будто он хотел на ощупь выучить всю карту его тела. Он знал: ещё чуть-чуть, и Чимин сорвётся. Юнги медленно скользнул ладонью вниз по коже Чимина, словно считывая каждую дрожь, каждое напряжение. Его пальцы менялись местами с губами — теперь губы обхватили набухший сосок, который только что ласкали пальцы. Он сжимал и посасывал его жадно, настойчиво, будто жаждал впитать всю эту горящую от возбуждения плоть. Язык лениво обвел сосок, оставляя влажные поцелуи, а внезапные порывистые втягивания будто разжигали под кожей пламя, что становилось всё невыносимее. Чимин тихо всхлипнул, запрокидывая голову назад, и вцепился в простыню так, словно она могла удержать его от падения в бездну чувственных волн. Влажность медленно пропитывала бельё, стягивая ткань липкими струйками по внутренней стороне бедер, а тело разрывалось между желанием сжать ноги, зажать всё пульсирующее и горящее, чтобы не потеряться в этом безумии, и противоположным — распахнуться шире, впустить внутрь чужие пальцы, чужое касание, хоть что-то, что поможет остаться здесь, в этом моменте. Но Юнги не отпускал — он продолжал дразнить, сосать, терзать языком и губами, будто наслаждаясь каждой каплей страсти, которую мог вызвать. Его дыхание стало горячим, прерывистым, а губы жадными. Чимин чувствовал, как внутри разгорается пожар, а грани терпения стираются. Тело Чимина больше не могло ждать — оно знало, что делать. Резко, почти инстинктивно, он обхватил Юнги ногами за талию и толчком сменил позиции, переворачивая его на спину. Юнги с легким удивленным смешком оказался под ним, глаза блестели от возбуждения и немного от неожиданности. Чимин сел сверху, опираясь ладонями на широкую грудь Юнги. Его дыхание сбивалось, губы распухали от накатывающего волнения. Каждое движение, каждый вдох казался слишком громким и слишком личным. Юнги мягко положил руки на талию Чимина, словно желая удержать, почувствовать каждый мускул, каждый дрожащий вздох. — Цветочек… — хрипло выдохнул он, когда Чимин наклонился к нему ближе. — Зачем так спешить? Но Чимин не ответил словами. Вместо этого губы его нашли Юнги — глубокий, влажный поцелуй, полный голода и жадности, которую было невозможно сдержать. Их феромоны смешались в густом, тяжелом воздухе, мир сузился до одного запаха — Юнги: теплого, терпкого, притягательного, как магнит. Чимин резко сорвал с себя бельё, руки дрожали, но решимость не покидала его. Затем рывком стянул штаны с Юнги, не заботясь ни о чем, кроме одного — почувствовать его внутри. Без промедления, без колебаний, он направил возбужденный член Юнги на себя и резко сел, проникая до самого конца. Юнги вздрогнул, судорожно вцепившись пальцами в бёдра Чимина, словно пытаясь остановить, задержать этот миг, но было поздно. Его горячий, пульсирующий член оказался полностью внутри, тесно обнимаемый теплыми, влажными стенками. — Чимин… — сдавленно простонал Юнги, поднимая голову, будто хотел приподнять его. Но Чимин только мягко взглянул в его глаза, нежно и с любовью, и снова поцеловал. Он сам не ожидал, насколько это будет хорошо — как тепло, расплывающееся по всему животу, пронизывающее до самых кончиков пальцев, как сладко и приятно ощущать Юнги внутри — настоящего, живого, любимого. Тихо выдохнув, Чимин коснулся лбом лба Юнги: — Как же хорошо, что я решил провести течку с тобой… Юнги крепче обнял его за талию, вжимая в себя, позволяя двигаться в своём ритме. Юнги глубоко вдохнул, втягивая в лёгкие тёплый, сладкий аромат Чимина — насыщенный, тягучий, до дрожи в животе приятный. Этот запах словно проникал под кожу, медленно разливаясь по венам тяжёлой, липкой нежностью, пробуждая в теле волну томления и едва сдерживаемого желания. Чимин тяжело привалился к его груди, обхватив голову руками по обе стороны. Его дыхание было неровным и прерывистым, горячим и густым, как будто воздух вокруг них стал вязким, медленнее, плотнее. Юнги почувствовал, как под ладонями отзывается пульсация сердца омеги, дрожь, пробегающую по спине и затылку. Он обхватил Чимина за талию — крепко, но нежно, будто боялся его уронить. Пальцы легко скользили по коже боков, касаясь кожи под рёбрами — там, где было особенно чувствительно — вызывая мелкие, едва заметные вздрагивания. Каждое прикосновение пробуждало дрожь, словно по телу прокатывались лёгкие электрические разряды. Жар внезапно подскочил — кожа покраснела, дыхание учащалось. Юнги стянул с себя тёмную кофту, и прохладный воздух резко встретился с тёплой, влажной кожей плеч и груди, покрытых блестящими каплями пота. Сердце колотилось в груди, но хотелось только одного — ещё ближе, ещё сильнее. Он подтянул Чимина к себе и снова жадно поцеловал — губы слились с губами, язык мягко скользнул, настойчиво требуя входа. Чимин откликнулся, приоткрыв рот, зарывая пальцы в густые волосы Юнги, сжимая и проводя по ним ладонью. Вкус, тепло, запах — всё смешалось в одном пульсирующем вихре. Чимин тихо застонал в поцелуе, бессознательно двигаясь быстрее. Бёдра начинали ритмично покачиваться, мышцы напрягались и расслаблялись, подавая сигналы желанию. Внутри всё горело и расплывалось, волной за волной, и он не мог насытиться этим живым огнём, жадным теплом и близостью. Юнги чуть оторвался от губ, его пальцы заскользили вверх, нащупывая твёрдые соски Чимина. Он нежно перекатывал их подушечками пальцев, сжимая чуть сильнее, ловя каждый стон и дрожащий вдох. Мышцы бёдер неосознанно дернулись вверх, отвечая на прикосновения, а жар внутри только разгорался. — Ты такой красивый цветочек, — прошептал Юнги, губами касаясь кожи груди, будто запечатлевая каждый миг. — Я хочу, чтобы ты чувствовал только это… Чимин изменил позу — он опёрся ладонями на твёрдый пресс Юнги, чувствуя под пальцами каждую напряжённую мышцу, тонкую вибрацию тела. Тело дрожало, поднимаясь и опускаясь в ритме, позволяя Юнги проникать всё глубже с каждым движением. Вся внутренняя поверхность горела — пульсирующая волна жара пронизывала от бедер до самого сердца. Пальцы Юнги не останавливались — они ласкали соски, то скользя лёгкими прикосновениями, то сжимая их уверенно, заставляя дрожать. Чимин сжимал губы, стараясь сдержать стоны, но они вырывались — тихие, взволнованные, сладкие. Дрожь проходила по всему телу, словно ток бежал по венам. Юнги смотрел пристально, не отрывая взгляда, в его глазах горел не просто огонь страсти — там плескалось восхищение, восторг и жадность. Капля пота скатилась по щеке Чимина, тот запрокинул голову и дрожал, полностью отдаваясь моменту. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал Юнги, сжимая талию Чимина так крепко, что пальцы едва не впивались в горячую кожу. Большими пальцами он медленно водил по изгибам его боков, чувствуя, как под его прикосновениями тело омеги дрожит и раскалывается от желаний. — Продолжай, цветочек… ты такой красивый сверху… Чимин не выдержал, всхлипнул и уткнулся лбом в расплавленную грудь Юнги, словно ища опору. Его движения стали всё стремительнее и глубже, как будто хотел слиться с Юнги в одно целое, забыть всё вокруг. Каждое вздымание бедер отзывалось в груди, вызывая взрывную волну тепла, которая расползалась по всему телу — по венам, мышцам, костям. Его сердце билось так громко, что казалось — вот-вот сорвётся из груди. Вдруг Юнги поставил ладони на дрожащие, напряжённые бедра Чимина — сдерживая, но нежно. Движение резко прервалось. Чимин застыл, чуть задрожав, поднял затуманенный от чувств взгляд, полный тихой мольбы и растерянности. — Зачем?.. — выдохнул он, голос ломался, словно между словами затерялся страх и нетерпение. Его грудь сильно поднималась и опускалась, щеки горели алым, губы были влажными и чуть приоткрыты, готовые принять всё, что угодно, но не остоновку. Он был весь в огне — внутри пылал жар, снаружи разгорался румянец. Юнги молча, медленно поднял бедра Чимина почти до самого края, почувствовав, плоть сжимается вокруг него, словно прилипает, цепляется, умоляет не отпускать. Затем он плавно, с особым трепетом, опустил его вниз — до самого основания, до самой глубины. — А-аах!.. — вырвалось из горла Чимина, когда тело выгнулось дугой, и он вцепился пальцами в пресс Юнги, пытаясь удержаться в этом море ощущений, не утонуть в волнах блаженства. Юнги повторил движение, медленно, дразня, наслаждаясь каждой дрожью, каждым мускульным спазмом Чимина, ощущая его тела, словно огненные пружины, сжимающиеся и разжимающиеся вокруг него. Он не мог отвести взгляда — Чимин, сидящий сверху, с ярким румянцем на щеках, прикушенной нижней губой и влажными глазами, был словно живое воплощение желания и нежности. В его облике таилась вся хрупкость и сила одновременно — он был прекрасен и беззащитен, и именно это сводило Юнги с ума. Чимин внезапно приблизился, жадно поцеловал его — сдавленно, с хрипом, словно выдыхая из себя последние капли разума. Его руки обвили Юнги, пальцы впивались, губы жаждали, а голос прошептал сквозь дыхание: — Быстрее… пожалуйста… Голос дрожал, глаза были влажными и полными безысходной мольбы, раскалённой до предела. Течка обостряла все чувства — он ощущал каждый нерв, каждую дрожь в теле. Юнги хотел растянуть этот миг, играть, дразнить, но больше не сдерживался, омега попросил. Он обхватил бедра Чимина крепче, втягивая его в ритм, быстрее и глубже. С каждым толчком в груди обоих нарастала волна желания, вопли Чимина становились всё громче, руки цеплялись за Юнги, тела жадно прижимались друг к другу, как будто пытаясь влиться в одно. Чимин прильнул лбом к груди Юнги, тяжело вздохнул и сквозь дрожь в голосе тихо выдохнул: — Спасибо… Тело Чимина снова начало выгибаться, поддаваясь растущему напору Юнги, словно жаждя ещё больше, глубже, сильнее. Каждый толчок пробуждал в нем вихрь ощущений — жар расползался по позвоночнику, мурашки бежали по коже, дыхание сбивалось, а сердце колотилось с бешеной силой. — А-а… Юнги… — вырвался сдавленный стон из его приоткрытых губ, влажных и покрасневших от укусов и поцелуев. — Так… хорошо… Юнги почувствовал это — огненный отклик, каждое движение Чимина, каждая реакция его тела подталкивали к ускорению. Он сжал бедра омеги крепче, ритм стал резче, мощнее, проникновение — глубже и стремительнее. В воздухе повисла смесь горячего дыхания, прерывистых, захлёбывающихся стонов Чимина и приглушённого звука тел, сцепленных в страстной борьбе и нежной гармонии. — Юнги… — Чимин застонал громче, запрокинув голову. Его шея напряглась, кожа покрылась испариной, а бёдра дрожали от напряжения. Вдруг, мягко отпуская талию Чимина, Юнги плавно опрокинул его на кровать. Тот с легким вздохом потерял равновесие, спиной мягко упал на прохладное покрывало, а руки инстинктивно потянулись к подушке. Его губы шептали невнятные просьбы сквозь стоны, а грудь судорожно вздымалась. Юнги встал на колени, ловко поднял бедра Чимина и вновь начал входить — теперь ещё сильнее, глубже, с новыми толчками. Он наклонился, ловя ртом стонущий рот Чимина, впиваясь в него жадным, голодным поцелуем. Язык Юнги проник внутрь, поглощая каждый вздох, каждый стон, будто желая раствориться в них. — Мм… Юнги… — всхлипнул Чимин в поцелуе, изгибаясь под каждым ударом тела альфы. — П-пожалуйста, ещё… Тело Чимина выгибалось, подчиняясь мощной волне удовольствия, а пальцы с силой вцепились в подушку, будто пытаясь удержаться в этом пылающем океане чувств. Его губы всё чаще распахивались, издавая захлёбывающиеся стоны и плачущие всхлипы, будто его разрывали между сладкой болью и блаженством. Юнги склонился к его уху, тяжело дыша: — Как скажешь… цветочек … Он вновь жадно поцеловал Чимина, сливаясь с ним в едином дыхании, и продолжил двигаться. Чимин с глухим всхлипом вцепился пальцами в подушку под головой, выгибаясь всем телом, будто не в силах выдержать то, что Юнги творил с ним. Его губы были приоткрыты, дыхание — рваное, прерывистое, с каждым глубоким толчком вырывался стон — высокий, сдавленный: — А-а… Юнги… ммм… да… ещё… Он запрокинул голову, волосы липли к разгорячённому лбу, а глаза были прикрыты от нахлынувшего удовольствия. Каждый новый толчок вызывал новую волну восторга — его бедра дрожали, кожа пылала, а внутри всё горело от переполненного теплом ощущения. Юнги тяжело дышал, глядя на него сверху. Его руки крепко держали бедра омеги, двигаясь всё глубже, мощнее, с каждым движением будто вбивая Чимина в матрас, не давая ни секунды покоя. — Посмотри на меня, — прохрипел Юнги, склонившись и ловя его губы в жадном, влажном поцелуе. Чимин с жадностью ответил — словно тонущий, ловя глотки воздуха, его губы слились с губами Юнги в голодном слиянии. Он приподнялся, тянулся к нему, стонал прямо в поцелуй: — Ммм… альфа… — выдохнул Чимин, дрожащим голосом. — Мне так хорошо с тобой… так хорошо… Юнги низко застонал в ответ и ускорился. Толчки стали безумными, яростными, каждый — как удар молнии. Чимин чуть не закричал от наплыва — спина выгнулась дугой, руки отпустили подушку и потянулись к плечам Юнги, цепляясь за кожу, оставляя царапины, следы, доказательства страсти. — Не останавливайся… — простонал он, прерываясь от всхлипов. — Пожалуйста… я… не могу без тебя… — Я не дам тебе быть без меня… цветочек, — выдохнул Юнги и снова поймал его губы. Поцелуй был глубоким, влажным, с примесью стона и отчаяния, и Чимин в этом поцелуе растворился, потерялся, забыл о мире. Он чувствовал Юнги в себе, на себе, всюду. Чимин не выдержал — горячая волна прокатилась по его телу, сводя всё внутри в сладкой судороге. С громким, сдавленным стоном он выгнулся, сжал подушку, а затем потянулся вверх, схватил Юнги за шею и жадно поцеловал его — дрожащими губами, влажными от слёз и возбуждения. Губы омеги дрожали, дыхание рвалось между поцелуями, а тело всё ещё сотрясалось от сильной разрядки. Юнги, ощущая, как тело Чимина охватывает пульсирующее напряжение, резко ускорился, вжимаясь глубоко, до конца, и через мгновение сам сорвался в бездну — прерывистый выдох, сдавленный рык, и он вонзился в омегу последний раз, чувствуя, как внутри сжимается всё от экстаза. Он тяжело дышал, ещё несколько секунд оставаясь внутри, а потом аккуратно вышел, лег рядом и крепко обнял Чимина, притягивая к себе, будто боялся, что тот исчезнет. — Нам нужно в душ, — прохрипел он, целуя Чимина в макушку, всё ещё с трудом приходя в себя. Чимин, укрывшись в его объятиях, тихо прошептал, уткнувшись носом в его шею: — А можно утром?.. Я не чувствую ни рук, ни ног… Юнги усмехнулся, ласково провёл пальцами по вспотевшей спине омеги: — Как скажешь, цветочек. Он аккуратно поднялся с кровати, прошёл к окну и приоткрыл его. В комнату ворвался прохладный воздух ночи, сразу разбавляя густой, сладкий аромат их феромонов. Юнги глубоко вдохнул — аромат был приятный, терпкий, томный… но с примесью течки он становился плотным, тягучим, немного тяжелым. Юнги снова лёг рядом, притянув Чимина к себе, и какое-то время просто лежал в тишине, позволяя себе насладиться этим редким моментом спокойствия. Сердце билось медленнее, дыхание выравнивалось, а в груди разливалось странное, мягкое тепло. Тишина между ними не тяготила — наоборот, в ней было что-то глубокое, настоящее. Он провёл ладонью по спине омеги, медленно, ласково, будто запоминая изгибы, тепло кожи, дрожащие остатки послеразрядки. Чимин затаил дыхание, прижавшись щекой к его груди, как будто искал внутри этого тела безопасное место. — А Ха Джун знает, что папа уехал на несколько дней, а не на один? — вдруг тихо спросил Юнги, глядя в потолок. Чимин слегка кивнул, не открывая глаз, уткнувшись носом в его шею: — Знает. — Его голос был ленивым, спокойным, почти мурлыкающим. — Я сказал ему заранее. Юнги немного расслабился, но через пару секунд вновь напрягся, на этот раз тише, глубже. — А как ты объяснил свекрови, что внук должен пару дней у неё побыть? — он осторожно говорил, будто шагал по тонкому льду. — Чтобы Бонги ничего не понял, если мама вдруг что-то расскажет… Чимин не сразу ответил. Он замер. Потом с выдохом, почти неслышно, прошептал: — Никак. Юнги резко повернул голову, глаза блеснули тревогой: — Чимин… Но если Бонги поймёт, что тебя не было дома во время течки… — Юнги поднялся на локоть, глядя прямо на него. — Он же может что-то сделать. И это будет не просто хватание за руку или крик, как раньше. Чимин поднял взгляд, усталый: — Ха Джун дома. Юнги выдохнул, напряжение на лице немного спало: — Ну да… уже большой. Ему четырнадцать. Он может сам в квартире побыть. — Сын такой счастливый был, когда я сказал, что меня пару дней не будет, — слабо улыбнулся Чимин, снова расслабляясь в объятиях альфы. — Сразу начал с друзьями договариваться, как будто мини-отпуск получил. Юнги не сдержал мягкую, почти трогательную улыбку. Он крепче прижал Чимина к себе, накрыв ладонью затылок, запустив пальцы в влажные, спутанные волосы. — Ну тогда… пусть у него тоже будут хорошие выходные, — прошептал он. — Без Бонги. Он поцеловал Чимина в лоб — не как любовник, а как тот, кто будет держать щитом перед всем миром. А потом ещё раз — в висок. Губы чуть задержались, оставляя тёплое, живое прикосновение. Чимин выдохнул, весь словно растекся в этих объятиях. — Спасибо… — тихо, как будто боялся, что голос его потревожит это хрупкое спокойствие. — За всё. За то, что ты есть. Юнги не ответил сразу. Он просто держал его — и этого было достаточно.