Любовник папы лучше, чем родной отец

Войдя в комнату Юнги протянул Чимину сложенную в несколько раз мягкую пижаму. Ткань пахла чистым — домашним порошком и немного — им самим. — Держи, — сказал он негромко, голос чуть приглушённый, почти бархатный. Он положил одежду прямо в ладони Чимина — аккуратно, почти с благоговением. Тот торопливо отвернулся и начал переодеваться. Его движения были резкими, почти неуверенными. Он натянул кофту, и рукава тут же скрыли ладони — такие длинные, что чуть не доходили до колен. Потом — штаны. Они сползли ниже талии, мягко обняв бёдра, и повисли мешком. Ткань шуршала, не слушалась, будто принадлежала кому-то совсем другому. — Прости, — пробормотал Чимин, не поднимая глаз. Его плечи чуть сгорбились, пальцы сжали подол кофты. — Это вообще… нормально, что я испачкал твою одежду? Он поднял взгляд — осторожно, словно ждал, что сейчас на него посмотрят по-другому. Как сделал Бонги. Но взгляд Юнги был тёплый, открытый. И всё же, прежде чем услышать ответ, Чимин вдруг заметил на колене штанов которые сложил крошечную дырку. Он присел, скользнул пальцами по ткани, словно хотел почувствовать, как сильно задел. — А у тебя есть нитка? Я зашью. Я умею. Юнги качнул головой, шагнув ближе. — Нет. И не надо. — Прости… — снова, тише, будто не верил, что этого достаточно. — Я испортил… — Цветочек, — перебил Юнги мягко, опускаясь перед ним на корточки, чтобы быть на уровне глаз. Он заглянул в них прямо, спокойно, серьёзно. — Они не испорчены. Теперь они… мои. Особенные. Эксклюзив. Только у меня такие будут — с твоими следами. Чимин сначала удивлённо моргнул, потом медленно — словно изнутри — растаял. Щёки порозовели, губы дрогнули, и улыбнулся. Он натянул кофту сильнее — словно прятался. Он вертелся в этих огромных штанах, которые свисали с него как с вешалки, и Юнги не сводил с него глаз. — Ты похож на сбежавшего человечка из мультика, — хмыкнул он и вдруг достал телефон. — Подожди, стой. Вот так. Отлично. Щёлк. Ещё раз. Щёлк. — Это будет новое фото на заставке, — объявил Юнги с озорным блеском в глазах, почти гордясь своим трофеем. — Ты издеваешься… — пробормотал Чимин, уткнувшись лицом в рукав. Но Юнги уже подошёл ближе, прижался сзади, обняв его через ткань — медленно, нежно, как будто каждый миллиметр этого прикосновения был выстрадан и заслужен. Он уткнулся носом в плечо, вдохнул глубже, и шепнул: — Пойдём. Ложись. Я рядом. Они подошли к кровати, почти синхронно, как будто телами чувствовали друг друга. Юнги улёгся первым, и, не отпуская руки Чимина, увлёк его за собой. Тот прижался — будто не просто лёг, а доверился, полностью, с головой. Одеяло накрыло их, мягко обволакивая. В комнате было почти темно, только лампа в углу отбрасывала мягкое свечение на стену. Юнги провёл рукой по спине Чимина, очень медленно, от затылка до поясницы. Тот вздрогнул — не от страха, а от того, как бережно это было. Мурашки побежали по коже. Не холодные — тёплые, как будто тело само знало: здесь можно отдохнуть. Здесь можно быть собой. — Всё хорошо, — прошептал Юнги, поглаживая его. — Спи. Я здесь. И Чимин закрыл глаза, позволяя себе отпустить весь день. Чимин проснулся от плотного, едва выносимого жара, скопившегося внизу живота. Он не сразу понял, где находится — тело было тяжёлым, словно окутанным ватой, а мысли — липкими, расплывчатыми. Он зажмурился, прикусил нижнюю губу, стараясь не двигаться. В груди стучало тревожно и сбивчиво. Это точно не просто последствия алкоголя. Жар не уходил. Он будто медленно тянулся изнутри к коже, растекался под рёбрами, затаив дыхание в горле. Внутри всё гудело, будто что-то в нём требовало, звало — неотступно, неумолимо. Он осторожно выскользнул из-под руки Юнги, которая всё ещё лежала на его талии. Тот лишь сонно пробормотал что-то неразборчивое и потянул одеяло повыше, не просыпаясь. Чимин тихо выдохнул и, босыми ногами ступая по полу, почти бесшумно добрался до ванной. Он включил холодную воду и, не колеблясь, встал под поток. Ледяные капли хлестали по коже, стекали по позвоночнику, между лопатками, по бёдрам — но вместо облегчения пришло раздражающее усиление. Кожа будто загорелась от прикосновений, каждое касание воды отзывалось дрожью где-то глубоко, внизу живота. Бёдра подрагивали, пальцы упирались в стену — беспомощно. — Это не алкоголь… — выдохнул он, прижимаясь лбом к прохладной плитке. — Это течка… второй день… Он выдохнул через рот — громко, неровно, и на мгновение прикрыл глаза. Не здесь. Не так. Он не хотел, чтобы всё прошло мимо. Это было важно. Это был их первый раз вместе в такую ночь. Выключив воду, он закутался в полотенце, которое тут же прилипло к разгорячённому телу, и вышел обратно в спальню. Влажные волосы прилипли к вискам. Воздух в комнате был густым, тягучим — он сам чувствовал, как его феромоны наполнили пространство, тяжёлые, сладкие, тревожные. Он подошёл к кровати. Юнги спал — лицо спокойно, ровное дыхание, ладони разжаты. Чимин замер, смотря на него. Сердце билось быстро, в груди жгло. Он не помнил первый день. Почти всё стёрлось — алкоголь, течка. И ему было страшно. Не от боли. А от того, что что-то важное могло пройти мимо. Он шагнул к окну, приоткрыл его, впуская ночную прохладу — но даже ветер не разбивал гущу запаха. Он знал, что стоит Юнги открыть глаза — и он почувствует всё сразу. Вернувшись к кровати, Чимин опустился на колени рядом, дрожащими пальцами дотронулся до плеча Юнги. Коснулся очень осторожно — почти трепетно. — Юнги… — голос был тихим, будто он боялся вспугнуть момент. Тот медленно приоткрыл глаза. Пару секунд он просто моргал, щурясь на полумрак. А потом — вдохнул. Глубоко. Один раз. И всё понял. Зрачки расширились, грудь приподнялась от внезапно сдавившего дыхание. Он сразу проснулся. Без остатка. — У тебя… течка, — прошептал он. Его голос стал хриплым, грубее, чуть ниже. — Второй день? Чимин кивнул. Плечи вздрогнули. Губы приоткрылись — будто он хотел что-то сказать, но слова застряли. — Первый… я… я не помню, — признался он, уткнувшись взглядом в постель. Голос дрожал, как и руки. — Я был пьяный. Всё как в тумане. А я… я хочу помнить. Всё. С тобой… Он сглотнул, боясь встретиться с его глазами. Но Юнги уже протянул руки. Медленно. Уверенно. Обнял, притянул к себе. Прижал так крепко, так полно, что Чимин будто провалился в него целиком. — Тогда давай, — прошептал Юнги ему в губы, прежде чем осторожно поцеловать. Не жадно, не грубо — сдержанно, глубоко, с оттенком трепета. — Давай сделаем эту ночь такой, чтобы ты запомнил всё. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Каждый вздох. Он провёл ладонью по щеке Чимина, большим пальцем стирая капельки воды на виске, а потом скользнул вниз — по шее, по обнажённой ключице, по горячей коже. И Чимин вздрогнул от этого прикосновения, но не отстранился. — Цветочек… — прошептал Юнги, вдохнув его запах, такой сильный, пряный, зовущий. Юнги осторожно, но уверенно повернул Чимина на спину, плавно повалив его на мягкое ложе кровати. Его руки крепко, но нежно обхватили талию омеги, удерживая, чтобы тот не смог ускользнуть. Взгляд Юнги был мягким, но полным намерения — он начал медленно опускать поцелуи вдоль шеи Чимина. Чимин вздрогнул от первого прикосновения губ и выдохнул тихое, почти невольное: — Ха… Юнги улыбнулся, продолжая с нежностью изучать кожу, постепенно спускаясь к ключицам. Казалось, он читал каждое движение, ловил каждую реакцию. Чимин сегодня какой-то слишком чувствительный, поднимая глаза и встречаясь с взглядом Чимина. Юнги молчал, не комментируя, он просто продолжал. Его губы плавно опустились ниже — между грудями, где кожа была особенно нежной. Затем осторожно коснулся правого соска губами, едва прикоснувшись к нему. Ответ не заставил себя ждать — тело Чимина вздрогнуло, почти подпрыгнуло в ответ, словно холодный ток пробежал по нервам, и в этом движении не было ни капли игры или провокации — лишь искренняя, хрупкая чувствительность. Юнги замер на месте, ловя каждый вздох, ощущая, как напряжение в теле Чимина растет, но оно было не от страха, а от глубокого ощущения. Он провёл языком по соску очень нежно, словно лаская лепесток цветка, не пытаясь давить или заставить испытывать боль. — Очень чувствительно, — тихо пробормотал он, голос стал чуть ниже и теплее, будто шепотом. — Если будет слишком сильно — скажи мне сразу. Я не хочу причинять тебе боль. Чимин молчал, лишь тяжело дышал, и в его глазах мерцало одновременно и желание, и лёгкая тревога. Юнги поцеловал его лоб, затем нежно обнял, чувствуя, как внутри всё напряжено, и готово разомкнуться лишь с должной осторожностью. Юнги медленно опустил взгляд, задержав его на полотенце, всё ещё скрывавшем тело Чимина. Он осторожно потянулся вперёд, пальцами коснувшись ткани, словно спрашивая разрешения. Омега дрогнул, но кивнул, не отводя взгляда. И этого было достаточно. Ткань мягко соскользнула с его тела, обнажая дрожащую от ожидания кожу. Тёплый воздух в комнате будто обволок Чимина, пробежав мурашками по всему телу — от плеч до икр. Он невольно втянул воздух, сжался в животе, но не от страха — от предвкушения. Юнги смотрел на него, как на нечто хрупкое, бесконечно ценное. Он провёл ладонями по его бокам — медленно, с нажимом, будто запоминая каждую выемку, каждую линию. Его пальцы были горячими, твёрдыми, но в них сквозила нежность. Затем он мягко развёл его бёдра, усаживая Чимина себе на колени. Омега тихо ахнул, руки машинально потянулись к одеяле, цепляясь, словно в поисках опоры. Чимин тяжело дышал, грудь вздымалась, сердце колотилось в груди с болезненной силой — гулко, отчаянно. Он чувствовал, как напрягаются мышцы живота, как внутри всё сжимается от волнения. — Всё хорошо, — прошептал Юнги, ловя его губы в мягкий, глубокий поцелуй. Их дыхание смешалось, жар губ ощущался до самого сердца. В этом поцелуе не было торопливости — только трепет и бесконечное желание дать другому безопасность. Одна рука Юнги скользнула ниже. Его пальцы прошлись по внутренней стороне бедра — медленно, горячо, вырывая из Чимина сдавленный стон. Он вздрогнул, весь съежился от переполняющих ощущений, пока пальцы осторожно не коснулись между ног — влажной, пульсирующей плоти. Там было так много смазки, что Юнги невольно выдохнул сквозь зубы, опаляя кожу шеи Чимина дыханием. — Такой тёплый… — прошептал он с благоговением. Медленно, осторожно пальцы начали скользить внутрь, заставляя омегу выгнуться дугой, словно тело перестало подчиняться. — Юнги… — сорвалось с губ Чимина, голос срывался, дыхание сбивалось. — Я… Он не успел договорить — снова застонал, когда Юнги начал медленные, осторожные движения, постепенно входя глубже. Каждое движение было будто волной — болезненной, но сладкой одновременно. Тело Чимина извивалось, нервные окончания горели, сердце бешено колотилось. Он вцепился в простыню, спина выгнулась, лопатки прижались к кровати, бёдра инстинктивно подались навстречу. Было много — слишком много. Горячее, острое, почти обжигающее. Грань между болью и наслаждением стерлась, оставив лишь хрупкое, оголённое чувство «здесь и сейчас». Юнги почувствовал это, мягко наклонился и снова поцеловал его губы — медленно, с чувством, с нажимом, словно возвращая Чимина из этой бури ощущений. Его пальцы гладили бока, ладонь скользила по груди и рёбрам, возвращая ритм дыхания. — Дыши… цветочек, — прошептал он, уткнувшись лбом в висок Чимина. Голос был хриплым, дрожащим от сдерживаемых эмоций, но в каждом слове звучала глубокая нежность. Чимин вздохнул, пытаясь поймать воздух, дрожа всем телом, вдыхая и выдыхая через судороги, позволяя этим ощущениям медленно рассеиваться. Чимин был в шоке от такой течки — тело буквально пылало изнутри, каждая клетка горела, словно в огне. Даже с мужем раньше не было ничего похожего. Ни одной такой волны, чтобы дыхание срывалось, а душу выворачивало наизнанку. Его бёдра бессознательно дрожали, живот сжимался тугой, колючей петлёй, и казалось, что от одного взгляда Юнги он мог просто разлиться по простыням, раствориться в этом жаре. Юнги, мгновенно почувствовав напряжение в омеге, не торопился. Он спокойно потянулся к комоду, ловко достал презерватив и быстро, но плавно снял с себя пижамные штаны. Его движения были чёткими, уверенными, но в них сквозила бережность и сосредоточенность. Он надел защиту, но не ринулся сразу внутрь. Вместо этого он медленно вернулся к Чимину, наклонился, и их губы встретились в долгом, нежном поцелуе — тёплом, томном, будто согревающем изнутри. Руки Юнги даже не касались тела омеги — он знал, насколько сейчас всё хрупко. Особенно грудь, особенно соски — одно лёгкое прикосновение могло вызвать взрыв боли и удовольствия одновременно. Он целовал, не спеша, мягко, словно пытаясь укачать Чимина своим дыханием, своим теплом и спокойствием. Когда почувствовал, что омега немного расслабился, Юнги начал медленно, едва заметно входить. Сантиметр за сантиметром горячее, плотное тело принимало его. Чимин сжал пальцы в кулак, вцепившись в подушку, почти задыхаясь. Его подбородок задрожал, а глаза самопроизвольно наполнились слезами — смеси боли и наслаждения. — Чимин… — Юнги мгновенно замер, поднявшись чуть выше, чтобы увидеть его лицо. — Всё хорошо? Хочешь, я остановлюсь, цветочек? Чимин мотнул головой, глаза плотно закрыты, щеки блестели от слёз, губы дрожали, пробираясь сквозь сдавленный всхлип. — Нет… не останавливайся… — выдохнул он почти на выдохе, голос сорвался в слабом плаче. — Мне просто… так жарко… я не знаю, что со мной… Юнги нежно коснулся его щеки тыльной стороной пальцев — едва ощутимо, чтобы не причинить боль, но чтобы дать понять: он рядом, он поддерживает. — Это течка, цветочек, — прошептал он с тёплой уверенностью. — Всё будет хорошо. Ты просто слишком чувствительный… я буду очень осторожен, обещаю. Опустился снова, прижимаясь губами к его виску, а потом медленно продолжил движения. Каждая волна тепла, что проходила через тело Чимина, заставляла его выгибаться, сжиматься и расслабляться, будто он пытался вместить всё, что давал Юнги — не только телом, но и всей душой. Из груди омеги вырывались то тихие, едва слышные стончики, то громкие, вырванные из глубины — каждый звук дрожал в воздухе, отражаясь эхом между стен. Его дыхание становилось всё чаще, прерывистее, губы прикусили в попытке сдержать крики, но безуспешно. Юнги начал двигаться — медленно, почти мучительно осторожно. Обычно Чимин не любил такую медлительность, она вызывала у него раздражение, нетерпение, жажду — почувствовать всё и сразу, захлебнуться волной. Но не сейчас. Сейчас, в этой течке, когда каждое прикосновение отзывалось волной жара по всему телу, он знал: если Юнги двинется быстрее, он просто не выдержит. Его тело сгорит изнутри. — А… ха… — сорвалось с губ Чимина, едва Юнги углубился на пару сантиметров. Его дыхание сбилось, грудь судорожно вздохнула, а пальцы судорожно вцепились в простыню. Юнги положил ладони на бёдра Чимина — крепко, но бережно, словно удерживая от полного распада. Его большие ладони охватили горячую кожу, будто старались заземлить, не дать омеге исчезнуть в собственной пылающей чувствительности. Он продолжал входить — медленно, осторожно, с каждым движением преодолевая нечто большее, чем просто физическое сопротивление. Это была граница между реальностью и чем-то другим. — А-хах… ммм… Юнги… — выдох Чимина был влажным, голос дрожал. Спина выгнулась дугой, живот дёрнулся, бёдра сами пошли навстречу. Всё его тело вибрировало, словно туго натянутая струна. На коже проступила испарина, локоны липли ко лбу. Между ног — невыносимо влажно. Тёплая смазка стекала по внутренней стороне бёдер, оставляя липкие, горячие следы. Юнги чувствовал это — каждое подрагивание, каждый сокращающийся мускул, всё это безумное напряжение, как будто Чимин горел и плавился изнутри. — Ха-а… а-х… мммм… — Чимин захлёбывался в стонах, не в силах остановить их. Его бёдра подрагивали в руках Юнги, тело тянулось вперёд, словно прося: «Больше». — Ты… просто невероятный, — прошептал Юнги, не сдержавшись. Его голос дрожал, в нём звучал трепет, восхищение, нежность. Он склонился, чтобы коснуться губ Чимина. Поцелуй был влажным, горячим, жадным, несмотря на мягкость. Язык скользнул внутрь, натолкнувшись на ответный, дрожащий, отдающийся без остатка. Чимин простонал в этот поцелуй, задохнувшись в нём, будто утонул. — Ммм… а… Юнги… ммм… — стон, срывающийся на всхлип, на дыхание, на дрожь. Он тонул в нём, сливался с ним. Он плавился. От каждого медленного, но глубокого движения внутри. От дыхания Юнги у своего уха. От пальцев, сжимающих его бёдра. От того, что чувствовал себя не просто телом — он был смыслом, центром, фокусом всей этой нежности и страсти. Губы Юнги скользнули по его шее, подбородку, щеке. Он ловил слёзы, не давая им падать — не отталкивал, не вытирал, просто принимал. — Не останавливайся, — выдохнул Чимин почти беззвучно, касаясь его губ. — Пожалуйста… ха… а-х… Юнги не ответил словами. Он просто поцеловал его снова — мягко, глубоко, и продолжил двигаться, сохраняя этот ритм, это напряжённое, болезненно-сладкое «сейчас», в котором не было ни страха, ни сомнений — только они. Только это. Юнги медленно наклонился, снова коснувшись губ Чимина. Его дыхание было горячим, почти обжигающим, но сам поцелуй — нежный, бесконечно деликатный, как прикосновение шелка к перегретой коже. Одной рукой он аккуратно убрал прядь влажных от пота волос с лба Чимина, чтобы видеть его лицо, его глаза, полные тумана, жара и дрожащей уязвимости. И в тот самый момент, когда Юнги начал выпрямляться, его пальцы случайно скользнули по груди и задели сосок — легко, мимолётно, неосознанно. — А-а… а…! — вырвался резкий, громкий стон из груди Чимина, и его тело выгнулось, как струна, попавшая под удар. Мгновенно, с криком, он сорвался — взорвался волной удовольствия, сотрясаясь в судорогах. Тело задрожало, пальцы сжались, дыхание оборвалось. Он словно испарился, растворился в оргазме, теряя контроль, чувство времени и самого себя. Юнги резко втянул воздух, когда внутренние мышцы Чимина сжались вокруг него — сильно, неотвратимо, властно. — Аа… ч-чёрт… Чимин… — прошипел он сквозь зубы, голос осип, грудь вздымалась от сдерживаемого желания. Он едва удержался. Его всё трясло, челюсть сжалась до боли, пальцы зарылись в бёдра, чтобы не поддаться, не сорваться на резкие толчки. Он чувствовал, как внутри — влажно, горячо, пульсирующе. Чимин всё ещё обнимал его изнутри, трепеща, затягивая в себя каждым дрожащим движением. Юнги убрал руки с его бёдер, не желая оставить отпечатков, синяков — всё было слишком тонко, слишком чувствительно. Он опустил руки себе на ноги, вцепился в собственные бёдра, сжав мышцы, стараясь подавить в себе новую, бешеную волну желания. Он ждал. Просто ждал, позволяя Чимину прийти в себя. В комнате стояла тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием и тихими послестонущими звуками — ммм… ха… — которые срывались с губ омеги даже тогда, когда он уже не мог больше говорить. Дрожь постепенно начала стихать. Грудь Чимина поднималась ровнее, лицо переставало быть перекошенным от перегрузки, пальцы чуть разжались. И только тогда он приоткрыл глаза, медленно поднял взгляд и, не говоря ни слова, положил ладони на грудь Юнги. Лёгкое нажатие. Сигнал. Юнги мягко кивнул и начал двигаться снова — теперь чуть глубже, чуть увереннее, но всё так же неторопливо. Он чувствовал, как каждый сантиметр его тела проникает в Чимина — и как тот отзывается на каждое движение. — Ааа… ммм… — Чимин тихо застонал, запрокинув голову назад, губы приоткрылись, дыхание срывалось. Юнги продолжал — волна за волной, медленно, как тягучая музыка. Его движения были размеренными, будто танец. Плавный ритм, проникающий всё глубже. Не просто в тело — в душу, в суть. Он был внутри Чимина полностью — телом, вниманием, эмоцией. Каждый стон, каждый вдох был их общей реальностью. — Ммм… ха… а… Юнги… — снова срывалось с губ Чимина. Он обвил его бёдрами, ногти вонзились в его плечи, голова уткнулась в шею. Он тянулся ближе, жадно, с отчаянием, будто хотел слиться с ним без остатка. Юнги чуть ускорился, чувствуя, как Чимин снова близок. Он дышал с хрипом, сердце колотилось в груди, дыхание — рваное, горячее, срывающееся: — Аа… а… ммм… пожалуйста… ещё… Юнги… не останавливайся… Юнги продолжал входить в Чимина медленно, глубоко, сдержанно, удерживая ровный, медитативный ритм. Тело омеги больше не дрожало в истерике течки — первый всплеск схлынул, оставив после себя пульсирующую, тягучую теплоту. Чимин дышал чаще, но ровнее, глаза потускнели от напряжения, но в них теперь была не паника — только густое, обволакивающее наслаждение, полное принятия и доверия. — Ммм… а-х… — срывалось с его губ едва слышно, когда Юнги чуть менял угол, погружаясь с нарастающей уверенностью. Он следил за каждым движением Чимина, за дрожанием век, за влажными прядями, липнущими к вискам. С каждым толчком омега будто раскрывался, как цветок, принимая его всё глубже. Юнги стал понемногу ускоряться — чуть быстрее, чуть напористее, и увидел, как тело под ним отзывается лёгкой дрожью, но без боли. Только жар. Только влажный, ломающийся восторг. Он поставил ладони на талию Чимина, обхватил его крепко, но бережно, и потянул на себя, откидываясь назад. Его спина упёрлась в подушки, и он повёл за собой омегу. Чимин ахнул — тихо, сладко, — и осел сверху, оказываясь верхом на бёдрах Юнги. Его колени утонули в матрасе, ладони легли на грудь альфы. Он пошатнулся чуть вперёд, пытаясь найти равновесие, и их взгляды встретились. — Хаа… мм… — сорвалось с его губ, когда он опустился и почувствовал, как Юнги входит в него снова — глубоко, до конца, упруго. Его дыхание сбилось, мышцы на животе дрожали, губы приоткрылись. Он начал двигаться сам — сперва медленно, с неуверенными покачиваниями, словно примеряясь к своему телу, к ритму. Но с каждым толчком его движения становились увереннее. Осознаннее. Юнги держал его, направляя, поддерживая. Его ладони скользнули вверх по бокам Чимина, ощутив, как под кожей дёрнулись мышцы. Он провёл пальцами по рёбрам — лёгкое, почти щекочущее движение, от которого Чимин всхлипнул и чуть прогнулся. — Аа… х-хх… — сорвалось с него, когда Юнги наклонился и коснулся губами его груди. Он медленно провёл языком по коже, обвёл сосок и, не торопясь, прикусил его. — Аааа! — тело Чимина вздрогнуло, он судорожно втянул воздух, выгнулся сильнее. Его пальцы сжали плечи Юнги, и он замер в этом движении, будто стремился раствориться в ощущениях. Мокрые звуки их тел, глухие толчки, стоны и дыхание заполнили комнату. — Хаа… м-м… Юнги… чёрт… — Чимин прикусил губу, тяжело оседая снова, медленно скользя по всей длине. Его лицо было раскрасневшимся, грудь вздымалась часто, пот капал со лба, стекая по подбородку. Юнги продолжал ласкать его руками — по спине, по бёдрам, поглаживая напряжённые мышцы, будто придавая им силы. Он чувствовал, как Чимин стягивается вокруг него с каждым движением, как внутри становится ещё теплее, туже. — Быстрее… пожалуйста… — прохрипел Чимин, запрокинув голову, открыв губы, из которых вырвался прерывистый, полный нужды звук. — Ааа… Юнги… ммм… прошу тебя… Юнги почти зарычал в ответ — низко, хрипло, по-звериному. Он провёл руками вниз, к ягодицам, сжал их, и резко подался вверх, встречая Чимина в толчке. — Аааххх…! — тот вскрикнул, выгибаясь, дрожа, задыхаясь от резкой, пронзающей волны удовольствия. Теперь он двигался в ответ — не просто покачивался, а оседал с полной отдачей, с каждым разом глубже, увереннее, с рвущимися стонами: — Ха… хаа… мм… да… ещё… Юнги…! И Юнги дал ему это. Дал всё. Углубляясь снова и снова, крепко держа, ведя ввысь, в напряжённое, пульсирующее небо, где не было ни времени, ни тела — только жар, трепет и слипающиеся от пота поцелуи. Юнги ускорился. Его движения стали яростными, будто он наконец позволил себе сорваться с цепи. Он вбивался глубоко, резко, с напором, который уже не контролировал, и Чимин тотчас подстроился — бёдра двигались навстречу, подмахивали с той же отчаянной жаждой, придавая их слиянию мощный, плотный ритм. Влажные хлопки их тел сливались с стонами, которые вырывались всё чаще, всё громче. — Аа… а-хх… ммм… — Чимин задыхался, губы тряслись от напряжения, лицо покраснело, ресницы дрожали, склеенные потом. Он отбросил голову назад, и Юнги тут же наклонился, схватил его за шею и резко потянул к себе, вдавив губы в губы. Поцелуй был диким — мокрым, с рывками, языки сталкивались жадно, как будто они пытались проглотить друг друга, раствориться в этом безумии. Чимин вскрикнул в его рот, когда Юнги толкнулся особенно резко — звук сорвался с хрипом, низко, почти жалобно: — Ха… ааа…! Его руки соскользнули с постели — мышцы не держали. Он осел всем телом, грудью прижался к Юнги, обхватив его руками, прижавшись лицом к шее. Его дыхание стало обжигающим — горячим, частым, почти судорожным. С каждым новым толчком он стонал всё ниже, глубже, прямо у самого уха Юнги, будто втирая эти звуки в его кожу. — Юнги… Юнги… мм… пожалуйста… — хрипло, дрожащим шёпотом, он повторял его имя, как заклинание. И Юнги больше не мог держаться. Эти стоны, это тело, эти безумные, рвущиеся движения — всё доводило его до грани. Он сжал бёдра Чимина так, что ногти чуть не врезались в кожу, и подался вверх, мощно, резко, входя до конца. Чимин вскрикнул, почти плача от нарастающего наслаждения. Его бёдра дрожали, руки сжались на плечах Юнги, зубы вцепились в его кожу — неосознанно, просто чтобы не закричать слишком громко. — Мм… аааа…! Хх… ч-чёрт…! Их тела бились в унисон. Каждое движение — мощное, сметающее, рваное. Постель ходила ходуном под ними, пропитанная потом, лубрикантом, запахами течки и желания. Чимин больше не понимал, где он. Он был только телом. Теплом. Пульсом, бьющимся где-то в животе. Он стонал без пауз, хрипло, грудным голосом, захлёбываясь в каждом вдохе. Его живот сокращался, мышцы внизу напряглись до боли — и затем, будто пружина, он сорвался: — Аа… ааах…! Юнги…! Он выгнулся, застыл, с хриплым стоном кончая, весь сжавшись, зацепившись пальцами за плечи, вцепившись лбом в его шею. Всё его тело сотрясло — от бёдер до губ — и горячая волна прокатилась сквозь него, вырывая стон и слёзы облегчения. Юнги не смог сдержаться ни секунды дольше. Его голос сорвался в рык — хриплый, низкий, плотный, будто выдранный изнутри. Он вбился до конца, до предела, напрягая всё тело, и замер — с рывком, с дрожью, с выбросом, который пронёсся волной от копчика до макушки. Он сжал Чимина в объятии, как будто боялся выпустить, выдохнул тяжело, почти с надрывом: — Чимин… аа… Несколько секунд — только тишина, только биение сердец, липкий жар и дрожащие тела, переплетённые в одно. Чимин всё ещё прижимался к нему, уткнувшись в шею, изредка подрагивая от остаточных толчков и лёгких послевкусий, будто внутри ещё горело эхо того, что только что произошло. Юнги лежал неподвижно, чувствуя, как горячее, влажное тело Чимина медленно приходит в себя. Его грудь всё ещё дрожала от неровного дыхания, плечи едва заметно подрагивали, а пальцы, сжимающие простыню, постепенно разжимались. Юнги ощущал, как из-под него уходит напряжение, как омега в его объятиях наконец-то начинает таять, будто растопленный воском свет. Он провёл рукой по влажной спине Чимина, ощущая, как подушечки его пальцев скользят по тонкой плёнке пота, смешанной с остатками желания. Сердце Чимина билось под кожей, чуть утихая, и Юнги мягко, почти не дыша, начал медленно извлекать свой член из его тела, не желая причинить ни боли, ни дискомфорта. Лёгкое всхлипывание и слабый вздох — последнее эхо страсти. Он снял презерватив, завязал его аккуратным узлом и, не глядя, бросил в мусорку у двери, не отрывая взгляда от лица Чимина. Свет за окном был ещё блеклым, сине-серым — предрассветным. Юнги медленно поднялся с постели, ощущая, как прохладный воздух коснулся горячей кожи, как ткань простыни прилипла к телу в тех местах, где раньше лежал Чимин. Он прошёл к окну, в каждый шаг вплеталась лёгкая тяжесть усталости — сладкой, телесной. Шторы зашуршали под рукой, и комната снова погрузилась в мягкий, бархатный полумрак. Воздух был густой, вязкий, насыщенный ароматом их тел, потом, феромонами и чем-то ещё — чем-то интимным, глубоко личным. Он вернулся к кровати и сел рядом, на край, опустив ладонь на матрас. Чимин лежал, свернувшись в плотный клубок, сжав в пальцах край простыни — будто та могла защитить его от всего мира. Его щёки порозовели, губы были чуть припухшими, влажными, ресницы подрагивали, словно он всё ещё был где-то в полудреме, на границе между покоем и уязвимостью. — Как ты, цветочек?.. — Юнги наклонился ближе, его пальцы мягко зарылись в растрёпанные волосы, провели по коже головы, чуть почесали затылок. Чимин приоткрыл глаза, тяжёлые, затуманенные, и едва слышно выдохнул: — Хорошо… Устал… но внутри… спокойно. Юнги не ответил сразу. Он просто лёг рядом, прижав Чимина к себе, так, чтобы тот полностью уместился в его объятиях. Пальцы омеги тут же обвили его за талию, нос уткнулся в тёплую кожу груди. Он вдыхал запах Юнги жадно, как утопающий — воздух. — Это у тебя всегда такая течка?.. — спросил Юнги, чуть улыбаясь, скользя рукой по его спине — лениво, но с вниманием к каждой косточке, к каждой дрожи под пальцами. Чимин чуть улыбнулся, уголками губ, не открывая глаз: — Нет… такая чувствительная — впервые за 34 года… Юнги приподнял брови, его пальцы прошлись по линии плеча, затем опустились ниже, по изгибу руки, задержались у локтя, будто пытались на ощупь выучить его заново. Прикосновение вызвало лёгкую дрожь у Чимина. — А течка у тебя с рождения? — поддразнил он, прижимаясь щекой к его виску, щекоча дыханием. Чимин тихо рассмеялся, немного сипло, хрипло, отдохнувше: — Нет… я не это имел в виду. — Со скольки лет? — Юнги провёл носом по его щеке, задержался у уха. — С двенадцати… — пробормотал Чимин, и тут же немного сжался, спрятав лицо в шею Юнги, будто защищаясь от воспоминания. Юнги обнял его крепче, пальцы скользнули вниз по позвоночнику, мягко массируя, будто стараясь разогнать застарелый страх из его мышц. — Было страшно? — спросил он уже серьёзно, убрав волосы с лба Чимина и целуя в висок. Чимин кивнул, дыхание сбилось. — Очень… особенно в школе. Я не знал, что происходит. Всё началось внезапно. Жар, головокружение… А все смотрели, смеялись… даже учителя. Я убежал. Просто сбежал с урока. — В течке… один? — Юнги чувствовал, как что-то сжалось в груди, холодно и болезненно. — Да. А медпункт… там был медбрат. Он… он не помог бы. Он только хуже сделал бы. Он… трогал некоторых, когда думал, что никто не видит. Юнги замер, пальцы на секунду остановились. Его лицо потемнело. Гнев прошёл по нему волной — тяжёлой, холодной. Но он не дал ей прорваться. Вместо этого он накрыл тело Чимина собой, всем своим теплом, дыханием, рукой, закрывая его, как можно надёжнее. — Ты был ребёнком… и тебе никто не помог… — выдохнул он, дрожа от напряжения. — Поэтому… — Чимин сжал его чуть крепче, пряча лицо, — я и не развожусь. Я жду. Хочу, чтобы Ха Джун окончил школу спокойно. Я не позволю, чтобы он пережил хоть часть из того, что было у меня. Он замолчал и, чуть сжав простыню, добавил: — Прости, что не развёлся ещё… Юнги стиснул зубы, но не стал говорить лишнего. Он только взял Чимина за подбородок, приподнял его лицо и заглянул в глаза. Те были мокрыми от слёз, блестели, но не дрожали. В них была боль — и твёрдость. — Я ждал семь месяцев, — прошептал он. — Пять подожду. Но, пожалуйста, не исчезай. Не отдаляйся. Чимин не ответил. Он только прижался ближе, зарываясь лицом в его шею, в кожу, в биение сердца. И Юнги укрыл его собой — всем телом, всем сердцем. Его ладонь скользила по спине, успокаивающе, по кругу, пока напряжение наконец не начало спадать. Чимин глубоко выдохнул, сжал ладонью Юнги, как будто боялся, что его унесёт снова — в прошлое, в страх, в одиночество. Но Юнги был рядом. Был настоящим. Тёплым. Твёрдым. Его. Дыша в унисон, укутанные тёплым пледом и друг другом, они лежали в тишине, пока не пришёл сон — крепкий, чистый, будто новая глава. Проснулся Чимин первым. Мягкий, приглушённый свет утреннего солнца пробивался сквозь щель между шторами, касаясь его кожи тёплыми, почти невесомыми пальцами. Он на мгновение задержал дыхание, прислушиваясь — рядом, в постели, Юнги спал, крепко прижавшись, его рука обвивала талию Чимина, а дыхание ровно касалось грудной клетки. Щека Чимина лежала на груди альфы, и он ощущал каждой клеткой, как под кожей глухо и ритмично стучит сердце. Это биение убаюкивало, согревало, наполняло ощущением безопасности и полноты. Было удивительно спокойно — особенно после всего, что было. И удивительно приятно — его тело всё ещё помнило Юнги, от глубин таза до самых кончиков пальцев. Он осторожно, по миллиметру, выскользнул из объятий, не разбудив Юнги, чувствуя, как прохладный воздух коснулся разгорячённой кожи. Простыня холодила бёдра, мышцы отозвались лёгкой, приятной тягой, будто тело ещё не отпустило ночь. Обернувшись, он ещё раз посмотрел на Юнги — тот лежал, распластавшись на подушке, волосы взъерошены, губы приоткрыты. Чимин поймал себя на том, что хочет вернуться, лечь рядом, снова прижаться. Но не стал. Он оделся, ощущая, как прохладная ткань приятно скользит по коже, поправил волосы, и, пройдя на цыпочках по деревянному полу, вышел на улицу. Воздух ударил в лицо свежестью и лёгким ароматом хвои и росы. Было прохладно, но не холодно — тело будто очищалось от плотности ночи, наполняясь новым дыханием. Он медленно пошёл по тропинке к озеру. Каждое движение было чуть вялым, ленивым, как после хорошего массажа. Где-то в теле ещё теплился отголосок жара, но уже не пульсирующий — тихий, как воспоминание. Вчерашнее вино немного отдавалось во рту кислинкой, но он помнил, что почти не пил — бутылку почти всю осушил Тэхён. Возле беседки, сгорбившись на диване, сидел сам Тэхён. Его волосы были растрёпаны, один глаз прикрыт льдом в платке, а другой — мрачно смотрел в экран телефона. — Ну как, Тэхён? Живой? — Чимин усмехнулся и, сев рядом, поджал ноги, уткнувшись подбородком в колени. — Не надо издеваться, — простонал Тэхён, не убирая ледяной компресс. — Суп Чонгука ждёшь? — Если мой муж не появится с едой в ближайшие пять минут, я сожру суп прямо из кастрюли, — буркнул тот, морщась. — Так плохо? — Я больше никогда не буду пить вино рядом с тобой. Ты спаиваешь, — простонал он, бросив на Чимина страдальческий взгляд. Они немного помолчали, слушая, как рядом с озером щебечут птицы, как ветер гладит листья, и как мир медленно просыпается. Затем Тэхён шумно втянул воздух носом, нахмурился и сказал тише: — У тебя феромоны… вы с Юнги?.. Чимин не сразу ответил, потом кивнул: — Помню всё. Вчера — всё помню. — А он знает, что первый день ты не помнил? — Я сказал ему. Тэхён облегчённо выдохнул, убрав лёд и потирая висок: — Значит, поговорили. Это хорошо. Ты выглядишь… мягче. Спокойнее. Чимин улыбнулся, опуская взгляд в воду — гладь озера играла солнечными бликами, отражая небо и их лица в лёгком дрожании. Он молчал какое-то время, потом сдвинулся ближе, немного поёжился. — У тебя когда-нибудь была течка… слишком чувствительная? Ну, прям… не просто эмоциональная, а телом, кожей, — он замялся, опустив глаза. — Как будто всё под кожей горит, и даже взгляд на себя ощущаешь. Тэхён посмотрел на него с неожиданной теплотой, отставив в сторону чашку с уже остывшим чаем. — С Чонгуком пару раз. Ну… как пару. Раз пятнадцать за восемь лет, — сказал он спокойно, потянув плечом. Чимин медленно кивнул, и по выражению его лица стало ясно — он надеялся, что у Тэхёна всё было по-другому. Что это у него что-то не так. Но услышал противоположное — и будто растерялся. Тэхён чуть подался вперёд, тише: — Оно приходит не сразу. Иногда годами течки будто стерильные — всё по расписанию, как по часам. А потом… случается одна — и срывает крышу. Не от тела, от чувства. От близости, которая наконец совпала с тобой. Тебе легче стало? Или чувствительность всё ещё не ушла? Чимин прикрыл глаза и тихо сказал: — Уже всё прошло. Тело успокоилось. Просто… никогда такого не было. Даже с Бонги. Тэхён вскинул брови: — Ни разу? За тринадцать лет брака? Чимин пожал плечами. Его пальцы сжались в коленях, как будто он пытался согреть сам себя. — Не было… И я даже не знал, что может быть вот так. Тэхён долго смотрел на него, потом тяжело выдохнул и с неожиданной жёсткостью произнёс: — Через пять месяцев развод. Никаких отмазок. Слышишь? Чимин молчал. Лишь сглотнул и выдохнул — глухо, как будто из груди вырывался камень: — Я сам. Я больше не выдержу. Ни его… ни его любовника. В этот момент в беседку вошёл Чонгук. Его шаги были уверенными, но лёгкими, и от него ощутимо тянуло теплом кухни — паром, специями, чем-то домашним, бодрящим. В одной руке он держал тарелку с горячим супом, от которого поднимался ароматный пар, а во второй — ложку и пару тостов. — Та-даам, — сказал он, переступая порог. — Пришёл спасать двоих уставших омег от последствий весёлого вечера. Тэхён приподнял голову с ледяного платка, посмотрел на мужа с лёгкой укоризной, но без настоящей злости: — Почему так долго?.. Чонгук фыркнул, закатил глаза и начал неспешно раскладывать всё на деревянный столик. Запах супа быстро наполнил воздух — что-то с чесноком, имбирём и лапшой, горячее, насыщенное. — То есть… — начал он, разложив ложки. — Украл вино, выпил всё до капли, без закуски, как герой. А виноват снова я? Альфа, как всегда, крайний. Тэхён чуть хмыкнул, губы его дрогнули в слабой улыбке. Он не стал спорить. Поднял тарелку, вдохнул аромат, и даже глаза прикрыл от удовольствия: — Спасибо… за суп. Спасительный. — Всегда пожалуйста, — отозвался Чонгук с лёгкой усмешкой. — Особенно после того, как мой муж напивается ночью, а утром притворяется, что страдает. Тэхён скривился, но в его лице появилось что-то живое, домашнее. Эта привычная перепалка, словно плед, накрыла их обоих и немного приглушила утреннюю уязвимость. Чимин молчал. Он просто сидел рядом, наблюдая за ними. На его лице было выражение, в котором смешались лёгкая зависть и благодарность. Где-то в груди приятно кольнуло — оттого, как нежно они спорят, как невзначай касаются друг друга плечами, как из глаз читается простая, но сильная привязанность. Ему было тепло рядом с ними — и немного одиноко. И вдруг… Телефон завибрировал в кармане. Он вздрогнул, выныривая из мыслей. Достав трубку, увидел имя, и сердце сразу отозвалось — Ха Джун. — Привет, зайчик. — Папа! — донёсся в ответ в трубке радостный, чуть взволнованный голос. — Всё хорошо? У тебя там всё хорошо? От этих слов Чимина будто накрыло волной. Где-то в груди что-то защемило, потеплело, расплылось. Он закрыл глаза и медленно вдохнул, прижимая ладонь к солнечному сплетению, будто хотел физически удержать это чувство внутри. — Всё просто великолепно, — мягко проговорил он, голосом, полным любви. — Я отдыхаю, ем, гуляю. Со мной всё хорошо. — Фух… — выдохнул Ха Джун. В трубке послышался лёгкий смех и какой-то шорох — будто тот ворочался, сидя на кровати. — А то я переживал. Ты же не писал почти весь день… — Прости, — виновато усмехнулся Чимин, облокотившись плечом на тёплую деревянную колонну беседки. Под щекой — шершавость дерева. Под пальцами — вибрация телефона, слегка дрожащего в руке. — Просто… действительно отдыхал. — Мы с ребятами ничего не сломали, честно, — начал тараторить Ха Джун. — Только фильмы смотрели и играли. А ещё… эээ… мы вчера медаль выиграли! — Правда? — Чимин оживился, выпрямившись, как будто сидел на награждении. — Молодец! Я тобой горжусь. А вы… как там питаетесь? Повисла тишина. Слишком долгая для простого ответа. — Ну… — замялся сын. — Такая погода хорошая… гуляли, короче. Вон, в лес сходили. Там птички… — Ага, — протянул Чимин, прикусывая губу, но не удержался — улыбнулся. — Мы вот с Тэхёном вчера грибы собирали. — Что?! Круто! А ты их домой привезёшь? — Если Юнги скажет, что они не ядовитые, — засмеялся Чимин. — А то не хочу отравить своего сына. — Паааап… — простонал Ха Джун с таким отчаянием, что Чимин снова засмеялся, уже тише. — Мне четырнадцать! Я не малыш… — Конечно, конечно, — проговорил он, а в уголках глаз защипало от слишком яркой, хрупкой нежности. Сердце вдруг стало тяжёлым, но тёплым — как чашка с супом в холодное утро. — А Юнги как? — спросил Ха Джун после паузы. — Он с тобой? — Альфа ещё спит, — ответил Чимин тихо, чувствуя, как по телу пробегает тёплая дрожь. Он сделал паузу, и, немного подумав, добавил: — Ха Джун, может, ты сегодня поешь хотя бы рис? Ну хоть немного. Это уже третий день без нормальной еды… Снова тишина. А потом, тихо-тихо, едва слышно: — Люблю тебя, папа. И звонок оборвался. Чимин медленно опустил телефон и посмотрел на воду, где отражение дрожало от лёгкого ветра. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как прохладный воздух входит в грудь, очищает, собирает в целое. — Я тебя тоже, малыш… Очень, — прошептал он в пустоту, а потом поднёс телефон к груди и прижал, как будто мог передать тепло обратно — через стекло, сквозь расстояние. Сзади продолжали спорить Чонгук и Тэхён — и в этом шуме было что-то родное. Он снова прикрыл глаза, чувствуя на губах вкус гриба, который вчера сам срезал с мха, запах хвои и тепло, что осталось на подушке от Юнги. Когда Ха Джун закончил говорить по телефону, он не удержался от лёгкой улыбки. Ну и что, что он не ел рис? Чипсы тоже вполне ничего — особенно когда ты всё уже решил. Он поднялся с дивана и направился в комнату Чимина. Паспорт. Ему нужен паспорт папы, чтобы подать на развод. Может, в школе его и будут дразнить, но разве это важно? Он не сильно и боялся возможного буллинга — скорее всего, просто посмеются и забудут. А вот папа… Папа не может себе позволить рисковать. Папа очень любит его. Слишком сильно. Но теперь у папы есть Юнги. И Юнги при деньгах. У них будет новая семья — без Бонги. Ха Джун аккуратно открыл шкаф, проверил ящик в тумбочке. Нашёл. Паспорт Чимина. Немного задержал на нём взгляд, как будто чувствовал вес этого действия. Потом быстро спрятал документ в карман и вышел из комнаты. Теперь — кабинет Бонги. Туда он редко заходил: воздух там стоял какой-то холодный, тяжёлый, как будто пахнуло злобой и недосказанностью. Но сейчас ему было всё равно. Он вошёл и закрыл за собой дверь. Начал перерывать полки, аккуратно выдвигал ящики. Фото. Надо сфотографировать, как всё лежало. Щёлк. Щёлк. Теперь можно копаться. Документов было много. Каких-то справок, договоров, писем. Но он не сдавался. Через десять минут Ха Джун нашёл то, что искал — свидетельство о браке. И копию паспорта Бонги. Чёткая, с печатями, с серийным номером. Он уже знал, что оригинал Бонги возил с собой — тот был сейчас за границей, и документ точно был у него в багаже. Но может, копии будет достаточно… Он уже хотел выйти, как услышал щёлк — входная дверь. Ха Джуна будто током ударило. Он замер. Этот мусор вернулся?! — сердце застучало. Он должен был быть в Европе ещё как минимум четыре дня — со своим мерзким любовником! Мгновенно прервал дыхание и почти беззвучно кинулся обратно к полкам. Сравнивал всё с фотографиями. Один за другим вернул документы, как лежали. Щёлкнул дверцей шкафа. Стер с ручек отпечатки рукавом. Быстро, почти на цыпочках, он выскользнул в коридор и направился в свою комнату. Закрыл дверь. Запер. Сунул документы под одеяло. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Сделал глубокий вдох, выдох. Включил компьютер. Запустил игру. На экране побежали цвета, звуки. Всё стало как обычно. Нормально. Привычно. Пожалуйста… пусть копии хватит… — мысленно прошептал Ха Джун, откидываясь в кресле. Но знал точно: он сделает всё, чтобы папа больше никогда не плакал. Ха Джун сидел за компьютером, почти полностью погрузившись в игру. Он всё ещё чувствовал, как стучит сердце — и не от виртуальной перестрелки, а от того, что только что произошло. Документы были спрятаны, дверь заперта, звук — включён. Всё под контролем. И вдруг — щёлк. Дверь распахнулась без стука, дерзко и без предупреждения. Ха Джун резко дернулся, мышцы напряглись, словно кто-то ударил током. Он сжал мышь до боли, ногти вонзились в пластик — попытка вырваться из ловушки собственного страха и злости. Даже папа всегда стучит! Даже папа! А тут — просто ворвался. В дверях стоял Юнхо. Сияющий от самодовольства, гордо улыбаясь, в лёгком свитере, который он резко стянул, обнажая округлившийся живот. — Почему молчишь? — нахмурился он, будто ожидая оваций. — У меня же для тебя новость. Ты станешь старшим братиком — я беременен. Ха Джун уставился в экран, не отрывая взгляда, будто его тело отказалось принимать реальность. Голова пульсировала, виски стучали бешено — внутри всё горело ледяным пламенем. — Ты должен радоваться, — шагнул Юнхо ближе, голос стал резче, настойчивее. — Это подарок всей семье! Ты не будешь один! Ха Джун медленно снял наушники, глаза остались холодными, но внутри буря швыряла волны ярости и отчаяния. Дыхание участилось, грудь сдавливало, сердце колотилось безумно, заставляя тело трястись. — Почему молчишь?! — внезапно сорвался Юнхо, крик прорвался, как вспышка молнии. — Ты должен радоваться, а не сидеть как… как… Он схватил с полки пару статуэток и с яростью бросил их о пол. Глухие удары разнеслись эхом по комнате, осколки разлетелись под ногами. Ха Джун вскочил с кресла, тело напряжено, дыхание прерывистое, кожа покрылась мурашками от ярости. Он был готов к ударить, но остановился — он не такой, как Бонги. На омегу он никогда не поднимет руку. Никогда. Подойдя ближе, стиснул зубы так сильно, что почувствовал боль в челюсти, и тихо, но твёрдо сказал: — Выметайся. Это моя комната. Ты не имел права трогать то, что мне подарил папа. Юнхо разрывался между гневом и растерянностью, голос сорвался в истерический вопль: — Почему всё о нём?! Он — никто! Скоро я буду твоим папой! Ха Джун усмехнулся, но это была не улыбка, а холодный укол: — Тебе двадцать пять, мне — четырнадцать. Одиннадцать лет разницы. Ты не мой папа. И никогда им не будешь. А когда родишь — этот ребёнок тоже не будет моим родственником, хоть от Бонги. Всё. Точка. Он сделал шаг вперёд, наклонился чуть ближе, и в голосе прозвучал яд: — Знаешь, ты даже молодец. Такой мусор, как Бонги, заслуживает, чтобы от него залетела истеричная омега, которая влезла в чужую семью, пока там рос ребёнок. Юнхо побледнел, глаза наполнились слезами, дыхание сбилось, как будто у него выбили почву из-под ног. — Ты… ты… — шептал, всхлипывая, и выбежал, оставляя после себя резкий запах слёз и отчаяния. Издалека раздавался голос: — Бооонги-и! Ха Джун ужасен! Этот Чимин — ужасный родитель! Ничему его не научил! Ха Джун не спеша подошёл к двери и с размаху захлопнул её, словно рубанул всей этой боли и яду путь внутрь себя. Затем подошёл к окну, распахнул его настежь. Сразу же ударил в лицо приторно-сладкий, тяжелый запах феромонов. Он поморщился, глубоко вдохнул свежий воздух и выдохнул с тихим отвращением: — Противный запах… — тихо произнёс он, чувствуя, как холодок по коже постепенно уносит напряжение. В дверь не постучали — в неё врезались. Дерево задрожало в косяках, и через мгновение в комнату ворвался Бонги. Его лицо перекосило от злости: скула подёргивалась, губы были сжаты в тонкую линию, глаза горели бешенством. — Какого чёрта ты устроил, Ха Джун?! — проревел он, будто ударил этим криком по воздуху. — Как ты посмел нагрубить Юнхо?! Это Чимин тебя так «воспитывает»? Не научил быть вежливым?! Ха Джун медленно повернулся в кресле, хрустнув суставами шеи. Его глаза были ледяными. Лицо — каменным. — Я не обязан быть вежливым с этим омегой, — сказал он спокойно, почти безжизненно. — Он мне никто. И звать его никак. Шлюх… Он резко замолчал, сжал кулаки так, что побелели костяшки. Не потому что стыдно. Потому что в нём бурлило слишком много: ярость, боль, презрение — и всё это нельзя было дать себе выдохнуть. Ещё нет. Ещё рано. Бонги шагнул вперёд, грудь ходила ходуном от тяжёлого, рваного дыхания. — Этот омега носит твоего брата или сестру! Он — семья! — Нет, не носит. И не семья, — Ха Джун вскинул взгляд, в голосе — сталь, в теле — сжатая пружина. — Я не признаю этого ребёнка. И никогда не признаю. Даже если ты меня заставишь. Даже если запечатаешь на бумаге — он мне никто. — Ты совсем распоясался! — рявкнул Бонги и одним шагом оказался у компьютера. Щёлк — он вырубил питание, будто рубанул топором. — Заберу! Без компьютера посидишь. Может, в реальный мир вернёшься! Ха Джун взлетел с кресла, как натянутый тетивой снаряд. Воздух между ними заискрился. — Только попробуй. — Голос у него дрожал не от страха, а от того, как ярость рвала его изнутри. — Посмотри, что будет. Попробуй. Они стояли друг напротив друга. Почти одного роста. Один — взрослый, с кулаками и тяжелым дыханием. Другой — подросток, с пламенем в груди и прикусом крови на языке. Ха Джун дрогнул подбородком, указал рукой: — Выметайся. Это моя комната. Мои вещи. Мои подарки. Ты здесь никто. И Юнхо — никогда не будет для меня уважением. Ни сейчас. Ни через год. Ни после родов. Потому что он влез. В чужую семью. И разрушил всё. Бонги сжал кулаки — суставы затрещали, как будто он сдерживал желание ударить. Глаза налились кровью. — Где Чимин?! — выдохнул он с пеной в голосе. — Где он сейчас, а?! Ха Джун на долю секунды замер, словно сердце споткнулось в груди. Он не мог сказать, где папа. Что он сейчас с Юнги в загородном доме. — В больнице, — выдохнул он ровно. — Ему гипс снимают. Ты ведь даже не в курсе, да? Что он неделями был с травмой. Так ты «заботишься»? Бонги щурился, пытался прочитать ложь. Но всё, что видел — стену. — И вообще, — Ха Джун скрестил руки на груди, сдерживая дрожь в локтях, — что ты здесь делаешь? У вас отпуск. Европа. Зачем приперся раньше? — Я решил вернуться, — огрызнулся Бонги. — Отдохнули. Мне что, нельзя дома побыть? Со своим омегой, между прочим. — Своим? — Ха Джун рассмеялся. Резко, зло, в нос. — Только вот Юнхо не твой омега. Пока ты в браке с Чимином, ты никому не принадлежишь, кроме него. Когда разведётесь — тогда, может быть. Но пока — заткнись и не позорься. Бонги побагровел. — Не лезь. Это дела взрослых. Мы с Чимином в браке, и точка! Он сделал шаг к двери. — А Юнхо знает, что ты не собираешься уходить от Чимина? Или он думает, что ты бросишь папу и станешь ухаживать за домохозяином с пузом? Пойду расскажу ему. Прямо сейчас. Посмотрим, как он отреагирует. Интересно, захлебнётся соплями или будет просто рыдать? — НЕ СМЕЙ! — взорвался Бонги, как порох.— Чимина надо проучить. Он не умеет детей воспитывать! Посмотри, что из тебя вышло! Ха Джун остановился. Повернулся медленно, глядя прямо в лицо. — Ты только попробуй тронуть папу, — сказал он очень спокойно. — И я тебя разорву. Не забывай, я тоже альфа. Дверь распахнулась с такой силой, что воздух в коридоре вздрогнул. Бонги вышел, будто швыряя своё раздражение на стены, и с грохотом захлопнул за собой дверь. Гулкий хлопок прокатился по квартире, оставляя после себя напряжённую тишину. Ха Джун, взяв телефон с дивана. Он сразу склонился над экраном, пальцы лихорадочно заплясали по клавиатуре. «Пап! Эта мразь. Он вернулся. Раньше! Возвращайся сейчас!» Сообщение отправлено, синяя галочка мелькнула почти сразу. Ха Джун замер, прикусывая губу, и снова взглянул в сторону двери.