Любовник папы лучше, чем родной отец

Чимин сидел в беседке, крепко сжав в руках тёплую керамическую чашку. Аромат травяного чая мягко поднимался в воздухе, смешиваясь с запахом леса — влажной земли, хвои. Лёгкий ветерок касался щёк, тёплый, почти ласковый. Где-то рядом Тэхён хмыкнул над репликой Чонгука, Юнги чуть подтянулся, укрываясь от порыва ветра, и в этот момент всё было… спокойно. Надёжно. Тихо. До тех пор, пока телефон не завибрировал в кармане, разорвав реальность пополам. Чимин резко дёрнулся, чуть не расплескав чай. Он нащупал телефон, глянул на экран — короткое сообщение от сына. «Пап! Эта мразь. Он вернулся. Раньше! Возвращайся сейчас!» Сердце в груди сорвалось вниз, будто провалилось сквозь плиты пола. Тепло чая в ладонях мгновенно исчезло, оставив после себя липкий холод. Кончики пальцев похолодели, в ушах зашумело. Всё тело напряжённо собралось в одну точку — как перед бегом, как перед падением. Бонги вернулся. Преждевременно. Чимин уже представлял, как его ключ вставляется в замок, как его голос гремит по коридору. Если он увидит хоть малейший след течки — запах, чужой след — всё. Тридцать минут. Только тридцать минут, чтобы успеть, пока всё не рухнуло. Пальцы дрожали, когда он стал быстро печатать ответ: «Что ты сказал отцу, когда он спросил, где я?» Ответ пришёл почти сразу, как будто Ха Джун сидел с телефоном в руке, ждал, напряжённый, тоже на взводе: «Сказал, что ты в больнице. Гипс снимаешь.» Нервы чуть отпустило, Чимин выдохнул, хоть дыхание всё ещё рвалось сбивчиво и горячо. «Ты у меня очень умный.» «Я знаю.» Уголки губ дрогнули. Даже в такой момент — он всё равно его сын. Его свет. Чимин медленно опустил чашку на стол. В пальцах до сих пор чувствовался жар фарфора, но внутри было только ледяное напряжение. Он повернулся к Юнги. Альфа уже смотрел на него — внимательно, с полной концентрацией и тревогой, мгновенно считав всё без слов. — Мне нужно ехать домой. Срочно, — выговорил Чимин, голос чуть охрип от резкого скачка эмоций. Юнги ничего не спросил. Только коротко кивнул. Всё уже было понятно. Чимин встал, чувствуя, как напряглись мышцы ног, как колени дрожат от внезапного скачка адреналина. Подошёл к Тэхёну и обнял его резко, но крепко, всем телом — будто пытаясь на секунду зацепиться за спокойствие. Тэхён дёрнулся, напрягся, потом ответил на объятие — одной рукой, но с силой. — Я должен идти, — выдохнул Чимин, почти в губы друга. — Что случилось? — тревога прозвучала в голосе Тэхёна сразу. — Бонги вернулся, — тихо, почти беззвучно. — Напишешь, когда доберёшься? — уже шёпотом. — Обязательно, — кивнул Чимин. — Обязательно. Он обернулся, собрал со стола телефон — чуть не забыл его. Юнги уже стоял рядом, протягивая устройство. Их пальцы соприкоснулись — мимолётное касание, но в нём было столько молчаливой поддержки, что Чимин почувствовал: он дышит чуть ровнее. Они сели в машину. Юнги — первым, за руль. Чимин — рядом, резко захлопнул дверь и пристегнулся. Юнги без слов завёл мотор, и колёса с шорохом рванулись по гравию. Ветви деревьев мелькали мимо окна, превращаясь в смазанное зелёное пятно. Скорость. Тишина в салоне. И только гул шоссе становился громче. Чимин сидел, прижавшись к сиденью, руки сжаты в колени. Грудная клетка пульсировала от страха. Мысли бились, как мотыльки в банке: Если он поймёт… если найдёт следы… если догадается о Юнги… Развод тайно уже не выйдет. Суд. Скандал. Опека. Потеря сына. Он повернулся — взглянул на профиль Юнги. Тот держал руль крепко, взгляд — только на дорогу, челюсть напряжена. — Всё будет нормально, — сказал он вдруг, спокойно, ровно, но с уверенностью, как будто чувствовал каждую его мысль. Чимин чуть кивнул. Но внутри, под рёбрами, внизу живота — холодная воронка страха не отпускала. Всё тело будто превратилось в одну натянутую жилу. Он сжал кулак на колене. Просто доехать. Просто войти в дом. Просто сделать так, чтобы никто не понял. А потом — ждать. Пять месяцев. Юнги оставил машину Чимина недалеко от подъезда — достаточно близко, чтобы идти пешком, но не слишком, чтобы привлечь лишнее внимание. Ветерок играл с распахнутыми окнами, забирая запахи наружу. Чимин не поцеловал Юнги на прощание, боялся — не закрепится ли на нём этот запах, эта невидимая нить, которая может выдать всю правду. Сердце билось ровно, почти спокойно — как будто он уже собрался с силами принять грядущий шторм. Он медленно шагал по тропинке, вдыхая прохладу, чувствуя, как каждое движение возвращает к реальности. Дом близко. Уже почти тихо. Он почти готов войти. Дверь в квартиру распахнулась, и сразу запахи — густые, противные — ударили в нос. Внутри стояли они — Юнхо и Бонги. Их феромоны смешались в неприятный, давящий коктейль. — Где ты носился целый час?! — с раздражением прогремел Бонги, даже не скрывая гнева. — Ты где был? Чимин, сжав губы, не поднимая голоса, спокойно ответил: — В больнице гипс снимал с ноги. Что-то не нравится? Взгляд Бонги жёстко впился в него, но он сдержался — ведь при Юнхо не хотел показывать раздражение или хватать Чимина за руки. Чимин тяжело вздохнул, едва заметно устало. Не обращая внимания на напряжённость, он направился к ванной, захлопнул дверь. Холодная плитка под ногами — как контраст к разгорячённой голове. В душе вода медленно лилась, смывая усталость, но мысли не утихали. Он бросил вещи в стирку — одежда промокла свежестью, но едва уловимый запах Юнги, словно тонкая вуаль, всё ещё остался на ткани. Сердце ёкнуло. Сейчас муж, разозлённый и сосредоточенный на другом, не заметил, но если этот запах развеется и доберётся до Бонги — последствия будут очень плохими. Душ смыл внешнее, но внутри всё равно ощущалась тяжесть. Чимин вышел, капли воды блестели на коже, словно слёзы, которые он не позволял себе пролить. В гостиной всё ещё оставались Бонги и Юнхо, их присутствие было ощутимо — словно нависающая туча из резких, давящих феромонов. Чимин тихо прошёл в свою комнату, закрыл дверь за собой, сел на край кровати и достал телефон. На экране — сообщение от Юнги: «Цветочек, всё ли хорошо?» Он быстро набрал ответ, пальцы слегка дрожали: «Отлично.» Через минуту появился новый вопрос: «Бонги не заметил?» Чимин улыбнулся, сдержанно, но с благодарностью: «Нет, не заметил. Спасибо тебе. За эти три дня. И за течку вместе.» Ответ не заставил себя ждать: «Спасибо, что доверился.» Чимин взглянул в окно, глубоко вдохнул и отправил последнее сообщение: «Как только Бонги свалит отсюда с этим омегой. Я тебе позвоню.» На экране мигнуло новое сообщение. От сына. «Пап, зайди ко мне, пожалуйста.» Чимин застыл. Пожалуйста? Ха Джун никогда так не писал. Никогда. Он поднялся, медленно. В груди заколотилось что-то тревожное. Он почувствовал, как всё внутри резко похолодело, несмотря на горячий душ. — Что случилось?.. — пробормотал он, уже направляясь к двери комнаты сына. Чимин тихо постучал в дверь и, не дождавшись ответа, медленно вошёл. В комнате было полутемно — шторы были задернуты, а на столе тускло горела настольная лампа. За столом, склонившись над миниатюрной моделью, сидел Ха Джун. Губы сына были плотно сжаты, будто он старался не дышать, чтобы случайно не дрогнуть. Веки опущены, ресницы дрожат. Чимин шагнул внутрь, тихо закрыл за собой дверь и сделал шаг ближе. — Что случилось? — голос был мягким, едва слышным, как шаг босиком по снегу. Ха Джун не отреагировал сразу. Он медленно выдохнул, плечи при этом чуть опустились. Губы сжались ещё сильнее, и только после короткой паузы, глухо, будто сквозь зубы, он выдал: — Юнхо… он скинул. Чимин резко напрягся. Сердце сжалось в комок. Он сделал ещё шаг, глаза сузились, будто от боли. — Что ты… — он чуть не проговорился, но сжал челюсть, подошёл к кровати и сел на край, руки сжаты в коленях. — Этот вообще забыл, где находится, — выдохнул он напряжённо, будто каждое слово отдавалось болью в висках. — Зачем он сюда пришёл?.. Ха Джун отложил деталь на ткань и откинулся в кресле. Только теперь Чимин заметил, как дрожат его пальцы — не от страха, а от сдерживаемой ярости. — Хвастаться, — тихо сказал он. — Сказал, что беременный. Что я должен… радоваться. Чимина будто ударили в солнечное сплетение. Он замер. Тело охватила судорога злости. Грудь тяжело вздымалась. Губы дрогнули, пальцы сжались в кулаки — ногти впились в ладони. Он резко поднялся. Движение было почти беззвучным, но полное ярости. Плечи расправились, как у хищника перед прыжком. Грудь ходила тяжело, взгляд застыл. Под рёбрами кипела ненависть. Пусть он спит с Бонги хоть на потолке — но приходить в мой дом и говорить моему ребёнку, что он беременный… Это было не просто подло. Это было грязно. Он рванулся к двери — шаг, второй… Но Ха Джун резко вскочил, схватил его за руку. Его пальцы тонкие, но вцепились крепко, как в последний якорь. — Нет… — голос у него дрогнул: — Папа, пожалуйста. Не надо. Чимин замер. Несколько долгих секунд — просто стоял, сжав кулак, чувствуя, как дрожь от напряжения пробегает по позвоночнику. Потом выдохнул — тяжело, с хрипотцой — и снова сел рядом с сыном. — Хочешь, я помогу склеить? — спросил он уже тише, опускаясь взглядом на стол. — Почти закончил, — покачал головой Ха Джун. Он всё ещё держался — но голос его стал мягче. — Может, купить тебе новую? — предложил Чимин осторожно, стараясь дать хоть какую-то опору. — Нет, — голос был чуть твёрже. — Это же подарок… на четырнадцать. Другой не подойдёт. Чимин молча потянул сына к себе. Обнял обеими руками — медленно, осторожно, как будто боялся разрушить хрупкую фигуру. Ха Джун прижался лбом к его плечу, и дыхание стало спокойнее, но внутри всё ещё сотрясалось от обиды. — Прости, малыш, — выдохнул Чимин в его волосы, губы коснулись виска. Горло сжалось. — Я не позволю ему больше подходить к тебе. Он отпустил, встал и направился в кухню. Сердце колотилось уже не от страха — от гнева. Чимин шагнул на кухню. В уголке у стола стоял Юнхо — с чашкой в руках, будто он и не сделал ничего плохого. Его губы были вытянуты в самодовольной, почти насмешливой полуулыбке, глаза холодно сверлили, словно старались прочесть Чимина насквозь. — А вот и ты… — начал Юнхо, но его голос тут же оборвался — за ним прозвучал голос Чимина, ледяной, острый, как лезвие: — Вон из квартиры. Юнхо на мгновение застыл, держа чашку, как будто боялся выронить её. Его губы задрожали, но он не сделал ни шага. — В смысле? — выдавил он, пытаясь сохранить равновесие. — Я сейчас Бонги позову… — Я сказал: Пошёл. Вон. Слова отрезвляли как удар током. Голос не повышался, но в нём был такой вес, что казалось — стены вокруг дрожат. Это была команда. Не просьба. — Вот почему Бонги тебя больше не любит, — с презрением выдохнул Юнхо, отступая к выходу. — Он будет со мной. Мы… семья. Он натянул кофту, и под ней едва угадывался округлившийся живот. Юнхо машинально положил руки на него — почти гордо, но в этом гордеже было что-то жалкое. — У нас будет ребёнок, — тихо, с вызовом. Чимин хрипло рассмеялся. Этот смех резал воздух, как трещина в стекле — короткий, отрывистый, наполненный горечью и усталостью. — Семья? — прорычал он, глядя на Юнхо с холодной жалостью. — Ты — ошибка. Не семья. Вон, Юнхо. И чтобы я тебя здесь больше никогда не видел. Ни-ко-гда. Юнхо побледнел, глаза расширились, словно он видел призрак. Он схватил сумку, больше не говоря ни слова, и беззвучно вышел. За его спиной дверь хлопнула, и эхо разнеслось по коридору, словно удар молота по наковальне. Чимин остался стоять, закрыв глаза. Он медленно выдыхал, словно отпуская жар, который жил внутри, позволяя гневу разлиться волнами по всему телу — тяжёлым, успокаивающим, очищающим. Без промедления он прошёл в свою комнату, закрыл дверь и повернул ключ в замке. Тишина стала плотной, как покров. Он знал — когда Бонги узнает, будет взрыв. А Юнхо успеет нажаловаться… Чимин опустился на край кровати, плечи дрожали от напряжения. Вздохнул глубоко, почти с отчаянием, и достал телефон. Несколько долгих секунд просто смотрел на экран, не решаясь на звонок. Потом набрал знакомый номер. Гудки тянулись мучительно долго. — Алло? — прозвучал голос Тэхёна, чуть хриплый, обеспокоенный. — Что-то случилось? Муж почувствовал запах? — Дай мне номер своего юриста, — коротко произнёс Чимин, стараясь держать голос ровным, но в нём сквозила усталость и напряжение. — Что случилось? — в голосе Тэхёна вдруг появилась тревога. — Да так… Эта мелочь омега — он беременный, во-первых, — голос Чимина стал резче, но в тоне сквозила и ирония, будто он сам не верил, что всё дошло до этого. — А во-вторых, этот ублюдок разбил статуэтку Ха Джуна. Просто вошёл в комнату и разбил. Я выгнал его из квартиры. А теперь Бонги точно жизни нам не даст. — Подожди, — Тэхён почти проревел. — В смысле «жизни не даст»? Ты как будто до этого жил нормально? Постоянные крики, унижения, контроль — тебе этого мало было? Чимин прикрыл глаза рукой, чувствуя, как в горле собирается комок. — Ладно, проехали, — устало выдохнул он. — Я просто… мне нужно это закончить и не через 5 месяцев. Тэхён молчал несколько секунд, потом тихо сказал: — Сейчас пришлю номер. Пиши ему. Лучше в мессенджер — он там оперативнее отвечает. — Спасибо, — чуть слышно сказал Чимин, и сбросил звонок, прежде чем Тэхён успел ответить.

***

Прошёл месяц. Документы, встречи, звонки — Чимин погрузился в свой план, как в воду: тихо, решительно, без права на ошибку. Он встретился с юристом, которого посоветовал Тэхён, получил контакт частного детектива, и всё завертелось. Собирать доказательства оказалось удивительно легко — Юнхо сам превращался в ходячий источник разоблачения. Фото, переписки, заметный живот, встречи — аккуратно складывались в электронную папку Сегодня был тихий вечер. Чимин сидел на кухне, обхватив ладонями тёплую кружку чая. В воздухе витал аромат жасмина. На тарелке рядом лежали любимые печенья, те самые, что Юнги испёк недавно сам, Чимин. Прошёл месяц, а они всё ещё не надоели. Юнги сидел напротив, держа в руках книгу, но взгляд его часто отрывался, устремляясь на Чимина. Его глаза были мягкими, наполненными тихой заботой, и иногда чуть улыбались. — Тебе ещё печенья? — спросил он, немного наклонившись, словно в том движении пряталась забота, и осторожно придвинул тарелку ближе. Чимин улыбнулся — тихо, почти невзначай. Взгляд скользнул по Юнги, а губы слегка приподнялись уголками. — Уже месяц ем… как наркотик, — признался он, откусывая печенье. Его зубы слегка задели нижнюю губу — словно он наслаждался каждым крошечным кусочком, давая себе минуту настоящего покоя. Юнги фыркнул, лёгкая улыбка стала шире. — У тебя хороший вкус, — сказал он мягко, глаза продолжали следить за каждым движением Чимина. — А где Ха Джун? — спросил он, делая глоток воды, его голос звучал спокойно, но с оттенком лёгкой тревоги. — На концерте с друзьями, — ответил Чимин, в груди будто застучал резкий холод. — Сказал, домой не поздно вернётся. Надеюсь, хотя бы не без голоса. Юнги кивнул, но в его взгляде мелькнула тень, которую Чимин не успел понять. Воздух в комнате будто потяжелел на мгновение. — Я на следующей неделе улетаю в Америку. Командировка, — сказал Юнги тихо, словно пытаясь быть максимально естественным. Чимин слегка приподнял бровь. — Ого. Что-то важное? — Тебе правда нужны детали? — Юнги усмехнулся, и в его голосе звучала лёгкая игривость. — Нет, — улыбка Чимина стала хитрой. — Просто из вежливости спросил. Юнги фыркнул, покачал головой. — Немного важное. Новый филиал, надо всё проверить, подписать, вложения… — Круто, — ответил Чимин, опустив взгляд на кружку. — Ты как будто живёшь в другом мире. Большом. Громком. — А ты — в мире, где каждый день нужно дышать ровно, чтобы не взорваться, — серьёзно произнёс Юнги. — И я очень рад, что ты сейчас рядом. Они молчали. Тишина была мягкой, почти тёплой, как плед. Чимин по привычке поднёс кружку к губам — чай уже почти остыл, но он всё равно сделал глоток, наслаждаясь минутой покоя. Юнги слегка повернулся к нему, голос был тихим, спокойным: — Хочешь фильм? Всё равно Бонги нет, он, скорее всего, с Юнхо где-то. Чимин вздрогнул. Даже лёгкое упоминание имени вызвало в нём вспышку памяти. Тот вечер. Крик Бонги за дверью. Ор, как у раненого зверя. Лязг. Удары по двери. Он тогда дрожал ещё полчаса после того, как всё стихло. — Прости, — тихо сказал Юнги, заметив реакцию. — Всё нормально, — выдохнул Чимин, пытаясь не показывать, как сердце по-прежнему сжимается. — Просто… Юнги кивнул и осторожно коснулся его руки, будто давая понять: «Я здесь. Всё под контролем». — Я включу что-то лёгкое. Комедию. Без измен, слёз и драм. Только попкорн и тупые шутки. Чимин кивнул. — Звучит как-то, что мне нужно. Они направились в гостиную. Юнги включил фильм, сел рядом, но не слишком близко — расстояние было комфортным, давая пространство, но не отчуждая. Когда в кадре кто-то громко рассмеялся, Чимин тоже тихо улыбнулся, впервые за долгое время — искренне. — Я заказал закуски, — улыбаясь, сказал Юнги и встал. — Я сам схожу, — неожиданно произнёс Чимин, отрываясь от экрана и вставая. Открыв дверь, он ожидал увидеть курьера с пакетом. Но на пороге стоял мужчина в простой курьерской форме — без коробок, без пакетов — только с белым конвертом в руках. — Это Пак Чимин? — уточнил мужчина. Чимин моргнул. Слово «Пак» словно задело что-то внутри — фамилия, которой он давно не пользовался. — Да, — ответил он с лёгким замешательством, ощущая, как в груди разливается холодок тревоги. Мужчина молча протянул конверт, кивнул и исчез в лифте, оставив Чимина стоять на пороге, словно перед невидимой чертой, которую не хотелось переходить и с которой нет возврата. Чимин опустил взгляд на конверт. Судебная печать блестела на свету, холодная и непреклонная. Его пальцы сжались вокруг бумаги, но он даже не заметил, как крепко сжимал — словно боялся отпустить и потерять что-то важное. Ногти впились в ладонь, оставляя болезненные следы. Он медленно развернул конверт. Несколько листов. Печальные слова словно прыгали перед глазами, насмехаясь и не давая сосредоточиться. Брак расторгнут. Официально. Законно. Без его участия. Без предупреждения. Без единого слова. Это не он подал. И точно не Бонги — тот бы не ушёл, даже если бы любовник родил у него на глазах. Сердце взорвалось взрывом боли, удары отдавались эхом в ушах, горле, висках — словно каждый удар был ударом молота. Всё тело похолодело, дыхание сбилось, грудь сжалась так, что казалось, вот-вот лопнет. Юнги… Нет. Он же обещал. Он же говорил: «Я дождусь, когда ты будешь свободен. Когда будешь готов. Мне не нужно ничего, только ты — по-настоящему, цветочек.» Почему? Почему именно сейчас? Почему так — молча, без объяснений? Он ждал, оставался рядом, поддерживал… Почему не выдержал, не подождал хотя бы чуть-чуть? Внутри что-то прорвало плотину. Мысли рвались, как искры в ночи — вспыхивали и гасли, не складываясь в осмысленную картину. Горло пересохло, он не мог вдохнуть полной грудью, или дышал — но воздух не доходил до лёгких. Он помнил, как резко обернулся. Юнги стоял в дверях, с приподнятой бровью — немного растерянный. Может, улыбнулся? Может, спросил: — Что случилось? Но Чимин не мог найти слова. Рот открыт, но мысли упорно молчали. Слова ускользали, исчезали. Чимин словно очнулся — вдохнул резко, полной грудью, будто выплывал из глубокой воды. Он стоял посреди комнаты. Где? Коридор? Нет. Кухня? Нет. Гостиная. Он всё ещё держал письмо. Бумага была мятая, пальцы побелели от напряжения, словно сжимая свою судьбу. Он взглянул на руки — не свои, чужие. Как и весь этот мир вокруг. В котором теперь всё рушилось. Что он сказал Юнги? Почему тот ушёл? Почему не остался? Он не знал. Только острое, колющее чувство потери — будто из груди вырвали сердце. И жгучее, безнадежное желание всё остановить, повернуть время вспять. Дверь тихо открылась. Чимин обернулся и увидел Ха Джуна. Не Юнги. — Как концерт? — спросил он, голос дрожал, будто он пытается найти твердую опору. Ха Джун настороженно посмотрел на него, глаза насторожены. — Почему ты такой бледный, папа? — осторожно спросил он, словно опасаясь, что сломает что-то ещё. — Ничего… — тихо ответил Чимин, глотая ком в горле. — Просто встал слишком быстро. Он медленно повернулся и направился в свою комнату. В голове крутилось пустое эхо — попытка вспомнить, что он мог сказать Юнги. Но памяти не было. Ни одного слова. Чимин закрыл за собой дверь в комнату и, даже не снимая рубашки, почти бегом направился в ванную. Ха Джун остался в гостиной, не задавая больше вопросов. Пальцы Чимина дрожали, когда он включил воду. Он не стал проверять температуру — просто повернул кран до упора. Поток обрушился на ладони ледяным ножом. Он вздрогнул всем телом, зубы со звуком сомкнулись, но он не отступил. Просто шагнул под струю, будто в наказание. Пусть жжёт. Пусть пробирает до костей. Может, так протрезвеет голова. Вода стекала по телу, сползала с шеи, с плеч, с живота, смывая чужую реальность, но не добираясь до той грязи, что прилипла к сердцу. Он двигался быстро, механично — как будто тело принадлежало не ему. Шампунь — в волосы, гель — по груди, вода — на лицо. Он не чувствовал запахов, не замечал текстур. Ни одна мышца не расслабилась, ни один вдох не стал глубже. Только тупое, вязкое давление в голове и сердце, стучащее гулко, как будто из глубины колодца. Он не заметил, как вышел. Полотенце легло на плечи, как лишняя тяжесть. Он взглянул в зеркало — и сжал зубы. Чужое лицо. Побелевшее, как у больного. Красные глаза, влажные ресницы. Щёки будто впали. Он не помнил, плакал ли. Просто — вот оно. Лицо, из которого что-то вынули. Может быть, душу. Вернувшись в комнату, он тут же повернул ключ в замке. Щелчок. На всякий случай. А то ещё не хватало встретиться с Бонги. Только его крика тут не хватало. Встреча с Бонги была бы последним гвоздём. Он опустился на кровать и сел, позволив полотенцу сползти с плеч. Его кожа покрылась мурашками — окно было открыто, а осенний воздух хлестал по спине холодом. Он не закрыл его. Не пошевелился. Он остался в одном нижнем белье. Одежда казалась ненужной. Даже абсурдной. Ни смысла, ни уюта. Просто тело — голое, слабое, незащищённое. Он смотрел в пол, не моргая. Мышцы лица будто застыли. Мозг жевал одну и ту же мысль, снова и снова, как старую жвачку без вкуса: Юнги подал на развод. Юнги. Не он сам как хотел. Не Бонги. Юнги. Он не мог в это поверить. Всё нутро противилось, сопротивлялось, как рана, на которую снова и снова сыплют соль. Он ведь говорил, что подождёт. Что дождётся, когда Чимин будет готов. Что не нужно ничего, кроме него. Его — по-настоящему. А теперь — молча. Холодно. Бумаги. Без слов. Почему? Он вспомнил, как оглянулся. Юнги стоял в дверях. В свете коридора. Лицо полутенью. Бровь чуть поднята. Может, он спросил: «Что случилось?» Может, улыбнулся. Может, испугался. Чимин тогда что-то сказал. Вот только что? Он напрягся. Напряг каждую клетку. Внутри начало скручиваться, как от рвоты. Что он сказал?! Почему Юнги ушёл? Он не знал. Не помнил. Только обрывки. Своё лицо. Свою злость. Своё раздражение. Может, обида. Может, страх. Голос. Повышенный? А Юнги… Он просто вышел. Молча. Без крика. Без обид. Закрыл за собой дверь. И всё. И сейчас, в этой тишине, сердце сжалось до размеров горошины. Боль скребла изнутри. Он пытался вспомнить. Хоть интонацию. Хоть взгляд. Хоть что-нибудь. Но всё ускользало. Как сон, в котором ты кричал, но проснулся — и не помнишь слов. Он начал сомневаться. А был ли разговор? Может, он просто выпалил, а Юнги ничего не ответил? Просто посмотрел — и ушёл? Но это не было бы в духе Юнги. Он бы остался. Он всегда оставался. Значит, что-то было. Мысль ударила, как током. Он схватился за голову. Виски пульсировали. Давление нарастало. Голова будто распухала. Он лёг на подушку, не заботясь, что намочит её мокрыми волосами. Глаза закрылись сами. Может, он спит? Может, всё это сон? Сейчас зазвонит телефон. Юнги. «Уже проснулся, цветочек?» Но ничего не звонило. Только ветер шумел за окном. Он уткнулся лицом в подушку, сжал её пальцами, как ребёнок. Из горла вырвался тихий всхлип — нечаянный, сдавленный, почти беззвучный. Он не плакал. Просто дышал — глубоко, неровно. Так и выключился. Как был. Без одеяла. С открытым окном. Плевать, что осень. Он всё равно уже замерз внутри. Чимин проснулся от режущей, пронзительной боли в висках — будто внутри его головы что-то сдавливало и раскалывало одновременно. Глаза казались тяжёлыми, словно налитыми свинцом, и открывать их было мучительно. Тело ломило от усталости, хотя он почти не помнил, чтобы спал. Казалось, ночь прошла мимо него, оставив после себя только пустоту и тягучую тяжесть, давящую на грудь. Медленно повернув голову к окну, он увидел, что уже начинает светать. Ноги словно отказывались слушаться, подкашивались, когда он попытался сесть. Внутри всё дрожало и ломило, будто мышцы и суставы охватил жгучий холод, и каждое движение давалось с усилием, будто он тянул тяжёлую невидимую цепь. Тянулась рука к ручке форточки. Ветерок, что раньше казался почти ласковым, теперь жёстко и холодно бил в лицо. Он с трудом закрыл окно, тяжело вдохнул, щурясь от слабости и боли, что расползалась по телу. Руки дрожали, когда он поворачивал ключ в двери — движение казалось громоздким и неуклюжим, будто он управлял телом чужим. Сердце билось медленно, но каждый удар отдавался словно укол иглы, жгучий и острый. Попытался пойти на кухню, но силы быстро покинули его. Тело словно вязло в липкой, тягучей массе усталости, и каждый шаг отдавался в мышцах тяжестью и болью. С трудом повернулся назад, обвалился на кровать и прижал ладони к лбу, пытаясь уловить хоть какую-то ясность в тумане мыслей. Телефон лежал рядом, холодный и молчаливый. Он не тянулся к нему, не хотел ни читать, ни говорить. Внезапно в дверь послышался тихий, осторожный стук. — Пап? — голос Ха Джуна прозвучал нежно, с ноткой тревоги, словно он боялся нарушить хрупкую тишину. Чимин не сразу ответил, лишь с трудом выдохнул. Слышал, как сын подошёл ближе и резко закрыл окно — холод, что проникал в комнату, будто прогнали пальцами по коже. Потом лёгкие руки аккуратно накрыли его одеялом, стараясь не дать замёрзнуть. — Пап, ты болен? — голос Ха Джуна дрожал, полон беспокойства. — Что делать? Что я могу сделать? Чимин с трудом откинул голову назад, горло сдавило ком. Едва слышно выговорил: — Просто дай мне поспать, малыш. — Может, позвонить Юнги? — голос сына трясся. Чимин резко сел, резкая вспышка боли пронзила голову словно вспышка — жгучая, пронзительная. Голос вышел резким и отрывистым: — Нет. Внутри звучало отчаяние и усталость, вырывавшиеся наружу на пределе сил. Ха Джун замер, широко раскрыв глаза. Он смотрел на папу с тревогой, будто пытаясь прочесть ответы на не заданные вопросы. — Вы поссорились? — прошептал он, не скрывая страха. Чимин открыл рот, но слова застряли в горле. Сделал глубокий вдох — и рухнул назад, закрыв глаза, без сил говорить. — Папа… ты выпил? — тихо спросил Ха Джун, голос дрожал, но ответа уже не было. В комнате повисла густая, тяжёлая тишина. Лишь его тяжёлое, нерегулярное дыхание, от которого едва вибрировало пространство вокруг. Ха Джун тихо сидел рядом, не решаясь шевельнуться, боясь разбудить. Чувствуя, что папа совсем ослабел, сын принял решение. Он осторожно встал, не издавая ни звука, и тихо вышел из комнаты, направляясь на кухню — чтобы найти помощь, или просто воду. Сердце Ха Джуна бешено колотилось в груди — так отчаянно хотелось помочь, сделать хоть что-то, чтобы облегчить состояние папы. В груди горело тревожное пламя, пальцы дрожали, когда он открыл дверцу холодильника. Внутри — почти пусто, только пара банок и остатки продуктов, которые словно кричали: «Это всё, что осталось». Лекарств тоже не было — словно кто-то вытряхнул весь запас надежды. Сжав губы, он быстро включил телефон, пальцы лихорадочно бегали по экрану, пока не наткнулся на рецепт супа, который обещал вернуть силы и поднять дух. В груди сжалось одновременно от надежды и страха. Ха Джун стал собирать ингредиенты: холодный рис из контейнера, кусочки имбиря, устричный остаток — запах морской соли пробивался сквозь запах холодильника. Его руки тряслись, когда он доставал сельдерей, бережно дотрагивался до мёда в банке, лука — который сразу вызвал резь в глазах. Даже кусочек рыбы, забытый в углу, пахнул слегка тиной, но сын не стал сомневаться — всё для папы. Кухня превратилась в поле боя: половник с глухим стуком упал на пол, рис рассыпался по плитке, словно рассыпанные осколки. Когда он пытался порезать лук, глаза наполнились слезами, и он зажмурился, прикрываясь рукой, чтобы не дать слезам вырваться наружу. Пластиковая крышка неожиданно упала прямо в кастрюлю, бульон зашипел. Размешивая суп, тарелка скользнула по краю стола, едва не упав и разбившись. Громкие, иногда неуклюжие ругательства срывались с губ — он пытался сделать всё идеально для папы, несмотря на кулинарный хаос и собственную неуклюжесть. Когда тарелка была наконец готова, он осторожно взял её в руки — ощущал тяжесть и тепло, которое словно передавало частичку его заботы. Подойдя к комнате Чимина, он тихо позвал: — Папа, проснись… Я принес суп. Чимин едва открыл глаза — взгляд его был мутным, тяжелым. Он хотел повернуться лицом в подушку, но увидел в испуганных, озабоченных глазах сына столько надежды и волнения, что тихо вздохнул и сел, опираясь руками на кровать. Первый глоток был… непривычным. Острый, с яркой ноткой имбиря, смешанный с морским привкусом устриц и слегка странной горчинкой рыбы. Вкус казался диковатым, почти несовместимым. Но Чимин пытался скрыть реакцию, улыбаясь сыну, чтобы не ранить. — И что ты туда добавил? — спросил он, стараясь звучать тепло. — Рис, имбирь, устрицы — они были в холодильнике, сельдерей, мёд, лук, мясо и рыбу, — гордо ответил Ха Джун, глаза блестели от волнения и лёгкой усталости. Чимин усмехнулся, в душе тронутый. — О, как интересно, — мягко сказал он. — Спасибо тебе, малыш. — Ещё приготовить? — спросил Ха Джун с надеждой. — Лучше нет, — улыбнулся Чимин, покачивая головой. — Прости но, пожалуйста, без тебя на кухне — это слишком опасно. — Настолько плохо? — спросил Ха Джун, сомневаясь. — Лучше тебе этот «шедевр» не пробовать, — с лёгкой усмешкой ответил Чимин. В его голосе звучала не только благодарность, но и глубокая любовь — несмотря на все сложности было приятно. Сын постарался. После того как Чимин доел суп, Ха Джун почувствовал лёгкое облегчение — хоть он и понимал, что суп получился странным, но главное — папа хоть что-то съел. Теперь настала очередь навести порядок. Он встал, немного покачиваясь от усталости, но внутри горела решимость. Кухня после его «приготовления» выглядела как поле битвы. Ха Джун медленно стал собирать овощные очистки — руки чуть дрожали, когда он аккуратно сворачивал салатные листья и луковую шелуху в пакет для мусора. Каждое движение казалось ему слишком громоздким и неуклюжим, будто тело сопротивлялось, но он не сдавался. Протирая стол влажной тряпкой, он замечал, как руки стали липкими от остатков теста и капель воды, кожа покраснела, пальцы побелели от усилия. Ноги гудели, будто в них накопился тяжелый груз усталости, и с каждым шагом было всё сложнее сохранять равновесие. Вода на полу холодила босые ступни, заставляя дрожать пальцы ног. Несмотря на это, Ха Джун не останавливался, стараясь вернуть кухне прежний порядок — блестящий стол, чистую плиту и сверкающий пол. Когда наконец всё было убрано, и кухня выглядела словно только что после генеральной уборки, он наклонился над кастрюлей, где оставался суп. Сердце сжалось, когда он вспомнил, как папа с таким терпением его ел. Собрав все сомнения, он решился попробовать. Первый глоток вызвал резкую боль в животе — словно в груди что-то сжалось и сжало воздух. Вкус был настолько странным и острым, что Ха Джун аж закашлялся и отпрянул от кастрюли, тяжело дыша. Он инстинктивно прижал ладонь к животу, пытаясь унять неприятные ощущения. — Как ты, папа, смог это съесть?.. — прошептал он себе, ища в ответе поддержку. Взяв себя в руки, он медленно отнёс кастрюлю к раковине, стараясь смыть с неё запах, который до сих пор не покидал нос. Его пальцы дрожали, но он упрямо справлялся. В квартире воцарилась тишина — но уже другая. Она была наполнена не пустотой, а тёплой заботой, маленькими усилиями, которые говорили о любви без слов. Ха Джун осторожно приоткрыл дверь и вошёл в комнату папы, держа в руках влажный, прохладный платок. Воздух казался тяжёлым, почти вязким, как будто время здесь замедлилось. Лицо Чимина было бледным — почти прозрачным, словно вся жизнь на мгновение ушла из его тела, оставив только пустоту и слабость. Ха Джун осторожно приложил платок к его лбу. Холодная ткань мгновенно коснулась кожи, вызывая легкое дрожание — маленькое облегчение среди тяжести боли. Пальцы сына непроизвольно задержались на влажном лбу, ощущая еле уловимый жар под платком. Дыхание папы ровное и тихое, грудь медленно поднималась и опускалась, словно лодка на спокойной воде. Ха Джун чуть наклонился, его сердце сжалось от беспомощности. Он видел, как папа борется с собой, как усталость словно приковала его к этой кровати. Тихо, почти неслышно, он вышел, стараясь не нарушить этот хрупкий покой. В коридоре он остановился, облокотился спиной о стену, холод которой приятно контрастировал с внутренним жаром тревоги. Мысли путались, словно клубок ниток, и каждое воспоминание резало душу — вчера всё было иначе: папа улыбался, готовил ужин, ждал Юнги. А сегодня — он словно совсем другой человек. Бледный, уставший, потерянный. Ха Джун глубоко вздохнул, в груди разлился тяжёлый ком — горечь, страх и растерянность слились воедино. Почему так? Почему Юнги причинил ему боль? Неужели тот, кто должен был быть светом и защитой, оказался таким же мусором, как Бонги? Он сел на край кровати, руки покоились на коленях, пальцы сжимались в напряжённые кулаки. Дрожь пробежала по телу, и он вытащил телефон. Сердце стучало, словно барабан, когда он набирал номер. — Алло! — голос Бонги раздался резким, холодным, без капли теплоты. — Ты с ума сошёл! Как ты посмел звонить мне! Слова ударили больнее, чем он ожидал. Ха Джун почувствовал, как горло сжалось, дыхание сбилось. — Где ты сейчас? — голос дрожал, но он пытался сохранить спокойствие. — Не хватало ещё перед сыном отчитываться! — фыркнул Бонги, и звонок прервался. Ха Джун опустил телефон на кровать, губы едва сжались. В груди всё ещё клубилась тревога и горечь, но он понял — этот мусор сегодня не вернётся. Папа мог хоть немного восстановиться. Чимин проснулся вечером, медленно открывая глаза в полумраке комнаты. Его голова всё ещё пульсировала, словно кто-то стучал в неё молотком, но каким-то странным образом стало чуть легче — будто туман в сознании начал рассеиваться. Он сел на кровати, опираясь на руки, и попытался сосредоточиться. Воспоминания цеплялись за сознание с трудом, словно занозы в глубине памяти. Что он сказал Юнги? Что ответил тот? С усилием, шаг за шагом, обрывками всплывало в памяти: «…Как скажешь…» Чимин застыл, сердце колотилось, а в груди словно сжалась стальная хватка. Что он мог сказать этому чудесному альфе — тому, кто столько поддерживал, помогал, тихо шептал нежные слова «цветочек», аккуратно обнимал за талию и подружился с их сыном? Вчера всё взорвалось. Развод с Бонги, который устроил Юнги. Злость и боль, и вдруг — пустота внутри. Головная боль вернулась с удвоенной силой, и Чимин, не в силах дальше бороться с болью и тревогой, опустился обратно на подушку, закрыв глаза. Вопросы кружились в голове — Юнги действительно ушёл? Бросил его? После восьми месяцев вместе, всей этой близости и поддержки — всё просто закончилось? Внутри словно кто-то жестоко ударил его головой об стену, оставив тяжесть и темноту. Кричать было некому — сын испугался бы, да и сил просто не было. Чимин лежал, чувствуя себя разбитым, словно весь мир сжал его в безжалостных объятиях — холодных, пустых и бесконечно одиноких. Утро медленно растекалось по кухне мягким светом, когда Чимин, всё ещё ощущая остатки усталости, тихо вошёл и налил себе чашку горячего чая. Пар поднимался, окутывая его лицо лёгкой теплотой — небольшой оазис спокойствия посреди внутренней бури. Боль в голове постепенно отступила, но слабость в теле не исчезала. Всё ещё тяжело было сделать простой шаг, но желание двигаться вперёд не отпускало. Он осторожно поставил чашку на стол и начал готовить завтрак — старался сосредоточиться на простых действиях: промыть рис, отмерить нужное количество, включить плиту. В голове метались мысли о разводе — том, который он хотел сделать тихо, без шума. Но оказалось, что Юнги уже сделал это за него. Без предупреждения, без слов. Тяжесть этого удара словно сжала грудь, и воздух стал редким и болезненным. Чимин сел на стул, опуская плечи, будто пытаясь уронить с них весь груз мира. Сердце билось неровно, в груди копилась тревога, которая сжимала горло узким кольцом. Страх позвонить Юнги придавил грудь — а что если всё действительно закончилось? Что если их связь оборвалась навсегда? Он провёл ладонью по лбу, ощутив внезапный жар. Тело требовало отдыха, но разум цеплялся за тонкую ниточку надежды. С тяжестью он взял яйца и начал взбивать их, пытаясь переключиться на заботу о сыне. Руки чуть дрожали, но движение было медленным и заботливым. Внезапно рука потянулась к сковороде, но Чимин резко отдернул её, словно проснулся от дурного сна. Сердце бешено застучало, а внутри всё сжалось — он понял, что выдохся, что усталость взяла верх. Он глубоко вздохнул, позволив себе на мгновение закрыть глаза. Ему был нужен покой. Время. Набраться смелости позвонить Юнги. На кухню тихо вошёл Ха Джун — сонный, но с настойчивым желанием хоть чем-то помочь папе. Его шаги были лёгкими и осторожными, будто боялся потревожить ту хрупкую тишину, что витала в квартире. Чимин, не отрывая взгляда от стола, протянул ему тарелку с омлетом. Сам же не тронул еду — внутри царила пустота, и даже запах горячей еды не пробуждал аппетит. — Пап, может, всё-таки поешь? — голос сына был тихим и нежным, а его рука легла на стол рядом с тарелкой, пальцы слегка дрожали. Чимин вздрогнул от этого прикосновения — тепло ладони словно растаяло на холодном дереве. Он тихо ответил, стараясь скрыть дрожь в голосе: — Я уже поел. Ха Джун сел напротив, его глаза внимательно смотрели, стараясь прочесть скрытое за словами. Он делал маленькие глотки из стакана воды — звук мягко разрезал тишину. — Ты как себя чувствуешь? Лучше? — спросил он, голос дрожал от беспокойства. Чимин кивнул, стараясь звучать убедительно, хотя внутри всё ещё бушевал шторм: — Да, лучше. Взгляд сына нахмурился — он чувствовал, что что-то не так, но не хотел тревожить ещё больше. — А что с Юнги? — спросил он осторожно, словно боялся разбить тонкую хрупкость момента. Чимин замер. Сердце сжалось, в груди будто забился холодный комок. Мысли путались, слова застревали в горле — он и сам не знал, что сказать. Тишина стала тяжёлой, гнетущей. Ха Джун не стал настаивать. Он молча доел омлет, аккуратно поставил тарелку в раковину, промыл её под струёй воды — звук воды казался слишком громким в этой пустоте. Потом подошёл к папе и обнял его — лёгко, но крепко. В этом объятии было больше поддержки, чем в сотне слов. Чимин почувствовал, как напряжение в плечах чуть ослабло, как будто сын смог на мгновение забрать часть боли. — Спасибо, пап, — прошептал Ха Джун, отстраняясь. Он быстро оделся, застёгивал куртку, пальцы слегка дрожали, глаза бегали по комнате, словно ища ещё что-то, чем можно помочь. — Мне надо бежать, — сказал он, стараясь улыбнуться. — В школу? — спросил Чимин, стараясь показать заинтересованность. — Да, — улыбнулся Ха Джун, но в его взгляде мелькнула скрытая тревога. Когда дверь тихо захлопнулась, Чимин остался один. В груди тяжело забилось сердце — развод теперь был фактом, хоть и не таким, как он представлял. Мысли метались, словно вихрь, и тяжёлое чувство одиночества обвивало его холодными руками. Бонги ещё не знает — а если бы узнал, он бы уже кричал, угрожал, хватал за руки. В этой мысли Чимин почувствовал, как грудь словно сдавливает тяжёлый камень. Сердце забилось чаще, лёгкие словно сжались — в горле стоял ком, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Тяжесть этой мысли давила на него всем весом. Он медленно подошёл к шкафу, вдохнул глубоко — воздух словно тянулся комом, тяжёлым и вязким. Начал складывать одежду, каждое движение отдавалось в мышцах — усталость напоминала о себе тяжестью в плечах и ломоте в спине. Воспоминания нахлынули, словно волны, холодные и болезненные: как маленький Ха Джун когда-то шумно бегал по этой комнате, весело смеялся, как тихо пробирался в спальню родителей, чтобы прижаться к ним и заснуть. Теперь здесь было пусто, только эхо того, что когда-то казалось домом. Чимин остановился, прислонившись спиной к шкафу, глаза невольно закрылись на миг. Представил, что рядом стоит Юнги — его тёплая ладонь, мягкие, ободряющие слова, нежное прикосновение к щеке, лёгкое объятие. «Цветочек», — прошептал бы он. Но теперь рядом — только холод и пустота. Он опустился на край кровати, тело медленно погрузилось в матрас, будто под тяжёлым покрывалом из усталости и одиночества. Глаза сами закрылись, и он сдался — забылся, погружаясь в сон, как в бездонную бездну, где нет ни боли, ни тревог, ни неопределённости. Но сон резко оборвался — хлопок двери, словно резкий удар кулака по стеклу тишины. Чимин мгновенно вскочил, сердце бешено забилось, как будто время само играло с ним злую шутку. Он взглянул на часы — 18:00 всего несколько минут назад был только 8 утра. С трудом поднялся с кровати, тело будто ватное, ноги казались тяжёлыми, словно он пробежал марафон во сне — каждая мышца ныли и протестовали против движения. Сердце билось неровно, легкие с трудом втягивали воздух, будто всё внутри сковывало невидимыми цепями. В коридоре он замер на мгновение, когда увидел Ха Джуна, возвращающегося с друзьями — Чанхо и новым парнем, которого Чимин раньше не встречал. Сердце словно учащённо застучало, в груди появилось лёгкое, но отчётливое напряжение — он ещё не был готов к новым лицам, к новым волнениям. Парень, стоявший чуть в стороне, выглядел хрупким и осторожным, словно порхающая бабочка. Мягкий свитер с ушками на капюшоне, аккуратные детали одежды — всё говорило о нежности и тонкой внутренней ранимости. Чимин почувствовал, как по спине пробежал лёгкий холодок, смешанный с тёплым чувством защиты — интуиция подсказала ему, что это омега. — Здравствуйте, — голос парня прозвучал робко, глаза смотрели прямо, чуть опущены, будто боялись встречи. — Я Хан Су Ук, омега, одноклассник Ха Джуна, мне четырнадцать. Чимин слегка улыбнулся, стараясь прятать всю тревогу и волнения. Взгляд Чимина задержался на парне, а в груди вдруг сжалось — этот юный омега был настолько уязвим, что хотелось обернуть его заботой и теплом. Но голос внутри шептал — так открыто говорить о своей природе среди чужих — опасно. Где его опыт? Его осторожность? Или он просто слишком доверчив? Или не знает, что лучше молчать, когда заходишь в чужой дом? — Проходи, не кусаюсь, — сказал Чимин мягко, голос стал чуть теплее. — Хотите что-нибудь перекусить? Ха Джун, словно ветер, влетел в разговор, перебив: — Токкпоки! Чимин задумался, приподнял бровь, улыбка стала шире — тепло от голоса сына смягчало тревоги: — Ну, рис с кимчи и мясом тогда. Хотя… — он замялся, осознав, что мяса в запасах нет, — а может, без мяса? Ха Джун взглянул на него этим взглядом — взглядом, который сразу покорял и растоплял все сомнения — и тихо настоял: — Паппп, ну нет, мясо надо. Ну… — он вдруг замолчал, смущённо повернув глаза на Хан Су. Чимин ловко поймал этот взгляд, и сердце сжалось от лёгкой умилённости — он понял, что между ними что-то есть, тёплое и новое. — Всё, не держу вас, будут и токкпоки, и рис с мясом, — сказал он с лёгкой улыбкой, стараясь придать голосу уверенность и тепло. Чимин проводил подростков взглядом, видя, как они раздеваются — Чанхо, особенно медленно снимая обувь, будто растягивая момент, и повернулся к нему: — О, да, дядя Чимин, ты всё правильно понял. Ха Джун за ним уже две недели бегает. Чимин тихо кивнул, улыбка на губах стала чуть шире, и он направился на кухню. Сердце ещё колотилось — легкая тревога, смешанная с мягким волнением — но теперь было ясно одно: сегодня он постарается сделать всё, чтобы этот вечер стал уютным и радостным для сына его друга и его симпатии.