Любовник папы лучше, чем родной отец

Утро вползло в спальню мягко, почти неощутимо. Свет пробивался сквозь щель в плотных шторах, очерчивая приглушенные силуэты мебели. Воздух стал прохладнее, и тишина в комнате ощущалась особенно отчётливо — как будто весь дом затаил дыхание. Чонгук проснулся первым. Он лежал с открытыми глазами, чувствуя, как под его рукой медленно поднимается и опускается грудь Тэхёна. Тот всё ещё спал, тёплый, расслабленный, свернувшись на боку ближе к нему. Его дыхание было ровным, чуть шуршащим, щёки покраснели от жара, а растрёпанные волосы щекотали плечо Чонгука. Он посмотрел на него с нежностью, такой тихой, что в груди стало щемяще тепло. Осторожно убрал с его лба прядь и медленно провёл пальцами по мягким волосам. Кончиками пальцев — как будто боялся разбудить. Потом, с выработанной годами бережностью, Чонгук аккуратно высвободился из объятий. Ткань одеяла зашуршала, тело нехотя оторвалось от матраса, и прохладный пол кольнул ступни. Он накинул тёплую кофту, провёл рукой по лицу и босиком направился на кухню, приглушая каждый шаг. Кухня встретила его тишиной. Он включил верхний свет над плитой — мягкое золотистое сияние осветило столешницу. Открыл холодильник, присвистнул вполголоса, ощупывая взглядом запасы. — Так, что у нас тут… Ага. Мясо, кимчи, яйца, зелёный лук, тофу. Всё, что нужно. Он начал неспешно нарезать говядину — резкие движения ножа по доске вносили ритм в утро. Он чувствовал тепло под пальцами, когда держал сырое мясо, ощущал запах, едва тот начал шипеть на раскалённой сковороде. Воздух наполнился насыщенным ароматом. Он работал руками привычно, точно, сосредоточенно. Готовка всегда его успокаивала. Особенно когда знал, кто будет есть это блюдо. В голове сразу всплыло лицо Тэхёна, недовольное, заспанное, с хмурой складкой между бровей и глухим: «Чонгук… мне плохо…» Он усмехнулся, опустив глаза в кастрюлю. Сам пил — сам и страдай. Но я тебя всё равно накормлю. Он поставил кастрюлю на плиту, нарезал мясо, аккуратно выложил его на разогретую сковороду. Жар начал наполнять воздух, и вскоре по кухне распространился приятный аромат. Ему нравилось готовить — особенно для Тэхёна. Особенно смотреть, как тот ест, вечно морщась, но с аппетитом, который не мог скрыть. И ещё — видеть, как их дочка Мина сидит рядом и тянется за ложкой, хихикая, когда папа дует ей на горячий бульон. На этой мысли Чонгук на секунду замер, а потом достал телефон и набрал номер. — Алло, мама? Доброе утро. Как Мина? — О, внучка чудесно, — с радостью отозвалась женщина на том конце. — Такая милая, как ангел. Всё утро бегает с куклой, а потом вдруг загрустила. Сказала, что к папе хочет. Грудь Чонгука сдавило чем-то тёплым. Он закрыл глаза, прислонившись плечом к дверному косяку. — Ну да… Она очень любит Тэхёна. — Конечно любит, — рассмеялась мама. — А где мой котёнок? — Спит. А я вот ему супчик готовлю, — ответил Чонгук, помешивая в кастрюле. — Чтоб с утра не ныл, что умирает от похмелья. — Эх ты, хороший ты альфа, Чонгук. Заботливый, как твой отец. А Тэхён твой — балованный, но ласковый. Береги его. — Берегу, — мягко сказал Чонгук, глядя в сторону спальни. — Очень. Он добавил в суп зелёный лук, накрыл крышкой и убавил огонь. Тихий шум воды, запах кипящего бульона и утреннее спокойствие заполнили дом. За этими простыми моментами скрывалось всё то, что он любил: семья, тепло, забота. И ничего не нужно было больше. Скоро Тэхён проснётся, с заспанными глазами и недовольной гримаской, а потом прижмётся к нему и, всхлипывая, скажет: — Чонгук… мне плохо… никогда больше не буду пить… И Чонгук снова усмехнётся, поцелует его в макушку и поставит перед ним тарелку горячего супа. Потому что он знал — это и есть счастье. Простое, настоящее, их собственное. Тэхён зашевелился под одеялом, не сразу просыпаясь — сначала просто перевернулся на бок, ткнулся носом в подушку и прищурился от слабого утреннего света, пробивавшегося сквозь щёлочку в шторе. Его лицо невольно сморщилось от тепла, скопившегося под плотным одеялом. Тело приятно ныло, напоминая о прошедшей ночи — глубокое, медленно затухающее эхо удовольствия откликалось внизу живота. Кожа горела, будто хранила тепло чужих ладоней, и по ней лениво прокатывались мурашки. Он слабо потянулся, выгибая спину дугой, грудь приподнялась, а затем резко опустилась с выдохом, полным сонной удовлетворённости. — Жарко… — пробормотал он хрипло, голос севший, будто после долгих криков или стонов. Морщась, он нахмурился, и сонная гримаса на лице сменилась лёгким раздражением. Одним резким, почти сердитым движением он скинул с себя одеяло. Холодный воздух моментально обдал распаренное тело, от чего соски затвердели, а живот подёрнулся лёгкой дрожью. Липкая влага испарины заставила простыню противно прилипнуть к пояснице. На бедре — еле заметная, но всё ещё ощутимая засохшая дорожка, как невидимая подпись на коже, напоминание о ночи, которую невозможно забыть. Тэхён провёл пальцами по животу, по этой дорожке, слегка надавив — мурашки тут же побежали по позвоночнику. Он потянулся сильнее, поднимая руки вверх и выгибаясь всем телом. Суставы хрустнули слабо, мышцы потянуло приятно, как после долгой тренировки. Из горла вырвался довольный, глухой звук — что-то среднее между зевком и мурлыканьем. Он сел на кровати, лениво раскачиваясь, и в голове вспыхнули обрывки ночи. Как Чонгук стонал, запрокинув голову, когда он взял его член в рот… Как сжимал пальцами его волосы, будто боялся отпустить. Как скользил языком внутри, и как опрокинул его на кровать, вдавил в простыни, и начал входить. Каждый толчок, каждое движение прожигали его изнутри, разрывали на молекулы. Стоило только вспомнить, и нижняя часть живота тут же болезненно сжалась, а в паху потеплело. Тэхён закусил губу, провёл пальцами по шее, ощутил пульс под кожей и усмехнулся, будто только что услышал хороший комплимент. Он поднялся, слегка пошатываясь — похмелье, впрочем, было щадящим. Голова гудела, но не сильно, как будто вдали кто-то неслышно стучал ложкой по кастрюле. Он прошёл в ванную, включил прохладную воду, и, не дожидаясь пока прогреется, забрался под душ. Струи воды хлестали по телу — сначала ледяные, затем теплели, обволакивали кожу. Он задрожал, но не от холода, а от облегчения. Глаза прикрылись, когда капли стекали по лицу, шее, груди. Он провёл ладонями по плечам, по ключицам, по животу — будто стирал с себя остатки воспоминаний, чтобы потом вновь их запомнить. Быстро вымылся, почистил зубы, и, вытерев волосы полотенцем, вышел в спальню. Кожа всё ещё пылала изнутри, волосы липли к шее, и было хорошо. Домашне. Тихо. Безопасно. Он натянул мягкие, чуть растянутые спортивные штаны и тёплый свитшот, почесал затылок, зевнул — так широко, что слезились глаза — и снова опустился на край кровати, поджав под себя ноги и облокотившись на подушку. — Где же мой альфа… — пробормотал он, обвивая себя руками, будто пытаясь воссоздать объятие. Не прошло и минуты, как дверь в спальню тихо скрипнула. Чонгук вошёл, осторожно неся поднос с миской супа, ложкой и аккуратно сложенной салфеткой. — О, спасение! — Тэхён оживился, расправляя плечи и облизнув губы. Он дождался, пока Чонгук поставит поднос на тумбочку, и, не скрывая жадности, сразу принялся есть. — Ммм… горячий, насыщенный… я тебя обожаю, — промурлыкал он, не отрываясь от миски. Чонгук сел рядом, с мягкой улыбкой наблюдая, как Тэхён ест — быстро, с аппетитом, будто голодный котёнок. — Опять ты меня укутал, как куклу, — пробормотал Тэхён, вытащив ложку изо рта и махнув ею в сторону одеяла. — Проснулся — будто в сауне. — Я не хочу, чтобы ты заболел, — отозвался Чонгук спокойно, но твёрдо. — Тем более окно было приоткрыто. Осень. Простудишься — себя винить будешь. Тэхён отмахнулся, но в уголках губ уже появилась озорная улыбка: — Ладно… считается. Он доел суп до последней капли, шумно втянул воздух и прижал тёплую миску к груди, словно грелся ею. — Это было идеально. Спасибо, — пробормотал он, поднимаясь на ноги. Подошёл к Чонгуку, потянулся, провёл пальцами по его щеке, потом — по волосам, нежно взъерошил, и поцеловал в губы. Поцелуй вышел коротким, но тёплым — с благодарностью и нежностью. Носы их едва коснулись, и Тэхён прошептал, чуть улыбнувшись: — Ты самый лучший. Спасибо за суп, муженёк. Он снова чмокнул его в щёку и, закинув руки за голову, сладко потянулся перед ним, мурлыча от удовольствия. Потом сел, прищурился и пробормотал: — Ты мне вообще не даёшь веселиться… Вчера, например. Мы с Чимином только собрались искупаться… а ты с таким лицом, будто я решил прыгнуть в жерло вулкана. Чонгук, стоявший у комода, резко повернулся, прищурив глаза: — Искупаться?! Осеннее озеро, десять вечера, ты босой, пьяный, и с криком «в воду!» бежишь с веранды! Мне пришлось ловить тебя, как безумного кота за талию! Тэхён фыркнул, закусил губу: — Но ты же меня поймал. — Потому что ты мой безумный муж, — пробурчал Чонгук, подходя ближе. — И потому что я не хочу лечить тебя потом всю неделю. — А ещё ты злился, что я снимал с тебя кофту, — хихикнул Тэхён. — Просто хотел показать Юнги, какой у меня мужик красавец. Горжусь, между прочим. Чонгук закатил глаза, уткнувшись в ладонь: — Перед Юнги и Чимином, Тэхён. Перед ними. На людях. — Ой, да перестань, — Тэхён резко встал, снял свитшот, оголив торс, и, не оборачиваясь, направился к двери. — Раз тебе не понравилось, как я тебя раздеваю… вот. Пусть теперь все на меня любуются! Чонгук рванул за ним и ловко обхватил его за талию, прижав к себе: — Нет-нет-нет. Даже не думай. Я тебя знаю. Не устраивай повторный концерт. Тэхён оглянулся через плечо, с наглой улыбкой: — Не доверяешь? Восемь лет брака, между прочим. У нас дочь, которой семь. Я заслужил право быть немного… театральным. Чонгук выдохнул, будто признавая поражение: — Хорошо. Ты победил. Тэхён довольно фыркнул, развернулся и неторопливо натянул свитшот обратно. — Я всегда побеждаю, — сказал он и подошёл ближе, чмокнув мужа в щеку. — Спасибо за суп, любимый альфа.

***

Чимин проснулся первым. Его лицо уютно уткнулось в тёплую грудь Юнги, кожа под щекой приятно пульсировала в такт размеренному биению сердца альфы. Воздух был насыщен мягким, едва уловимым послевкусием феромонов, которое всё ещё тлело в комнате, как отблеск ночного костра. Руки Чимина лениво обвивали талию Юнги, пальцы неторопливо поглаживали его кожу, тёплую и живую, словно проверяя — не сон ли это. Тело отзывалось остаточным жаром, но вместо смущения — была уютная, вязкая расслабленность, как будто он проснулся в самом центре безопасности. Веки ещё были тяжёлыми, но мысли уже начинали просачиваться в сознание, складываясь в картину прошедшего вечера. Он помнил, как пытался прыгнуть в воду — по-детски, наперекор, с лёгким смехом — а Юнги поймал его, крепко прижал к себе, усадил на колени. Пальцы на талии тогда были горячими, уверенными. Голос был низким, насыщенным, ласковым: — Цветочек. Побудь тут. Просто немного. Чимин вздохнул, его пальцы вновь скользнули по ребрам Юнги, медленно, словно вспоминая. Мурашки пробежали по его телу от одного лишь прикосновения — кожа Юнги под ладонью жила, дышала, отзывалась. Всё это было… по-настоящему. Они провели течку вместе. Он помнил губы, скользящие по его шее. Помнил, как дрожали ноги. Помнил голос Юнги — приглушённый, срывающийся от желания. Помнил, как замирало дыхание в самые интимные моменты. Всё было… не просто хорошо. Это было потрясающе. Но чем сильнее он пытался восстановить всё, тем больше осознавал — большая часть выгорела под жаром и алкоголем. Всё будто обгорело по краям — остались эмоции, ощущения, вспышки, но не последовательность. Не слова. Не смысл. — Дурак… совсем ничего не помню… — проворчал он себе под нос, нахмурившись, будто обвиняя самого себя. Юнги зашевелился, его рука легла на поясницу Чимина и мягко притянула ближе. Голос был хриплым от сна, но тёплым, как прикосновение: — Что такое, цветочек? Глубокая вибрация прошла от груди Юнги прямо в спину Чимина, заставив того вздрогнуть от странного, но приятного покалывания. Он быстро зажмурился и покачал головой: — Ничего… всё хорошо. Он не хотел признавать, что почти не помнил их первую течку вместе Только тепло… только руки, только жар. И будто они говорили о чём-то перед сном… Но всё ускользало. Прежде чем он успел снова углубиться в свои мысли, Юнги приоткрыл глаза и, увидев его, улыбнулся — так, будто видел самое прекрасное утро в жизни: — Я рад проснуться рядом с тобой, Чимин. Эти слова проникли прямо под кожу, словно солнечный луч, согревший изнутри. Чимин не сдержал дрожащей улыбки и потянулся к губам Юнги, получив нежный, почти ленивый поцелуй. Его губы слегка дрожали, но в этом прикосновении было всё: и благодарность, и нежность, и обещание. — А теперь… — пробормотал Юнги, прижав губы к щеке омеги и чуть пощекотав дыханием, — в душ. — Пахнет плохо? — хрипло спросил Чимин, пряча нос в его шею, где кожа была особенно тёплой и пахла безопасностью. — Нет, — усмехнулся Юнги, поглаживая его по пояснице. — Но мы же договорились — вместе утром. Забыл? Чимин хоть и не помнил, кивнул и с тихим, ленивым выдохом поднялся. Тело отозвалось слабой болью в мышцах, приятной, затянутой, как послевкусие. Он зевнул, прикрывая рот рукой, и потянулся — грудь приподнялась, живот чуть выгнулся, плечи расправились. Он направился к двери, пошатываясь, всё ещё будто плывя в сонной неге, но остановился, услышав ленивый голос позади: — Не та дверь, цветочек. Чимин хихикнул, прикрыв лицо рукой от смущения, и повернул в другую сторону. Юнги с довольной улыбкой поднялся и пошёл за ним, не отводя взгляда от тонкой, хрупкой спины, на которой едва угадывались следы его ночных прикосновений. Юнги тихо зашёл в душ, не спеша закрывая за собой стеклянную дверцу. Из-за лёгкого пара воздух был влажным и тёплым, будто обволакивающим с первых шагов. На стенах из тёмного кафеля плавали отблески — отражения приглушённого света и движения воды. Он не стал терять времени — быстро намылил руки, провёл ими по груди, животу, плечам. Вода стекала по его телу горячими дорожками, а пена мягко смывалась, оставляя кожу чистой и чуть покрасневшей от жара. Его движения были уверенными, сдержанными, будто тело работало само, а мысли уже были не здесь — а там, на другом конце кабины, где стоял Чимин. Юнги вымыл волосы и быстро ополоснулся, не тратя ни лишней секунды. Потом — на цыпочках подошёл к Чимину сзади, двигаясь мягко, почти неслышно, и аккуратно поцеловал его в плечо. Кожа под его губами была тёплой, гладкой, чуть влажной — и вздрогнула в ответ, едва уловимо, как от лёгкого прикосновения крыльев. Чимин обернулся. Его волосы были мокрыми, тяжело прилипали к вискам и шее. На губах дрожала лёгкая, удивлённая улыбка, будто он не ожидал, но обрадовался. Взгляд был сонный, но такой мягкий — тёплый, как пар вокруг них. Он смотрел на Юнги с тем самым выражением, от которого у последнего сердце едва заметно споткнулось. Юнги не сказал ни слова. Он просто шагнул ближе, обнял Чимина за талию, прижал к себе, и их губы встретились — в медленном, ленивом, влажном поцелуе, от которого всё тело будто растворялось в тепле. Влажные ладони Чимина скользнули по спине Юнги, зацепились за его мокрые волосы, сжались на затылке. Он чувствовал, как внутри снова просыпается предвкушение — горячее, чуть тянущее внизу живота. Его тело, уставшее, но чуткое, уже знало, как это было ночью. И просилось снова. Губы сами приоткрылись, дыхание участилось. Он прижался плотнее, грудью к груди, живот к животу. Их кожа соприкасалась — горячая, скользкая, дышащая. Но Юнги вдруг замер, а затем медленно отстранился. Его пальцы скользнули по талии Чимина, чуть дольше, чем нужно, задержались на коже — а потом отпустили. Взгляд Чимина чуть померк, в нём промелькнула лёгкая растерянность. Но он не стал задавать вопросов. Только кивнул — чуть-чуть, будто самому себе — и потянулся к бутылке с шампунем. Выдавил в ладони, начал вспенивать, растирая пену в волосах. Юнги остался ещё на пару секунд, наблюдая, как капли воды стекают по спине омеги, как нежно двигается его талия при каждом движении рук, как дрожат плечи, когда шампунь попадает ближе к шее. Было в этом что-то завораживающее — даже в такой простой утренней рутине. — Я закончил мыться, — сказал он наконец, голос прозвучал чуть хрипловато. — Пойду принесу тебе завтрак. Чимин, продолжая намыливать волосы, коротко кивнул, не оборачиваясь. Он сам не знал — расстроен ли, что Юнги остановился, или благодарен. Всё тело ещё хранило эхо ночной страсти, звенящее в мускулах, но в движениях Юнги была забота. И в этом тоже было что-то… красивое. Юнги вышел из душа, вытерся грубым полотенцем, быстро оделся — выбрал простую домашнюю одежду, лёгкую футболку и спортивные штаны, чтобы не сковывать движение. На коже всё ещё ощущалась влага, но в доме уже было прохладнее, чем в ванной. Воздух пах древесиной, влагой и чем-то наваристым, мясным. На плите стояла кастрюля — из-под крышки вырывался пар, и Юнги, потянувшись, приподнял её. В нос ударил насыщенный запах бульона и специй — что-то острое, с мясом, идеальное после ночи, полной страсти и почти без сна. Похмельный суп, без сомнений. — Чонгук, — пробормотал Юнги с ухмылкой. — Наверняка для Тэхёна старался. Он нашёл чистую миску, аккуратно налил горячего супа, поставил её на поднос. Добавил ложку, проверил салфетки. Уже собирался уходить, но заметил на столе блокнот с открытой страницей. Чья-то рука оставила список покупок, а внизу был пустой угол. Юнги взял ручку, немного подумал, и, усмехнувшись, нацарапал: «Считай, это оплата за проживание в моём загородном доме. — Юнги» Он положил ручку на место, сложил лист пополам и прижал его к подносу. Юнги, потянувшись, медленно направился обратно в комнату, приглушённо зевнув по пути. Он чувствовал, как лёгкая ломота после ночи приятно тянет мышцы спины и плеч, а кожа ещё хранила тепло душа и лёгкое покалывание от горячей воды. Дверь в ванную осталась чуть приоткрытой, и, проходя мимо, он успел краем глаза заметить: в свете лампы, пробивающейся сквозь пар, появился силуэт Чимина. Омега вышел из влажного облака, вытирая волосы полотенцем. Влажные пряди прилипали к шее и вискам, капли стекали по ключицам, сбегая по обнажённой груди и животу к полотенцу, обёрнутому вокруг узких бёдер. На стопах оставались мокрые следы, и от него будто шёл пар — свежий, чистый, такой по-домашнему тёплый. — У тебя есть одежда?.. — спросил Чимин, хмурясь и глядя на Юнги исподлобья. Голос был хрипловатым после сна. Он мог бы просто взять что-нибудь у Тэхёна, но хотел именно одежду Юнги. Хотел запах, хотел чувствовать его даже на коже. Юнги слегка улыбнулся, взгляд скользнул по обнажённому телу Чимина, по влажной коже, каплям воды, замирающим на ключицах. — Конечно, подожди, — мягко сказал он, направляясь к шкафу. Он откинул дверцу и наугад вытянул из аккуратно сложенной стопки чёрную кофту. Мягкую, тёплую, с немного растянутыми рукавами — ту, что он часто надевал в дождливые дни. В этой кофте, если честно, было слишком много его — запах, привычная ткань, воспоминания. Он протянул её Чимину. Тот быстро накинул вещь через голову, и ткань скользнула по влажной коже, обволакивая тело. Кофта оказалась слишком велика: рукава почти полностью скрыли его ладони, подол закрыл бёдра, и Юнги на секунду застыл, глядя, как Чимин будто тонет в нём. Как будто его просто завернули в самого Юнги. Чимин глубоко вдохнул, закрывая глаза на миг — запах феромонов, пропитавших ткань, окутал его мгновенно. Было ощущение, будто его крепко обняли. Тело расслабилось, даже немного подкосилось от этой безопасности и теплоты. — Ещё вот, — произнёс Юнги чуть хрипло, протягивая из ящика чистые боксёры, новые брюки и ремень. — Эти новые. Тебе повезло. — Спасибо, — пробормотал Чимин, голос стал тише, почти смущённый. Он стал переодеваться прямо перед Юнги — быстро, ловко, привычно. Полотенце упало на пол, обнажая бедра, ягодицы, бледную, влажную кожу с тонкими мурашками. Юнги отвёл взгляд, но слишком поздно — это изображение уже отпечаталось в памяти. Чимин натянул боксёры, потом брюки, держа их на бёдрах одной рукой, пока другой застёгивал ремень. Конечно, он мог бы и просто в одной кофте перед Юнги щеголять — ему бы это явно понравилось, но в доме ещё были Чонгук и Тэхён, так что пришлось сдержаться. Штаны были чуть великоваты в талии, но с ремнём сели идеально. Он пригладил волосы — они всё ещё были растрёпаны, отдельные пряди падали на лоб, и это придавало ему особенно домашний, уязвимый вид. Он чуть поёжился — влажные волосы холодили шею, и он машинально втянулся в кофту глубже, поджав колени на кровати. Опустившись на край, втянул носом аромат с подноса и взял ложку. Суп был горячим, с насыщенным запахом — острый, пряный, густой. — Ты так быстро приготовил? — спросил Чимин с удивлением, поднимая на него взгляд, в котором теплилась благодарность и лёгкое удивление. — Нет, — усмехнулся Юнги, опираясь плечом о косяк двери. — Я взял его как плату за проживание в моём доме. Чимин усмехнулся, опустив взгляд в миску. На щеках выступил слабый румянец, он покачал головой, но улыбка всё равно расползалась по губам. Он даже не стал спорить — просто продолжал есть, ловя каждую ложку, как будто всё это — сонное утро, тёплая кофта, забота и взгляд Юнги. Закончив есть, Чимин отставил пустую тарелку, выдохнул с тихим удовлетворением и потянулся, выгибая спину. В его теле ещё жила приятная истома — остатки утренней близости, тепло после душа. Поднявшись, он подошёл к альфе, встав перед ним совсем близко. Ткань кофты чуть шуршала при каждом движении, касаясь его голого тела под ней. Наклонившись, Чимин легко коснулся губ Юнги — коротко, чуть влажно, с нежной благодарностью. — Спасибо, — прошептал он, глядя прямо в глаза, в которые будто хотелось нырнуть. Юнги улыбнулся не сразу, но по-настоящему — глубоко, мягко. Он провёл ладонью по талии Чимина, чувствуя под тканью тепло, контуры рёбер и ту самую хрупкую точку, где грудная клетка переходила в живот. Притянул ближе. Прикосновение было почти инстинктивным, но в нём была тишина, уют и что-то похожее на обещание. Тело Чимина, кажется, ответило сразу — он на мгновение задержался в этом объятии, даже дышать стал тише. Но вдруг нахмурился, словно что-то вспомнил: — Телефон… — пробормотал он, глядя в сторону. — Я его в беседке оставил, наверное. Он легко выскользнул из рук Юнги и направился к выходу, босыми ступнями ступая по прохладному полу. Холодный контакт с плиткой взбодрил его, заставив слегка вздрогнуть. Он бросил быстрый взгляд назад, но Юнги лишь проводил его взглядом, не удерживая. Снаружи было тепло и тихо. Влажный воздух касался кожи, свежий, пахнущий озером и деревьями. Лёгкий ветерок гладил лицо, трогал пряди волос, и Чимин медленно пошёл по тропинке, чувствуя, как земля пружинит под ногами. Беседка качнулась от лёгкого порыва ветра, скрипнули перила. Чимин поднялся по деревянным ступенькам, и взгляд тут же упал на свой телефон, оставленный на лавке. Он взял его в руки — тёплое, чуть пыльное стекло. Нажал кнопку. Сообщений не было. Сквозь лёгкий ком в горле он набрал: «Хорошо кушай, малыш. Люблю тебя.» Сообщение ушло, и вместе с ним — напряжение. Он опустил телефон, и тут же вздрогнул от голоса: — Милашка. Он обернулся. В дальнем углу стоял Тэхён, облокотившись на столбик беседки, с чашкой в руках. На нём была свободная рубашка нараспашку, грудь обнажена, волосы чуть взъерошены, будто их растрепал ветер. Глаза его блестели, голос был низким, спокойным. — Это кошмар… — выдохнул Чимин, подходя ближе, — Я почти ничего не помню… — С какого момента? — спросил Тэхён, прищурившись. — С того, как Юнги остановил меня, когда я хотел прыгнуть в воду… А потом… посадил к себе на колени. Дальше всё в каком-то тумане. Тэхён сделал неторопливый глоток, следя за каждым словом Чимина. — Ну… По запаху ты точно переспал с Юнги. Причём в течку, — сказал он с лёгкой усмешкой, не осуждающе, скорее как констатацию. Чимин закрыл лицо ладонями, пальцы чуть дрожали. — Я и сам это понимаю… Но если Юнги расстроится? Это ведь была наша первая течка за семь месяцев. Тэхён качнул головой, волосы упали на глаза. — Это был первый день течки? — Да. — Ну вот. Тогда у тебя есть ещё время. Сегодняшняя ночь — твой шанс. Просто не пей больше, — усмехнулся он, чуть покачивая чашкой. Чимин с прищуром посмотрел на него. — А ты всё помнишь, да? Тэхён хмыкнул: — Конечно. Мы с Чонгуком перед свадьбой договорились: после алкоголя — секс. Никаких выяснений. Я могу выпить весь бар и всё равно помнить, кто где лежал, что сказал, и в какой позе мы начали. Чимин опустил взгляд, чуть сжав пальцы. — Повезло тебе… — Давай сбежим, — вдруг легко сказал Тэхён, ловя его взгляд. — Погуляем. В лес. Только ты и я. Чимин замер. В груди что-то дрогнуло — страх и лёгкое облегчение одновременно. — Серьёзно? — Да, — кивнул Тэхён. — Телефоны оставим здесь. Альфы нас не найдут. Только мы, воздух и тишина. Это было безумно соблазнительно. Мягкий побег. Чимин почувствовал, как в груди разливается лёгкая дрожь — от мысли, от свободы. Он просто кивнул и пошёл за Тэхёном. Тот вёл уверенно — не в сторону кухни, а вглубь, туда, где начиналась его половина дома. Вокруг становилось тише, и даже воздух казался иным. — Эта часть только наша, — сказал он тихо, будто делился секретом. — Хоть и дом Юнги, но тут мы можем дышать свободно. Он вытащил из шкафа пару кроссовок для себя и почти новые — для Чимина. — Эти тебе. Удобные. Проверено, — добавил с мягкой улыбкой. Пока Чимин обувался, Тэхён достал листок бумаги и быстро нацарапал что-то ручкой. «Мы в лес. Вернёмся к вечеру. Наверное.» Прижал её к столу подсвечником и открыл заднюю дверь. Прохладный воздух ударил в лицо. Запах земли, мокрых листьев, чуть-чуть дыма. Лес принял их мягко. Падали листья, лёгкие, медленные. Под ногами хрустела подстилка из осенней листвы. Чимин вдруг рассмеялся — звонко, как ребёнок, впервые оказавшийся на свободе. Тэхён лишь посмотрел на него, позволив идти вперёд. И в этом шаге — в земле, пружинящей под ногами, в дыхании, в лёгкости — наконец было нечто настоящее. Чонгук вышел на улицу, морщась от утреннего солнца, которое било прямо в глаза сквозь кроны деревьев. Воздух был свежий, прохладный, будто лес только что проснулся, стряхивая с себя ночную тишину. Где-то вдалеке чирикали птицы, на траве поблёскивала роса. Всё было спокойно — слишком спокойно. Но внутри у Чонгука что-то тревожно зудело, не давая насладиться ни воздухом, ни утренним светом. Он подошёл к беседке, ступая тяжело и быстро. Там никого не было. Только чашка с недопитым кофе сиротливо стояла на столе, из горлышка поднимался еле уловимый пар — недавний. Он провёл пальцем по её тёплому боку. Пусто. — Тэхён? — позвал он вполголоса, словно не желая нарушать утреннюю тишину окончательно. — Тэхён! Но ответа не было. Ни звука. Только ветер пошевелил листву, и сосна скрипнула где-то за домом. Сжав челюсти, Чонгук развернулся и пошёл обратно. В ногах появилась резкость, шаги стали громче, тело налилось тревогой. В коридоре он почти врезался в Юнги. — Ты Тэхёна не видел? — резко спросил он, чуть поднимая бровь. Голос был хриплым — от недосыпа и раздражения. Юнги замер, моргнул. — Нет, — ответил он после паузы, а потом добавил, нахмурившись: — И Чимина тоже. Он говорил, что только за телефоном… А теперь и его нигде нет. Зато телефон остался в беседке, как и кружка Тэхёна. Странно. Чонгук чертыхнулся и, не сказав больше ни слова, развернулся к бару. Дверца щёлкнула — он быстро осмотрел полки. Бутылки стояли ровно. Ни одна не вскрыта. Даже пломбы на виски не тронуты. Он выдохнул резко, шумно, и провёл рукой по лицу, сбивая напряжение. — Ну, значит, не бухнули. Уже прогресс, — пробормотал он себе под нос, хотя облегчения это не принесло. Ни грамма. Он облокотился на стойку и застыл. В голове пульсировала мысль: «Два взрослых человека. Омеги. Родители. Взрослые, мать их, люди.» Чимин — тридцать четыре. Тэхён — тридцать пять. Один — отец подростка. Второй — отец семилетней девочки. И что? Вместо того чтобы вести себя, как взрослые, — смылись на прогулку. Утром. Без слов. Без предупреждения. Стиснув зубы, он толкнул плечом дверь своей комнаты и зашёл внутрь. Хотел просто сесть. Найти Тэхёна, подумать. Но тут взгляд зацепился за комод. Что-то белело под прозрачной кружкой с водой. Он подошёл ближе. Записка. Аккуратный, чуть наклонный почерк. «Не паникуй, мы решили проветриться. Вернёмся к вечеру. Наверное. Люблю тебя. Т.» Чонгук замер, потом вздохнул глубоко и сжал бумагу в кулаке. Тонкая, хрустящая, будто он сжимает не лист, а какое-то раздражение, застрявшее в груди. Бумага едва не треснула от напряжения в его пальцах. Он вышел обратно на кухню, где Юнги стоял, прислонившись к столешнице, и смотрел в окно, словно ждал вести с поля боя. — Нашлись, — бросил Чонгук и кинул скомканную записку на стол. — Они «решили проветриться». Вместе. Без телефонов. С утра. Вдвоём. Юнги развернул бумагу, быстро пробежал глазами и хмыкнул. — Ну хоть записку оставили. Чонгук усмехнулся без улыбки, сквозь зубы: — Может, их кто-то утащил за руку? Юнги фыркнул. — Скорее это они кого-то утащили. В уголке губ мелькнуло — почти ухмылка. Чонгук закатил глаза, но и сам не сдержал лёгкой усмешки, разве что с привкусом раздражения. — Ладно. Живы — и хорошо. Остальное обсудим, когда вернутся. Юнги опустил взгляд на чайник, не включая его. В голосе у него была мягкость, которую Чонгук знал слишком хорошо. — Знаешь… если цветочек сам пошёл отдохнуть — это хорошо. Он почти никогда себе этого не позволяет. Чонгук сжал пальцы в кулаки. — Да. Если бы только не пошёл с моим мужем. Потому что мой тигрёнок иногда может устроить шоу и на трезвую голову. И будет не «лес», а «легенда местного значения». Юнги чуть склонил голову, уже улыбаясь: — Думаешь, они вернутся с костром, лисьими шапками и диким ужином? — Думаю, они вернутся с планом, как уехать в Японию и открыть магазин с керамикой, — пробурчал Чонгук. — Ну… романтика, — пожал плечами Юнги. — Пусть проветрятся. А мы пока… сварим кофе? Чонгук вздохнул и вдруг устало кивнул. Потому что всё равно оставалось только ждать. И варить кофе. И надеяться, что в лесу никто не сорвался с деревьев — буквально и метафорически. Солнце уже поднялось довольно высоко, пригревая макушки деревьев и отбрасывая тёплые пятна света на землю. Его лучи прорывались сквозь листву, оставляя золотистые полосы на лицах, плечах, в волосах — как если бы лес хотел их запомнить. Воздух был свежий, чуть влажный от ночной росы, с лёгкой прохладой, характерной для начала осени. Где-то высоко в кронах пели птицы, а под ногами мягко шуршала листва, вперемешку с мхом и сухими ветками. Они шли неспешно по узкой тропинке, плечом к плечу, изредка касаясь друг друга — будто случайно, но каждый раз в этих прикосновениях чувствовалась тепло и тихое признание: мы здесь вместе. Тэхён шёл чуть впереди, рубашка развевалась за ним, а руки размахивали, будто он отгонял несуществующих бабочек. Он дышал глубоко, шумно, с удовольствием, расправляя грудь, будто впитывал в лёгкие свободу. Вдруг он резко замер, чуть приподнялся на носках и прищурился, вглядываясь под один из кустов. — Грибы! — воскликнул он неожиданно, голос зазвенел от возбуждения. Он обернулся к Чимину с загоревшимися глазами, щеки румяные, волосы спутаны ветром. — Давай соберём? Чимин, чуть отстав, догнал его, тяжело ступая по влажной почве. Он остановился рядом, положил руки на бёдра и наклонился вперёд, слегка задыхаясь от подъёма. — Соберём?.. — переспросил он, морща нос. — А… куда ты их класть собрался? Тэхён опустил взгляд на себя, чуть распахнул края своей расстёгнутой рубашки, показав светлую футболку под ней, потом одёрнул её обратно. — В рубашку, — заявил он с твёрдостью, будто это был грандиозный план. — Свяжу рукава — получится корзинка. Я изобретательный. — Безумный, — буркнул Чимин, закатывая глаза, но уголки губ всё равно потянулись вверх. — Ну ладно… почему бы и нет. Только чем срезать будем? Руками, что ли? — Можно и зубами, — с абсолютно серьёзным лицом отозвался Тэхён, уже присаживаясь на корточки. Он провёл пальцем по шляпке первого найденного гриба и фыркнул. — Мягкий. Как булочка. — Фу. Не вздумай, — Чимин скрестил руки на груди и отшатнулся. — Только если хочешь потом неделю во рту вкус плесени ощущать. Тэхён, не поднимаясь, засунул руку в карман и, словно фокусник, вытащил оттуда складной ножик. Лезвие щёлкнуло, отразив солнце, и заиграло на его лице отблесками. — А вот и не придётся, — торжествующе произнёс он. — Не зубами, а культурно. — Надо же… ты хоть раз к прогулке подготовился, — буркнул Чимин, но уже опускался на колени рядом, чувствуя, как через тонкую ткань брюк проступает прохлада влажной земли. Тэхён аккуратно срезал первый гриб — чуть склонив голову набок, сдвинув губы в сосредоточенную линию, — и бережно уложил его в разложенную рубашку. — Поможешь? — спросил он, взглянув на Чимина из-под длинных ресниц. Глаза его мягко блестели, оттенённые светом, просачивающимся сквозь листву. — Ну раз уж мы здесь… — Чимин поднял рукава, руки у него были тёплые, загрубевшие от быта, но точные, — и начал искать грибы поблизости. — Только смотри, я не эксперт. Если у нас потом начнутся галлюцинации — ты первый пойдёшь на контакт с пришельцами. Смех Тэхёна вырвался свободно — звонко, с лёгкой хрипотцой. Он откинулся назад, опираясь ладонью о землю, и солнце упало прямо на его лицо, высветив скулы и тень ресниц на щеке. Он выглядел почти мальчишкой. — Зато будет весело. Трава хрустела под их коленями, под руками, цеплялась за одежду. Лес был живой — он дышал вместе с ними. Где-то вдалеке слышался стрёкот сверчков, а воздух был густой, напитанный влагой, запахами прелой листвы, сырой земли, древесного сока. Всё казалось чуть приглушённым, как будто они находились внутри прозрачного купола. Чимин наклонился, его пальцы — уже немного грязные — скользнули по мху, задержались у основания гриба, покрытого мелкими крупинками земли. Он щурился, оценивая. — Этот вроде бы съедобный… — пробормотал он. — Или смертельно ядовитый, — отозвался Тэхён, присаживаясь рядом, и его плечо коснулось плеча Чимина. Он наклонился ближе, вдыхая аромат гриба, потом посмотрел на Чимина с полуулыбкой. — Всё равно сорвём? — усмехнулся тот, не поднимая взгляда. — Ну конечно, — тихо сказал Тэхён. Его голос будто вплёлся в шелест листьев. Он аккуратно срезал гриб и положил его в рубашку. Они не торопились. Время растянулось между дыханиями, между касаниями, между шагами и взглядами. Грибов стало много — съедобных, подозрительных, явно декоративных. Но и сам процесс был важнее результата. Повод уйти. Повод говорить. Или молчать. Некоторое время они молчали, пока не остались в самом сердце леса. Солнце прорезалось сквозь листву в рваных бликах. Тэхён остановился у старого пня, присел, и вдруг тихо спросил: — Раз уж ты планируешь разводиться через пять месяцев… Ты хотя бы юриста уже нашёл? Чимин замер. Пальцы вцепились в тонкий гриб — чуть дрожащие, напряжённые. Он не срезал его. — Нет, — наконец произнёс он, глухо. — Я позже поищу. Мне от Бонги ничего не нужно. Только Ха Джун. Ни квартира, ни его деньги… Всё это — мусор. Тэхён посмотрел на него — взгляд медленный, проникающий, тёплый и беспокойный. Он выпрямился, скрестил руки, как будто пытался сдержать в себе то, что просилось наружу. — Серьёзно? — Да, — выдохнул Чимин. Его голос звучал так, будто он уже проиграл что-то внутри себя. — Я просто хочу сына. — Чимин… — голос Тэхёна был мягким, но с оттенком упрямства. Он подошёл ближе, почти впритык. — Даже если ты ничего не хочешь — тебе нужен юрист. Чтобы не остаться без самого главного. Он говорил негромко, но в его словах было тяжёлое, сосредоточенное тепло — не жалость, а опора. — Спасибо, — Чимин поморщился, словно от боли в груди, — но я сам справлюсь. Когда придёт время. — Вот в этом и проблема, — ответил Тэхён. — У тебя всегда «потом». Ты же хочешь развода без ведома Бонги. А без хорошего адвоката у тебя не получится. Чимин усмехнулся, криво, устало. Он провёл пальцами по лбу, оставляя на коже след от земли. — Я не идиот. — Иногда похож, — вздохнул Тэхён, но его ладонь уже легла на плечо Чимина — лёгкая, но крепкая. — Дай мне знать, если передумаешь. Я найду тебе юриста. Надёжного. Тихого. Чимин кивнул, не отводя взгляда. — Хорошо. Только… пока без звонков. Хорошо? — Ну-ну. Только не вздумай тянуть. Пусть только попробуешь не развестись через пять месяцев — я тебя лично в суд под руку отведу. — Обещаешь? — хохотнул Чимин, и его голос впервые за утро стал по-настоящему живым, разлившись между деревьями, будто лёгкое эхо. — Ещё чего, — пробурчал Тэхён, отвернувшись, но улыбка всё равно тронула его губы, мягко растекаясь по лицу, даже несмотря на попытку скрыть её. Молчание вновь окутало их, как мягкий плед. Не гнетущее — тёплое, принимающее. С каждым вдохом лес будто втягивал их глубже: стрёкот насекомых пробивался сквозь листву, птицы перекликались где-то выше, в кронах, и дуновение ветра шевелило волосы на затылке, принося с собой терпкий запах хвои и влажной древесины. Тэхён вдруг присел на корточки. Его колени негромко хрустнули, и он, слегка наклонившись, выдохнул с удивлением: — Ого… Между корнями, словно на выставке, стоял гриб — глянцевый, широкий, с глубоким фиолетовым отливом, будто кто-то покрыл его лаком. Он выглядел чужим, почти нереальным — как реквизит из фильма или сон, выпавший из чужой головы. — Красота какая, — прошептал Тэхён, протянув руку и едва коснувшись шляпки подушечками пальцев. — Смотри, будто из сказки. — Или из кошмара, — заметил Чимин, подходя ближе. Листва хрустнула под его ногами, и он остановился рядом, вглядываясь. — Думаешь, съедобный? — Даже не знаю. Но если нет — повесим на стену. Пусть охраняет дом. — Тэхён усмехнулся и, аккуратно срезав гриб, положил его на шуршащую ткань своей рубашки, уже тяжёлую от добычи. — Пошли. Может, найдём ещё что-нибудь странное и красивое. Они двинулись дальше, глубже в лес. Земля под ногами стала мягче, влажнее. Мох упруго пружинил, как губка, а деревья теперь стояли плотнее — их стволы, покрытые лишайником, походили на стариков, охраняющих границы старого мира. Над головой шелестели ветви, и вдруг один золотисто-янтарный лист мягко упал Чимину на плечо, словно поцелуй леса. Он вздрогнул, оторвался от своих мыслей, и, сняв лист, покрутил его между пальцами. — Как думаешь, Юнги с Чонгуком уже злятся, что мы ушли без телефонов? Тэхён рассмеялся, тихо, почти фыркая. — Мой муж — точно. Он уже, наверное, в голове расписал, как мы попали в пасть медведю или угодили в ловушку для лосей. А вот Юнги… не думаю, что он злится. — Почему? — Чимин повернулся, глядя на него чуть в упор. В его голосе мелькнуло что-то между интересом и опаской. Тэхён чуть приподнял бровь, потом пожал плечами: — Потому что ты для него — цветочек. Он может ворчать, закатывать глаза, но на тебя злиться по-настоящему? Ха. Он посмотрит — и всё забудет. Просто… растворится в тебе. Слишком любит. Чимин замер. Его пальцы всё ещё держали лист, но теперь он был почти незаметен, как будто исчез в ладони. Улыбка появилась медленно — беззвучная, не показная. Тёплая. Он чуть наклонил голову, как это бывало, когда Юнги подходил сзади, укрывал объятиями и шептал в шею, почти неразборчиво, так тихо, что воздух дрожал: цветочек… И эта улыбка, что сейчас тронула его лицо, была самой настоящей. Не маской. Не рефлексом. Она будто светилась изнутри — от сердца, от воспоминаний, от того, как Юнги держит его за пальцы, как будто тот может исчезнуть. Тэхён посмотрел на него, прищурился и фыркнул: — У тебя сейчас такая мордашка… Точно про Юнги подумал. У тебя аж уши порозовели. — Не порозовели, — хмыкнул Чимин, но всё равно прижал ладонь к щеке, будто мог скрыть это тепло. — Ага. Конечно, — Тэхён усмехнулся и ткнул его в бок. — Ты весь светишься, как фейерверк после поцелуя. Пойдём дальше. И не врежься в дерево по дороге — влюблённый. Чимин рассмеялся, наклонившись вперёд, и лес словно ответил на его смех — листва затрепетала, птица каркнула вдалеке, и где-то в ветках качнулся солнечный луч. Ворота скрипнули — тихо, почти извиняющимся звуком, — и в проёме, залитом лунным светом, показались две фигуры. Шаги были неуверенными, сбивчивыми, как у людей, вернувшихся из другого мира. Лес отпустил их не сразу — будто провожал до последнего, задерживая за полу, за волосы, за запах кожи. Во дворе пахло сыростью, костром из соседнего участка и тревогой, натянутой, как струна. Юнги с Чонгуком уже стояли у края террасы, в руках — фонари, плечи напряжены, глаза беспокойно бегают по тени деревьев. И вдруг — звук. Шорох. Двое. Воздух выдохнул сам за них. — Да вы… вы с ума сошли?! — голос Чонгука сорвался на крик. Он сорвался с места, подбежал и застыл, будто не поверил своим глазам. Тэхён и Чимин выглядели так, будто всю ночь бежали по лесу от призраков — грязные, с взъерошенными волосами, с листьями в капюшоне и крошащимся мхом на кроссовках. Но глаза… глаза сияли. Как у детей после шалости. Тэхён прижал к груди края рубашки, будто держал в ней дитя. Но там — грибы. Разнообразные, пахнущие сырой землёй, ещё с комочками грязи. — Мы нашли поляну, — выдохнул он с гордостью, как будто речь шла не о грибах, а о золоте. Его дыхание было резким, лицо — горячим, в висках стучало. — Настоящее грибное золото. — Да вы исчезли на весь день! — голос Чонгука срывался, в нём смешались злость, страх и облегчение. Юнги уже стоял перед Чимином, не говоря ни слова. Его ладони скользнули по рукам омеги, потом — к лицу, к плечам, к талии. Пальцы касались осторожно, будто проверяли на целостность. — Цветочек… — сказал он тихо, почти шёпотом, — ты в порядке? Не упал? Не ушибся? — Всё хорошо, — голос Чимина стал мягким, почти шелестящим. Он шагнул ближе, обнял Юнги за плечи, уткнулся носом в шею. — Просто долго выбирались. Юнги обнял в ответ — крепко, с коротким, сдавленным вдохом, как будто его только что вернули из бездны. — А вы вообще себя видели? — рявкнул Чонгук. Он стоял перед Тэхёном, руки в боки, голос срывался на хрип. — Ты в одной футболке! На улице уже холодно! Тэхён, ты… ты вообще помнишь, что у тебя ребёнок?! Ты заболеешь! Это безответственно! Тэхён устало выдохнул и, чуть склонив голову, посмотрел на мужа снизу вверх. Его щеки всё ещё пылали от холода и долгой ходьбы, волосы спутались, но во взгляде была сталь и что-то дикое, живое, как у зверя. — Иногда даже папам нужно быть просто собой. Без забот. Без ответственности. Просто… вдвоём. — Ага, вдвоём. В глуши. До ночи, — Чонгук нервно провёл рукой по лицу, но голос уже был тише, надломленнее. — Смотри на меня. Видишь? — Тэхён шагнул ближе, глаза его блестели в темноте, как у дикого зверя, отражающего лунный свет. Его голос сорвался до хриплого шёпота. — Всё на месте. Он резко поднял ладони, тёплые, немного шершавые от коры и земли, и взял Чонгука за лицо, большими пальцами поглаживая скулы. Их лбы встретились — ударилось дыхание о дыхание, кожа к коже, горячее и влажное. — Вот, — прошептал Тэхён, и в его голосе дрожало напряжение, натянутое, как тетива. — Смотри. Это я. Целый. Живой. Он кивнул в сторону террасы, не отрывая ладоней. — Посмотри на Юнги. Он тоже беспокоится — но по-другому. Тише. Внутри. — Ага… понятно… — пробормотал Чонгук, и в его голосе уже не было гнева, только усталое облегчение и едкая ирония. Он сощурился. — Ты, случаем, не выпил там чего в лесу? Не успел договорить. Тэхён с неожиданной резкостью придвинулся вплотную, схватил Чонгука за воротник и поцеловал — глубоко, жадно, с такой голодной силой, будто хотел втянуть мужа внутрь себя, вплавить в свою грудную клетку. Чонгук не устоял — ноги подкосились, и он с глухим шорохом опрокинулся назад, прямо на прохладную траву, увлекая за собой Тэхёна. Мягкий удар земли, коленки в бёдра, горячее дыхание в шею. — Чувствуешь? — выдохнул Тэхён, нависая над ним, волосы щекотали лицо, — Никакого алкоголя. Только я. — Ты… — Чонгук сглотнул, вцепившись в его спину, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Ты сумасшедший. Я волнуюсь. Я не знаю, где ты, ты пропадаешь… А я… я не могу без тебя. Он прижал Тэхёна крепко, как ребёнка, которого слишком долго не было дома. — Ты мой любимый муж. Тигрёнок. — Знаю, — пробормотал Тэхён, и его голос стал нежным, почти убаюкивающим. Он уткнулся носом в шею Чонгука, вдохнул знакомый запах — немного ванили, немного дыма, немного «дом». Тем временем Юнги, молча, как призрак, подошёл ближе и аккуратно взял у Тэхёна его распахнутую рубашку, полную грибов. Краем ткани задел плечо, и с неё слетели крошки земли. — Хм, — фыркнул он, склонившись. — Даю миллион вон, что половина из них — несъедобные. Или галлюциногенные. Или оба сразу. Он не стал ждать ответа и направился на кухню, уже раскатывая рукава. — Готовь ведро. Я чую, придётся много выбрасывать, — бросил он через плечо. Чонгук, тяжело выдохнув, поднялся с травы и пошёл следом — сначала медленно, потом всё быстрее, ворча сквозь зубы: — Кто вообще ходит в лес без навигатора… кто таскает мухоморы, блин… что за два идиота… Пока альфы с серьёзными лицами изучали грибную жуть, Тэхён и Чимин обменялись взглядами, и тотчас, по-детски бесшумно, скользнули мимо кухни — босыми, быстрыми, как тени. — У нас есть ровно полторы минуты, — прошептал Тэхён. — Это целая вечность, — хихикнул Чимин, подбираясь к бару, как вор-ласка. Он молниеносно вытянул бутылку вина из-под стойки, и стекло весело блеснуло в тусклом свете. — Трофей, — объявил Тэхён, деловито осматривая добычу, как древний охотник. — За выживание в дикой природе, — поддакнул Чимин, сдерживая смех. Они исчезли, растворившись в темноте коридора, и уже через пару секунд за дверью комнаты послышался тихий щелчок замка. Когда всё закончилось, Чонгук вышел из кухни, лениво зевнув, потирая шею. Майка налипла к телу, и он, шаркая ногами по прохладному полу, пытался расправить её на плечах, зевая так широко, что хрустнула челюсть. Он машинально заглянул в соседнюю комнату — постель пуста, подушки в беспорядке, а окно распахнуто, занавеска колышется в ночном ветре. Тэхёна не было. В коридоре к нему присоединился Юнги, растрёпанный, в одной футболке, с усталым лицом, но с ясным, как всегда, взглядом. Он по привычке свернул к своей комнате — и тут же остановился. Пусто. Только на кровати — смятая футболка и клочок бумаги с каракулями, больше похожими на следы лапы, чем на слова. Юнги нахмурился. — Тэхён? Чимин? — тихо позвал он, но без ответа. Он посмотрел на Чонгука. — Не у тебя? — Чонгук приподнял бровь. — Нет, — Юнги нахмурился чуть сильнее. — Пошли искать. Когда они вышли на улицу, им сразу в глаза бросилась крыша беседки, а точнее — две расслабленные фигуры, сидящие на самом её краю. Один лежал, раскинув руки, другой свесил ноги вниз, покачивая босыми ступнями. Над головой раскинулось ночное небо, а вокруг пахло травой и осенним лесом. — Ну конечно, — выдохнул Чонгук. — Сценарий «максимальной глупости» они выбрали. Тэхён и Чимин были, мягко говоря, не в самом трезвом состоянии. У Тэхёна взгляд блуждал, он пытался достать до звезды, вытянув руку вперёд, и тихо смеялся. — Это… не комета… это жук… ахах, жук на небе… — бормотал он. Чимин, прижавшись к крыше, смотрел на него и что-то мурлыкал себе под нос. Чонгук, не долго думая. Молча залез на крышу, ловко, как будто делал это уже тысячу раз, и присел рядом с Тэхёном. — Время вниз, тигрёнок, — сказал он спокойно, но с железом в голосе. — Пора домой. — Ммм… а я летаю… — протянул Тэхён с мечтательной улыбкой, чуть повернув голову к нему. — Не мешай… я лёгкий… Чонгук медленно наклонился, провёл рукой по щеке Тэхёна, чувствуя, как тот чуть подался навстречу прикосновению. Затем мягко, но решительно подхватил его под спину и под колени. — Ты тяжёлый, знаешь? — пробурчал он, хотя на самом деле Тэхён, пьяный и расслабленный, казался почти невесомым. — Тебя слишком много… — прошептал Тэхён, уткнувшись носом в его шею. — Но ты тёплый… пойдём… Чонгук улыбнулся краешком губ, крепче прижал омегу к себе и, соскользнув с крыши ловко, как по привычке, пошёл в сторону дома, ощущая, как пальцы Тэхёна лениво перебирают ткань его футболки. Чимин, оставшись на крыше, покачнулся — с трудом, но слез сам, едва не оступившись, но удержался. Земля чуть качалась под ногами, и он, шатаясь, направился к Юнги, широко улыбаясь. — Привет, — выдохнул он виновато. — Я… э… за тобой. Юнги уже шагнул вперёд, перехватил его под локоть, а потом — просто поднял на руки, одним движением, как тогда… три недели подряд с гипсом. Чимин автоматически обвил его за шею, уткнулся лицом в ключицу, и выдохнул: — Прости… я тебе всё испачкал… штаны… кофту… — Тсс, — Юнги чуть склонился, прижав его крепче. — Всё нормально, цветочек. Можно постирать. Главное, что ты цел. Он нёс его, чувствуя, как Чимин тяжелеет на руках — не физически, а мягко, тепло, как ребёнок, которому наконец можно расслабиться. Пальцы Чимина медленно сжимались на ткани, как будто он хотел остаться так — ещё чуть-чуть, ещё чуть ближе. — Ты отдохнул? — Юнги задал вопрос едва слышно, почти в дыхание. — Угу, — голос Чимина был глухим, но ясным. — Я люблю тебя. И сына. Очень. Но… с Тэхёном, без телефонов, просто гулять — это было так… так хорошо. Юнги остановился. Мир вокруг как будто на мгновение замер. Вся лунная тишина, шелест деревьев, далёкие огни — всё стало неважным, почти чужим. Его сердце сжалось, как будто только что услышало то, о чём мечтал слишком долго. «Я люблю тебя». Не взглядом. Не прикосновением. А голосом. Явно. Вслух. Он склонился ниже, прижался губами к макушке Чимина — горячо, медленно, со всей нежностью, которую носил в себе всё это время. Запах волос, такой родной, тёплый, чуть сладковатый — ударил в грудь, в воспоминания, в самую глубину. Юнги вдруг понял, что горло сжалось. Будто бы внутри что-то хрупкое и важное дрогнуло. Он почти заплакал — от облегчения, от любви, от тихого счастья, которое сейчас билось у него в руках. — Что такое? — Чимин чуть приподнял голову, всматриваясь в его лицо, глаза были немного влажные, но ясные. Юнги медленно выдохнул, на миг закрыл глаза, а потом улыбнулся — глубоко, будто изнутри, и его лицо стало мягким, почти светящимся. — Ничего, — сказал он, почти шепча. — Просто… я счастлив. Он крепче обнял Чимина и пошёл дальше — неся в руках не просто тело, а всё своё. Всё, ради чего стоило жить.