Любовник папы лучше, чем родной отец

Чимин осторожно вошёл в ванную, сердце стучало в висках так, что казалось, сейчас вырвется из груди. Он увидел три теста — на каждом ярко сиял положительный знак. Внезапно воздух словно сжался, дыхание стало резким и поверхностным, грудь сдавило тяжестью, будто давящим камнем. Он медленно опустился на край ванной, пальцы дрожали, чуть цепляясь за холодный фарфор. Мысли метались в бешеном вихре, паника и страх плотно опутывали разум, как густой туман, лишая ясности и покоя. В этой квартире по-прежнему витал запах феромонов Бонги — тяжелый, навязчивый, словно он впился в стены и проник в ткани мебели. Чимин глубоко вздохнул, словно пытаясь прогнать этот удушливый запах, чувствуя, как внутри сжимается горло. Он понимал, почему в тот вечер после срыва ему было так плохо — не только из-за нервов, но и из-за того, что беременный омега нуждается в запахе отца ребёнка, а не чужого альфы. С трудом поднявшись, Чимин медленно стал собирать вещи. Каждое движение было будто через вязкое сопротивление: руки осторожно выбирали одежду, аккуратно укладывали в чемоданы — словно пытаясь сохранить хрупкое равновесие внутри себя. Сердце ныло, мышцы были напряжены, тело устало и в то же время не находило покоя. Закрыв чемоданы, он тихо подошёл к двери сына. Постучал. В ответ — только тишина. Ха Джун спал, а друзья, видимо, ушли. В комнате царил такой покой, какую сам Чимин сейчас остро нуждался почувствовать. Это была его тихая гавань — без лишних слов и тревог. Он глубоко вдохнул, чтобы как-то удержать себя от волнения, и решил: завтра утром скажет сыну — они уезжают. Перед сном Чимин взялся за документы — бумаги, которые Юнги подал, оформляя развод без его согласия. Он прочёл каждое слово с холодным вниманием, будто читая приговор. *** Решение о разводе 1. Раздел имущества: В соответствии с положениями Семейного кодекса Республики Корея, квартира, расположенная по адресу [*****], подлежит разделу между сторонами в равных долях. Однако учитывая обстоятельства дела и интересы несовершеннолетнего ребенка, жилплощадь передается в пользование омеге Пак Чимину для совместного проживания с их несовершеннолетним сыном — Пак Ха Джуном. 2. Опека над ребенком: Согласно статье 915 Семейного кодекса РК, ребенок Пак Ха Джун остаётся под полной опекой омеги Пак Чимина с правом принимать все решения, касающиеся воспитания, образования и проживания. Опека предоставляется в интересах ребенка, учитывая его безопасность и благополучие. 3. Алименты на ребенка: Альфа Кон Бонги обязан в соответствии со статьёй 837 Семейного кодекса РК выплачивать алименты на содержание сына Пак Ха Джуна до достижения им возраста совершеннолетия (18 лет). Размер и порядок выплат устанавливаются с учетом потребностей ребенка и возможностей алиментоплательщика. Алименты включают обеспечение базовых нужд — питание, образование, медицинское обслуживание и социальное развитие. 4. Основания для развода без согласия алиментоплательщика: В соответствии со статьёй 840 Семейного кодекса РК, развод может быть осуществлен без согласия альфы Кон Бонги ввиду его агрессивного и насильственного поведения, представляющего угрозу жизни, здоровью и безопасности омеги и ребенка. В связи с риском для безопасности омеги и ребенка, альфа Кон Бонги не был уведомлен о разводе. Зафиксированы факты нанесения морального и физического ущерба, что делает совместное проживание невозможным и опасным. *** Требования к альфе Кон Бонги 1. Компенсация морального ущерба: Альфа Кон Бонги обязан выплатить омеге Пак Чимину компенсацию за моральный ущерб в размере, эквивалентном 20 месячным заработным платам альфы, обусловленную: Продолжительной неверностью в течение двух лет; Использованием феромонов с целью запугивания и нанесения вреда; Контролем и блокировкой финансовых счетов омеги; Угрожающим и психологически насильственным поведением. *** Чимин глубоко вдохнул и так же медленно выдохнул, стоя посреди пустой квартиры. Воздух казался густым и тягучим, словно внутри него вязло всё напряжение, страх и усталость, которые сжимали грудь тяжелым камнем. Его плечи опустились, мышцы едва держали усталость — каждый вздох отдавался тяжестью в ребрах, словно с каждой секундой силы убывали. Он огляделся вокруг, взгляд цеплялся за знакомые детали, которые теперь казались чужими и холодными. Эта квартира — когда-то их общий дом — превратилась в пространство пустоты и разочарования, где теперь осталась лишь тень прежних надежд. Сердце колотилось, но не от радости — от страха и тревоги за будущее, которое внезапно рухнуло. Мысли крутятся в голове, словно морозные вихри, режут и бьют по сознанию, не давая ни минуты покоя. Что сделает Бонги, когда узнает о разводе? Как отреагирует, услышав о требованиях компенсации и ограничениях? Чимин почувствовал, как внутри всё напряглось, будто в груди заперли каменного зверя, готового вырваться наружу. Но идти к Юнги сейчас не мог — воспоминания того вечера не вернулись и больно жгли, и сердце ломалось при одной мысли об этом. Он медленно прошёл к двери, пальцы с усилием защёлкнули второй замок. Руки слегка дрожали, мышцы спины напоминали о непрекращающемся напряжении. Чимин ощутил холод по коже, но внутри ещё сильнее жгло чувство неотвратимой перемены. Внезапно в груди подкатила волна усталости — тяжесть, которая не уходила даже после ночного сна, тревожная сонливость, охватывающая всё тело. Сердце стало биться медленнее, веки слипались, но это было не просто утомление — это была беременность, которая заявляла о себе, как тихий, но неумолимый зов. Он сел на край кровати, руки опустились вдоль тела, пальцы нервно играли с краем простыни. Голова гудела от множества вопросов, спутанных мыслей и страха перед неизвестным. Он стал прокручивать события последних недель и внезапно осознал: когда же он успел забеременеть? С Юнги они всегда предохранялись, всегда были осторожны. Воспоминания, словно мутные кадры из далёкого фильма, всплывали с трудом — первый день течки. Пальцы дрожали, когда он взял телефон. Сердце сжалось — звонить Юнги или нет? Спросить, выяснить? Но тяжесть на груди давила всё сильнее, усталость и страх переплелись в беспросветный узел. Он закрыл глаза, плечи медленно опустились, тело расслабилось — и тьма сна нежно окутала его, даря долгожданное облегчение, пусть и временное. Утро ворвалось в квартиру, будто резкий удар по вискам — пульсирующая боль в голове разливалась жаром, будто маленькое сверло раскручивалось внутри черепа. Чимин тяжело вздохнул, сжал зубы, чувствуя, как мышцы шеи напрягаются от усталости и боли, и медленно двинулся на кухню — делать завтрак себе и сыну. Каждый его шаг отдавался приглушённым эхо по полу, плечи были слегка согнуты, а руки несли тяжесть не только тарелок, но и накопленной усталости. Взгляд мелькал по комнате, цепляясь за пустые углы, словно ища поддержки. В воздухе стоял приглушённый гул тишины, и даже знакомый запах жареного риса с кимчи казался раздражающим, словно каждый вдох давил на грудь. Закончив, он осторожно направился в спальню, мягко постучал по двери, чтобы не разбудить слишком резко, а затем, войдя, лёгко потряс плечо сына. — Малыш, — голос вышел хриплым и тёплым, — завтрак готов. Ха Джун лениво потёр глаза, вздохнул и, не поднимая головы, протянул: — Я не малыш, папа, мне четырнадцать. И омега у меня на кровати спал. Чимин улыбнулся, и в уголках глаз мелькнуло тепло воспоминаний о застенчивом Хан Су — как он с невольной нежностью смотрел на кружку с напитком, тихо благодарил. Он сквозь усталость сказал спокойно: — Да, точно. Насчёт Хан Су… Почему ты раньше не рассказал мне о нём, до того как привёл на ночёвку? Ха Джун вдруг резко покраснел, подбородок опустился, взгляд упал на одеяло, и в комнате повисла лёгкая неловкость. — У меня хороший вкус, папа? — тихо, почти робко спросил он, слегка улыбаясь. Чимин, улыбаясь шире, погладил сына по голове: — Да, очень хороший. Сын ответил улыбкой, которая согревала больше любого солнечного луча, и тихо сказал: — Я у учительницы попросил, чтобы Хан Су сидел рядом со мной. — А омега не против? — уточнил Чимин, взгляд мягко задержавшись на лице сына. — Я спросил. Он не только не против, — Ха Джун улыбнулся шире, — но и сок мне дал, и дал списать. Чимин рассмеялся, его плечи слегка расслабились, и в голосе прозвучала лёгкая насмешка: — Ага, понятно. Вот как ты учишься. — Это не так, — тут же возразил Ха Джун, опуская глаза с кокетливой улыбкой, — я не всё запомнил, потому что засмотрелся на Хан Су. Чимин не удержался — широкой улыбкой потрепал сына по голове, шутливо поддразнил: — Пошли есть, влюблённый альфа. Ха Джун покраснел ещё сильнее, как будто всю комнату залил розовым светом, и пробормотал: — Нет, я не влюблённый. — Да-да, конечно, — с усмешкой сказал Чимин, бережно обнимая сына за плечи и ведя его в сторону кухни, где пахло утренним теплом и новым днём. Чимин и Ха Джун вошли на кухню, и тёплый, густой аромат жареного риса с кимчи мягко окутал их, будто пытаясь задержать ещё на миг в этой квартире. Где вырос Ха Джун. Воздух дрожал от тепла плиты, и пар медленно поднимался над сковородой, растворяясь в утреннем свете. Ха Джун, едва дождавшись, пока Чимин поставит тарелки, почти рухнул на стул и принялся есть с жадностью, будто опасался, что еда исчезнет, стоит только замешкаться. Ложка ритмично двигалась от тарелки ко рту, щёки чуть розовели. Чимин сел рядом, взял ложку, но ел медленно — каждый кусок жевал рассеянно, почти механически, наблюдая за сыном с тёплой, но чуть грустной улыбкой. Его пальцы время от времени сжимали и отпускали край стола, а внутри всё сжималось от понимания, что это, возможно, последние минуты в этих стенах. Когда Ха Джун доел, он с лёгким стуком отодвинул тарелку. Чимин аккуратно подвинул её ближе к себе, убрал приборы в сторону, выпрямился и, глядя прямо в глаза сыну, тихо, но твёрдо сказал: — Зайчик, собирай вещи. Мы уезжаем. Ложка в руке Ха Джуна замерла на полпути, его глаза распахнулись, а дыхание сбилось. — Правда?.. — выдохнул он, так тихо, будто боялся, что звук разрушит это чудо. Чимин кивнул, взгляд не дрогнул. — Ура! — выдохнул Ха Джун, и радость в его голосе была почти осязаемой. — Я сегодня в школу не пойду? — Нет, — уверенно ответил Чимин. — Сегодня у нас важные дела. Сын чуть нахмурился, а потом с сожалением пробормотал: — Жаль… я сегодня Хан Су не увижу. Но уже через секунду он вскочил так резко, что стул с глухим скрипом поехал назад, и почти бегом направился в свою комнату. Оттуда сразу послышался шорох вещей — молния рюкзака, стук коробок. Его руки двигались быстро, почти судорожно, будто он боялся, что решение уехать могут отменить, если он не успеет. Чимин тем временем достал телефон. Холодный корпус привычно лёг в ладонь, и он, сжав его чуть сильнее, набрал номер службы переезда. — Нужны грузчики, — сказал он ровно, чётко диктуя адрес. — Да, сейчас. Пальцы уверенно листали экран в поисках отеля поближе к школе сына. Нашёл. Позвонил. — Два номера на две недели. Просторные. Я привезу вещи… Да, сумма подходит. Когда грузчики приехали, их шаги гулко отдались в коридоре. Чимин открыл дверь, чуть отступил в сторону и коротко кивнул: — Комната в конце — моя. Сбоку — Ха Джуна. Соберите всё. Они работали слаженно, и коробки быстро начали заполнять коридор. Один из мужчин уточнил: — Адрес отеля, верно? — Верно, — коротко подтвердил Чимин. Перед тем как уйти из квартиры, он зашёл в типографию, сделал копии документов о разводе. Бумага была тёплой на ощупь, только что из принтера. Вернувшись, он положил один экземпляр на видное место в квартире — молчаливое, но окончательное прощание. Такси подъехало быстро. Грузчики погрузили коробки в грузовик, а Чимин с сыном устроились на заднем сиденье такси. Машина тронулась, город за окнами проплывал серыми и яркими пятнами, а в салоне стояла тишина, в которой слышалось только дыхание. В отеле он оформил заселение, показал бронь. Грузчики принесли коробки: семь для Чимина, двенадцать для Ха Джуна. Сын с гордостью заявил, что забрал всё своё, и скрылся в своём номере. Чимин остался один, прислонился спиной к двери, чувствуя, как усталость тяжёлой волной накрывает с головы до ног. Внутри было пусто и тихо — так тихо, что он слышал собственное сердце. Чимин опустился на кровать, и пружины тихо скрипнули под его весом. Тело тянуло вниз, словно к нему привязали невидимый мешок с камнями. Он медленно, почти лениво, забрался под одеяло, натянул его до самого лица и укутался так плотно, что от внешнего мира остался только тёплый кокон. Ткань приятно холодила кожу вначале, но быстро согрелась, наполнив нос лёгким запахом кондиционера для белья — чистым, но чужим. Горло сжало так, что стало трудно дышать. Горячие слёзы выступили на глазах, и, не успев скатиться, сразу намочили подушку. Щёки жгло от их солёной влаги, а веки наливались тяжестью. Как же он хотел, чтобы сейчас рядом был Юнги. Чтобы знакомая тёплая ладонь коснулась его волос, чуть надавливая на макушку так, как он любил. Чтобы в полутьме раздался тихий, чуть хрипловатый голос, шепчущий слова, которые умели вытаскивать его даже из самой глубокой ямы. Где-то между сбивчатыми всхлипами и всё более ровным, глубоким дыханием, сон тихо подкрался, накрыл его мягкой волной. Во сне Юнги целовал его — легко, уверенно, так, что мир вокруг исчезал, оставляя только их двоих. Потом всё сменилось ярким светом катка: лёд блестел, как стекло, а он сам, с гипсом на ноге. Юнги подхватил его на руки, прижал к груди и покатил по кругу, не выпуская ни на миг. Сердце замирало от того, как надёжно и крепко он держал его. Потом — дорога за городом. В машине пахло свежесваренным кофе, а прохладный ветер залетал в приоткрытое окно, трепал его волосы и уносил прочь тревоги. Юнги держал его руку, а потом, чуть прищурившись и сосредоточенно, поцеловал каждый палец, задерживаясь на каждом. И тихо сказал: — Цветочек. Чимин улыбнулся во сне. В этой улыбке сплелось всё — тоска по утраченному, нежность к прошлому и робкая, ещё хрупкая надежда на будущее. Чимин медленно открыл глаза, и первое, что он почувствовал, — тяжесть в груди, будто кто-то поставил туда холодный камень. Он поднялся, сел на край кровати и подтянул колени к груди, обхватив их руками. Лоб лёг на колени, и он долго сидел так, глядя в одну точку на ковре, не мигая. В груди всё сжималось всё сильнее, словно сердце туго обмотали колючей проволокой, а каждый вдох рвал её ещё глубже в плоть. Мысли снова и снова возвращались к Юнги, как назойливая волна, которая не даёт отдышаться. Он пытался переключиться на что-то — на узор обоев, на мягкий шум за окном — но всё бессмысленно. Внутри было пусто и больно. Ему было страшно. Страшно даже дотронуться до телефона. Страшно услышать тот самый голос, который когда-то был домом, и понять, что теперь в нём нет места для него. Услышать, что всё кончено. Но ещё страшнее было молчать, оставаться в этой тянущей тишине. Он глубоко вдохнул, будто собирался нырнуть в холодную воду. Нужно было позвонить. Как бы ни дрожали руки, как бы ни сжимало горло, он обязан понять, что именно сказал или сделал тогда такого, что Юнги… просто ушёл. Чимин пытался заставить себя рассуждать трезво. Да, развод без его участия — это был удар ниже пояса, предательство, но… разве это всё перечёркивает? Разве одна ошибка может стереть месяцы тепла, заботы, смеха и любви? В голове вспыхивали образы: Юнги, обнимающий его так крепко, что казалось — он не отпустит никогда; тёплое дыхание в шее и любимое, ласковое «цветочек»; запах свежей выпечки, когда Юнги вытаскивал из духовки печенье, чтобы он попробовал первым; его улыбка, когда он сдувал горячий пар с кусочка, прежде чем поднести к губам Чимина; сильные руки, легко поднимающие его на руки без всякой причины, просто потому что ему так хотелось. Глаза защипало, и он зажмурился, пытаясь удержать эти воспоминания как можно дольше. В горле стало тесно, как будто слова, которые он никогда не говорил, теперь спешили вырваться. Он знал — нужно всё сказать. Рассказать про беременность. Пусть голос сорвётся, пусть Юнги разозлится, пусть он услышит в ответ тишину — но молчать дальше нельзя. Чимин потянулся за телефоном. Пальцы дрожали, холодели, а экран слегка расплывался из-за слёз. Сердце стучало неровно, и каждый удар отдавался в висках. Он должен вернуть его. Любой ценой. Чимин собрал остатки сил и, дрожа всем телом, набрал номер Юнги. Пальцы казались бесконечно тяжёлыми, будто они покрылись инеем, а каждый гудок в трубке растягивался в вечность — словно время замедлило бег, чтобы растянуть эту пытку на максимум. Но — тишина. Тишина с другой стороны. Ни дыхания, ни голоса, ни знакомого вздоха. Его сердце сжалось так резко и болезненно, будто кто-то сжал его в кулак, сдавил до боли, не давая дышать. Юнги всегда отвечал. Даже если занят — всегда. Чимин прикусил губу так сильно, что почувствовал металл во рту. Холод заполз по венам, разливался ледяной волной от груди к горлу, сковывая каждый вдох. Он вновь нажал на вызов — один раз. Потом второй. Пятый. Десятый. Внутри разгоралось отчаяние, которое вырвалось из-под контроля — цепляясь за призрачную надежду, что вот сейчас, сейчас Юнги возьмёт трубку, скажет хоть слово, и всё снова станет на свои места. На пятнадцатом звонке силы оставили его. Он замер, широко открыв глаза, и смотрел, как на экране опять высветилось сухое «Вызов завершён». Губы тихо шептали: — Ну возьми… пожалуйста… Потеряв остатки контроля, Чимин открыл сообщения и пустил руки в пляс по клавиатуре. Пальцы летали, печатая горящие строки — слова, полные боли, отчаяния. «Пожалуйста, ответь…» «Я не могу без тебя…» «Ты — мой дом…» «Я беременный…» «Мы должны поговорить…» «Юнги, я тебя умоляю…» Экран быстро заполнялся отправленными сообщениями, но ответ так и не пришёл. Тогда что-то внутри сломалось окончательно. Слёзы хлынули лавиной, горячие и непрерывные, обжигая щеки и падая на колени. Чимин зажал рот ладонью, боясь разрыдаться вслух, но тихие всхлипы прорывались, вырываясь из глубины души. Он опустился на пол, обнял колени и прижал к груди телефон, будто так мог быть ближе к Юнги, словно через этот холодный экран можно было протянуть руку и удержать их связь. Шёпот имени — нежный и сломленный — раздавался в пустой комнате, надежда ещё жила, даже если вокруг — только тишина. Чимин услышал тихий, но настойчивый стук в дверь. Его сердце подскочило, будто кто-то внезапно сжал его в ладони — то знакомое ощущение тревоги, что еще недавно держало его в плену ночных страхов. Воспоминания о тех бесконечных ночах, когда он боялся даже подойти к двери, мигом вспыхнули, но тут же потухли, уступив место осторожной надежде. Он глубоко вздохнул, с трудом отодвинул слёзы в сторону ладонями, стараясь придать лицу спокойствие, которое едва скрывало внутреннюю бурю. Медленно повернул ручку и открыл дверь. На пороге стоял Ха Джун, с тёплой улыбкой, держа в руках поднос с едой — тосты, яйца и стакан апельсинового сока. — Я принёс тебе завтрак, папа, — голос сына был мягким, с лёгкой дрожью, но в нём была искренняя забота. Чимин отступил, пропуская сына внутрь. Его тело словно расстаяло — напряжение ослабло, в груди разлилось тёплое тепло, как будто кто-то осторожно коснулся замёрзшего сердца. — Как спалось? — он старался говорить ровно, сдерживая голос, будто этот вопрос — якорь в реальности, не дающий ему утонуть в тревогах. — Хорошо, очень даже, — ответил Ха Джун, улыбаясь шире, и в его глазах засветился мягкий свет. — А ты, папа? Чимин отводил взгляд на пару секунд, в груди тяжело сжималось, но он собрался и перевёл разговор, будто пытаясь отвести мысли от собственной хрупкости: — Ха Джун… ты помнишь ту чёрную футболку, в которой ходил Хан Су? Сын застыл, в глазах мелькнул румянец, щеки заиграли розовым. — Ну да… — выдавил он с робостью. — Я её не стирал, — тихо, почти шёпотом сказал Чимин, пристально наблюдая за реакцией. Ха Джун покраснел ещё сильнее, его щеки будто зажглись изнутри, а лёгкое смущение застлало взгляд. — А где она? — выдавил он, стараясь скрыть смущение за спазмированной улыбкой. Чимин встал, подошёл к коробке у стены, медленно поднял крышку и достал аккуратно сложенную футболку. Из ткани доносился едва уловимый запах — нежный аромат омеги, который словно плыл над вещью, делая её живой. Ха Джун, не раздумывая, словно в порыве нежности, выхватил футболку из рук папы, прижав её к груди. — И после этого ты говоришь, что не влюблён, — с хитрой улыбкой произнёс Чимин, чувствуя, как лёгкая улыбка расползается по лицу, а сердце вдруг бьётся чуть быстрее. — Это не правда, — резко, но с робкой искренностью ответил сын, ещё сильнее покраснев. — Верни мою футболку, — тихо сказал Чимин, протянув руку. Но Ха Джун, обнимая футболку, молниеносно развернулся и выбежал из комнаты, оставив дверь распахнутой настежь. Чимин тихо улыбнулся, покачал головой и впервые за утро ощутил, как внутри появляется мягкое, тепло. Ха Джун тихо вошёл в свой номер, едва касаясь пола мягкими шагами. Аккуратно положил чёрную футболку рядом с подушкой, словно это была самая хрупкая вещь на свете. Его взгляд застыл, глаза будто заволокло тенью — внутри что-то жгло, кололо, не давая покоя. — Папа плакал… — прошептал он себе под нос, голос срывался, словно в груди застрял комок. — Почему? Неужели из-за развода? Сердце сжалось, и холод пробежал по спине. В голове рождалась тревожная мысль, едва не разрывающая изнутри: — Может, я всё испортил? Но ведь папа хотел этого… правда? Тяжёлое чувство вины сдавило грудь, и Ха Джун, будто не в силах остаться в одиночестве с этими мыслями, медленно вышел из комнаты. Подошёл к двери Чимина, руки слегка дрожали, и он осторожно постучал, будто боясь разбить хрупкий мир вокруг себя. Услышав тихое разрешение, он медленно вошёл. — Пап… извини меня… — голос едва слышно дрожал, а глаза опустились, избегая взгляда, полный стыда и боли. — За футболку? — с лёгкой улыбкой и теплотой в голосе сказал Чимин, покачав головой. — За это не стоит извиняться. — Нет… — вздохнул Ха Джун, тяжело опуская плечи, — за развод. В этот момент сердце Чимина замерло, лицо побледнело, дыхание перехватило. Он застыл, словно удар молнии пронзил всё тело. — За что?.. И почему ты извиняешься? — с тревогой, в голосе которой проскальзывала растерянность и боль, спросил он, чувствуя, как внутри всё рушится. Ха Джун глубоко вдохнул, губы чуть дрожали, и тихо произнёс: — Это я устроил развод. Внезапно всё вокруг для Чимина потемнело, будто земля ускользнула из-под ног. Мысли взвились вихрем — всё, что он чувствовал и думал последние дни, оказалось иллюзией. Он все дни винил Юнги, думал, что тот предал его чувства, подал на развод без согласия. Тяжёлый удар был настолько сильным, что стер из памяти слова той ночи и причины, почему Юнги исчез и не отвечал на звонки. — И как? — голос сорвался, дрожа от волнения и недоумения, — как ты смог это сделать? Тебе всего четырнадцать. Ха Джун посмотрел на папу с необычайной серьёзностью: — Отец Ли Сока — юрист, который занимается разводами. Он помог мне. — Бесплатно? — удивлённо спросил Чимин, с трудом веря в услышанное. — Нет, — улыбнулся Ха Джун, немного смущённо, — я продал свои коллекционные фигурки, а отец Ли Сока сделал скидку — ведь я друг его сына. Чимин опустился на кровать, тяжелый вздох сорвался с губ, руки бессильно схватили голову. Все его страхи, нервные срывы, бессонные ночи и чувство предательства — всё оказалось не результатом действий Юнги, а поступком его собственного ребёнка. Сердце сжималось, а мысли путались в клубок боли и удивления. Чимин тяжело вздохнул, чувствуя, как напряжение в груди словно сжимает сердце до боли. Его глаза опустились на сына, который сидел напротив с поникшей головой, плечи дрожали от сдерживаемого волнения, а руки нервно сжимались в кулаки. — Почему ты не признался сразу? — тихо спросил он, голос дрожал от внутренней борьбы между гневом и жалостью. Он старался найти слова, чтобы понять и принять. Ха Джун опустил взгляд, губы дрожали, а в груди словно кололо острым шипом — стыд и сожаление переливались в его глазах, которые блестели, словно собирались вот-вот потечь слёзы. — Я… просто забыл, — выдохнул он почти шёпотом, голос ломался. — Всё время переписывался с Хан Су, думал, что успею потом объяснить… Но получилось, что не успел. Он сделал глубокий вдох, грудь при этом тяжело вздымалась, и на миг казалось, что весь мир навалился на плечи подростка. — Я очень плохо поступил, да… Чимин чуть кивнул, не перебивая. — Да, — тихо, но твёрдо произнёс он, — это действительно было неправильно. Ха Джун медленно поднял глаза и встретился с взглядом папы, голос его стал тише: — Папа, ты же так страдал в браке… И всё, что было месяц назад — как Бонги кричал и бил по двери, — я записал. Этой записи хватило отцу Ли Сока, чтобы устроить развод. Чимин почувствовал, как тяжесть снова давит на сердце, и с трудом сдерживал дрожь в голосе: — Я же говорил тебе, что будет развод, — напомнил он, пытаясь унять чувство, которое сжимало горло. — Да, — прошептал сын, — но я знал, что ещё надо было ждать… Через четыре месяца. Чимин покачал головой, внутренне сжимаясь от этой мысли. — Нет, — сказал он твёрдо, голос стал холоднее, — я сам уже был готов к разводу, и он должен был случиться раньше. Не через четыре месяца, а гораздо скорее. Ха Джун медленно опустился на колени, лицо побледнело, взгляд уткнулся в пол, словно пытаясь спрятаться от всего мира. — Прости, папа… прости меня, пожалуйста, — сдавленно прошептал он, руки дрожали, губы дрогнули. Чимин замер на мгновение, глядя на сына в такой уязвимой позе. Сердце сжалось до боли, и он подошёл ближе, осторожно положил руку на плечо ребёнка, чувствуя, как тело слегка подрагивает от сдерживаемого волнения. Он нежно помог подняться с колен. — Запомни раз и навсегда, — сказал он с тяжелой серьёзностью в голосе, — никогда не решай за другого человека, особенно в таких важных вопросах. Даже если думаешь, что делаешь это во благо. В комнате повисла глубокая тишина, наполненная чувствами, которые сложно было выразить словами. Чимин аккуратно обнял сына, прижимая его к себе крепко, словно хотел защитить от всего мира. Ха Джун посмотрел на Чимина с робкой надеждой, которая словно мягкий свет пробивалась сквозь тучи тревог в его глазах. — Папа, ты меня простил? — голос его дрожал, будто боился услышать отказ. Чимин улыбнулся, тепло разлилось по груди, и он поднял руку, провёл пальцами по волосам сына, взерошив их на макушке. Это движение было нежным и одновременно ободряющим, как будто он говорил без слов: «Всё будет хорошо». — Да, конечно, простил, — сказал он тихо, но уверенно. — А теперь пойдём погуляем — нам обоим нужно прийти в себя, немного отвлечься. И, конечно, поесть мороженого. В ответ Ха Джун широко улыбнулся, его лицо засияло, словно солнце после дождя. В этой улыбке звучала искренняя радость, облегчение и тихая благодарность. — Я переоденусь и выйду в холл, — добавил Чимин, вставая с кровати и чувствуя, как напряжение постепенно уходит. — Хорошо, — кивнул Ха Джун и тихо вышел из номера, оставив дверь приоткрытой. Оставшись один, Чимин с лёгкой тяжестью в груди сел у окна и задумчиво посмотрел на осенний пейзаж. Чимин выдохнул погружённый в свои мысли, едва веря, что его собственный ребёнок смог устроить развод. Он даже не подумал об этом раньше — Ха Джун был умным, но… развод? Он тихо вздохнул, встал и пошёл переодеваться, желая хоть немного восстановить силы и унять тревогу. В глубине души понимал: скоро придётся поговорить с Юнги, рассказать обо всём, извиниться, и обсудить беременность… На первом этаже он сразу заметил Ха Джуна. Сын вырос — теперь почти такого же роста, как и он сам. В голове мелькнула мысль о приближающемся дне рождения сына — надо будет придумать подарок, что-то особенное. — Пошли, — спокойно сказал Чимин, делая шаг навстречу. Ха Джун тихо последовал за ним, слегка пригнувшись, словно робкий котёнок, который боится наказания за проступок. — Я не злюсь, — улыбнулся Чимин, мягко поглаживая сына по плечу, чувствуя, как тепло проходит сквозь пальцы. — Всё нормально, и всё будет хорошо. Они вышли на улицу, и свежий осенний воздух нежно коснулся кожи — лёгкая прохлада щекотала щёки и открытые ладони. Чимин повёл сына к ближайшему магазину, чувствуя, как плечи становятся легче от смены обстановки. Войдя внутрь, он выбрал мороженое — светлое, сливочное, словно маленький кусочек радости в холодное время года. — Уже поздняя осень, — заметил Ха Джун, пристально глядя в окно на редеющие желто-красные листья, которые медленно кружились вниз. — И что? — улыбнулся Чимин, поднося мороженое к кассе, ощущая приятный холод в ладонях от стаканчика. — Хочешь? — Хочу, — ответил сын, глаза его загорелись детским блеском надежды и простого счастья. Когда они вышли на улицу, прохладный воздух тут же обдал кожу, словно освежающий глоток после долгого заточения в четырёх стенах. Чимин, не сдерживая улыбки, вдруг быстро дотянулся и украл мороженое у сына прямо из рук. Его пальцы уверенно сжали стаканчик, и с тихим смехом он рванул прочь, словно снова был тем лёгким и бесшабашным папой, который бегал с маленьким Ха Джуном. Он бежал не торопясь, так чтобы малыш успевал за ним, чтобы игра была лёгкой и весёлой. Сейчас же, смотря на выросшего сына, Чимин чувствовал, как сердце теплеет от этого смешанного чувства ностальгии и гордости. Но Ха Джун вырос — и его быстрые шаги быстро догнали папу. Ветер развевал волосы, холод щекотал шею и щёки, дыхание учащалось, заставляя лёгкие наполняться свежестью. Ха Джун ловко настиг Чимина, поднял руку, собираясь что-то возразить, но в тот момент Чимин засунул ему украденное мороженое в рот. Морозный сладкий вкус вспыхнул на языке сына, а звонкий смех папы разлился вокруг, заполняя пространство радостью и теплом. — Теперь я точно не буду злиться на тебя, — проговорил Чимин, глаза блестели от счастья и веселья. Быстрым движением он достал телефон и сделал снимок, ловя в кадр сына и блеск мороженого на губах. Ха Джун, со смехом отряхивая мороженое с лица, вытащил стаканчик изо рта и предупредительно сказал: — Ты только попробуй это бабушке отправить — она же это фото сразу в соцсети выложит. Чимин хитро улыбнулся, играя глазами, и ответил с лёгким вызовом: — Я подумаю. — Паппп… ну не надо! — умолял сын, смеясь, но в его голосе звучала не злоба, а радость. Улыбки не сходили с их лиц, а лёгкий морозный ветерок играл с листьями под ногами, наполняя момент волшебством простого, но такого дорогого счастья. Чимин и Ха Джун гуляли до самого вечера, воздух прохладный и свежий, лёгкие наполнялись им с каждым вдохом, будто вымывая усталость и тревогу последних дней. Осенние листья хрустели под ногами, и каждый их шаг отдавался в теле приятным чувством лёгкости, которую так редко удавалось почувствовать в последнее время. Сердце медленно переставало колотиться с тревогой, сменяясь тихим теплом, которое дарил сын — его присутствие было якорем и опорой. Вернувшись в отель, они разошлись по своим номерам. Ха Джун устало рухнул на кровать, чувствуя, как мышцы расслабляются, а сознание ускользает в долгожданный отдых. Чимин же, напротив, почувствовал, как напряжение снова сжимает грудь, и направился в свой номер. Он сел на край кровати, тяжело дыша, и взял в руки телефон, который казался сейчас тяжёлым грузом. Набрав номер Юнги, он услышал лишь холодные гудки — пустоту на другом конце линии. Телефон сдавил сильнее, пальцы побелели от напряжения. Сердце подступило к горлу, и от безысходности стало трудно дышать. Отчаявшись, он набрал номер Тэхёна, его голос стал чуть дрожать от надежды: — Алло? — Я здесь, Чимин. Как ты? — услышал он тёплый голос друга, который был словно спасательный круг. — Было бы чудесно, если бы ты спросил у Чонгука, почему Юнги не отвечает на звонки, — голос Чимина прозвучал устало и спокойно, словно он давно отрешился от ожиданий. — Не получится, — вздохнул Тэхён. — Чонгук сейчас в самолёте. Вместе с Юнги. В груди Чимина будто что-то щёлкнуло — воспоминания о словах Юнги о командировке внезапно всплыли, обнажив забытое. — Что случилось? — мягко спросил Тэхён. — Хотел сказать Юнги о беременности, но он не взял трубку, — прошептал Чимин, ощущая, как горло сжимается. — Беременности? — удивлённо переспросил Тэхён. — Вы с Юнги что, не предохранялись? — В тот вечер, в загородном домике, в первый день течки — нет, — тихо ответил Чимин, и в груди разлилось уязвимое тепло. — И что теперь будешь делать? — голос друга был поддерживающим, но осторожным. — Ты же в браке с Бонги. — Уже нет, — выдохнул Чимин. — Развелись неделю назад. — Поздравляю с разводом, — улыбнулся Тэхён, пытаясь развеять тяжесть момента. — Бонги подал? Чимин рассказал всё — о ссоре, которую почти не помнил, о том, что именно сын подал на развод, а он сначала думал, что виноват Юнги. — Вот это поворот, — пробормотал Тэхён, поражённый. — А… ты хочешь этого ребёнка? — Не знаю, — признался Чимин. — Но если помиримся с Юнги, думаю, всё будет хорошо. — Помиритесь, — поддержал Тэхён. — Всё наладится. Чимин тяжело выдохнул, словно выпуская последний комок тревоги, и почувствовал, как внутри что-то чуть-чуть разжалось. — Кстати, — сменил тему Тэхён с улыбкой, — моя дочка с друзьями опять разрисовала стены соусами — уже седьмой раз подряд. Ты бы видел лицо Чонгука, когда он это увидел. Сдержать улыбку Чимин не смог — неожиданная история вызвала тёплый смех, который приятно разлился по телу, растворяя напряжение. — Чонгук сначала хотел сам отмыть, — продолжал Тэхён, — но потом вызвал клининг. Иначе бы это было невозможно. — Вот это да, — улыбнулся Чимин, ощущая, как даже простая беседа с другом возвращает силы. — Спасибо, что поговорил. Мне это очень нужно. — Всегда рад помочь, — ответил Тэхён. — Держись, Чимин. Хочешь, приеду? — Нет, не сейчас и… — мягко отказался Чимин, глядя в окно, где вечерний свет окрашивал город в золотисто-серые тона. — Тебе же дочь спать укладывать. Положив трубку, он глубоко вдохнул прохладный воздух комнаты, почувствовал лёгкое дрожание в руках и подумал, что несмотря ни на что, впереди есть надежда. Ха Джун медленно поднялся. Уткнувшись лицом в ладони, он ещё пару секунд сидел неподвижно, прислушиваясь к собственному дыханию — оно было неровным, прерывистым, будто в лёгких стало меньше воздуха. Пальцы невольно сжались, тёплое дыхание обжигало кожу рук, а сердце билось в висках мерным, тяжёлым стуком. Он осторожно сел на кровать, опустив ступни на прохладный пол. Мышцы ног чуть дрожали — от усталости или от странного ощущения, что сегодняшний день не отпустит его ещё долго. Взгляд сам собой устремился к окну, где осенние листья медленно кружились в воздухе. Они падали так тихо, что казалось — время вокруг остановилось. «Папа сегодня был очень странным… — думал он, прикусывая губу. — То с такой нежной улыбкой листики собирал, как ребёнок, фотографировал каждый, словно это самые ценные сокровища на свете. А потом вдруг, раздражённый, топтал их, раздавливая под ботинками, будто хотел уничтожить что-то внутри себя». Воспоминания о прогулке с папой были резкими. Как будто один день вместил в себя несколько разных людей, и все они жили в одном теле. Ха Джун пытался понять, что заставляло его так резко меняться. Он заметил, что папа избегал людных улиц, где было много альф, — поворачивал в узкие переулки, шел чуть быстрее, словно прятался от невидимых взглядов. Настроение Чимина менялось, как порыв ветра в осеннем парке: сначала оно тёплое и ласковое, потом внезапно холодное и режущее до боли. В один момент он смеялся, легко и звонко, так что казалось — всё вокруг дышит светом. В следующий — глаза становились мрачными, губы сжимались в тонкую линию, а слова обрывались на полуслове, оставляя после себя тяжёлое молчание. Ха Джун помнил, как без причины папа поднял с земли камень и резко бросил его в сторону. Камень ударился о стену с глухим звуком, и тогда внутри у него, у Ха Джуна, что-то сжалось. Он, всё ещё сидя на краю кровати, невольно перебирал эти сцены в голове. Резкие перепады настроения пугали его — ведь утром папа был весёлым, почти беззаботным. Вздохнув, он медленно потянулся к телефону. Кончики пальцев были чуть холодными — от волнения. Открыв чат с другом, он быстро набрал сообщение: «Папа сегодня странно себя ведёт. То смеётся, то злится.» Чанхо ответил почти мгновенно, будто ждал этого: «У нас так было, тогда два года назад сестра появилась. Это беременность.» Ха Джун замер, уставившись на экран. Сердце гулко стукнуло, раз, другой, сильнее обычного. «Ты хочешь сказать… папа в положении?» — пальцы машинально набрали слова, но даже от текста у него пересохло в горле. «Ну да.» Он снова застыл, уставившись на короткий ответ. Если это правда, то, скорее всего… от Юнги. Юнги ведь хороший альфа. Но папа на него обиделся. Значит, что-то случилось… Что же Юнги сделал? В груди стало тесно от переполняющих вопросов. Он резко поднялся, чувствуя, как в животе скручивается тревожный ком. Прошёл по тихому коридору, где лампы под потолком мерцали мягким светом. Перед дверью папиного номера он остановился и на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. Костяшки пальцев коснулись дерева двери, и он нерешительно постучал, сердце в этот момент глухо ухнуло куда-то вниз. Через несколько секунд дверь медленно приоткрылась. На пороге стоял Чимин — на лице у него была тканевая маска, от которой кожа казалась ещё бледнее в мягком свете номера, а в руках он держал кружку чая, от которой тянулся тонкий, уютный пар. — Что случилось? — он слегка нахмурился, всматриваясь в сына, и сделал едва заметный шаг назад, пропуская его внутрь. Ха Джун вошёл, закрыв за собой дверь. Ладонь скользнула по холодной металлической ручке — и только тогда он понял, что пальцы у него влажные от пота. Он переминался с ноги на ногу, словно собирался нырнуть в воду и ждал, когда сердце перестанет так бешено колотиться. — Папа… — голос прозвучал тише, чем он рассчитывал, — ты… беременный? Чимин замер. Он даже не моргнул — просто стоял, будто на секунду выпал из реальности. Тёплый пар от чая медленно поднялся между ними, и запах жасмина странно смешался с тяжёлой паузой в воздухе. — С чего такие вопросы? — голос был осторожным, но в нём проскользнула невольная настороженность. — Так… просто… — Ха Джун отвёл взгляд, глядя на ковёр у своих ног, и заметил, как собственные носки чуть сдвинулись, когда он снова переменил ногу. Чимин тихо, глубоко выдохнул, и в этом выдохе слышалась усталость, которой он не хотел делиться. — Да. Ха Джун моргнул, словно пытаясь понять, услышал ли он правильно. — От Юнги? — слова сорвались почти шёпотом, как признание в чём-то запретном. — А от кого ещё? — раздражённо бросил Чимин, но тут же, будто вспомнив, с кем говорит, снял маску, скомкал её в ладони и провёл рукой по лицу, вытирая остатки эссенции. Его плечи чуть опустились. — Прости… просто вопрос был… глупый. В комнате стало тихо. Даже звук капель за окном — или это был ветер, трогающий водосток? — казался громче. Ха Джун вдруг почувствовал, что видит папу в каком-то новом свете: без привычной уверенности, с мягкой, почти хрупкой усталостью в глазах. Чимин, всё ещё стоя у стола с кружкой, посмотрел на сына внимательно, чуть прищурившись, словно хотел прочитать его мысли: — И что ты на это скажешь? Ха Джун пожал плечами, стараясь не поднимать взгляд: — Не знаю… А Юнги знает? Это из-за этого вы с ним поссорились? Чимин медленно покачал головой: — Нет. Юнги об этом даже не знает. Ха Джун нахмурился, чувствуя, как в голове шумно крутятся обрывки событий, пытаясь сложиться в целую картину: — А что тогда Юнги сделал, что вы так разругались? — Ничего, — тихо сказал Чимин, опуская взгляд в чай, словно в его глубине можно было найти правильные слова. — Во всём виновато письмо о разводе. Ха Джун удивлённо распахнул глаза. — Вот бля… — выдохнул он почти беззвучно. — Папа подумал, что это Юнги развод устроил? — Без матов, — строго сказал Чимин, но уголки губ дрогнули в слабой, усталой усмешке. — И да. Поэтому Юнги совсем не виноват. Сын замер, потом тихо пробормотал: — Прости… это же из-за меня так получилось. Чимин подошёл ближе, поставил кружку на стол и положил ладонь ему на плечо. Его пальцы были тёплыми и крепкими, и этот вес ладони на плече был для Ха Джуна каким-то особенно успокаивающим. — Ха Джун, ты извинился — всё, забили. Ха Джун сделал шаг ближе, и между ними сократилось то небольшое расстояние, что ещё оставалось. В его взгляде появилось мягкое, почти домашнее тепло, а уголки губ дрогнули в лёгкой улыбке. — Так у меня будет младшенький? — он чуть наклонил голову набок, как делал в детстве, когда задавал самый важный вопрос на свете. Чимин почувствовал, как что-то тяжёлое, тянущее вниз, отпустило грудь. Он глубоко выдохнул, позволив себе крошечную улыбку. Сын не против… уже хорошо. — А когда будет видно животик? — в голосе Ха Джуна было столько искреннего любопытства, что это прозвучало почти по-детски. — Сейчас только месяц и несколько дней беременности, — Чимин отвёл взгляд, чуть смущённо потерев край рубашки. — Надо сходить к врачу, чтобы точно узнать. Живот не сразу становится большим. — А я могу… сейчас прикоснуться? — слова прозвучали тихо, как шёпот в библиотеке, будто от громкости могло что-то сломаться. — Всё равно пока не видно ещё, — мягко ответил Чимин, но в его тоне уже не было отказа. Ха Джун медленно вытянул руку. Пальцы чуть дрожали, и он на мгновение остановился, словно проверяя, не слишком ли это смело. Потом кончиком пальца коснулся папиного живота сквозь мягкую ткань футболки — осторожно, едва-едва, как прикасаются к тёплому стеклу лампы. Чимин не сдержал тихого смеха, тёплого и лёгкого, как утреннее дыхание. Его глаза смягчились, в них появилась та особая нежность, которую невозможно сыграть. Он накрыл руку сына своей ладонью, чуть прижав её к животу, и сказал едва слышно: — Ты уже заботишься о нём… или о ней. — А когда ты в больницу пойдёшь? — Ха Джун всё ещё стоял рядом, глаза его горели неподдельным интересом и тихой трепетной надеждой. Он чуть наклонился вперёд, словно собираясь заглянуть в этот маленький тайник под футболкой папы, где росла новая жизнь. — Завтра, — спокойно ответил Чимин, но голос был мягким, будто он пытался передать сыну уверенность. — Нужно сдать анализы. А то если потом срок будет слишком большим, некоторые анализы будет уже поздно сдавать. Ха Джун глубоко вдохнул и спросил, словно делал важное предложение: — А я могу пойти тоже? Его глаза заблестели, в них появилась игривость и чуть застенчивая решимость. Он чуть наклонился вперёд, словно заранее готовился уговорить, готов был вложить в этот взгляд всю силу своей воли. — Школа завтра, — тихо напомнил Чимин, прищурившись и чуть поджав губы, будто пытался взвесить, как лучше поступить. — Ты сможешь пойти позже. И даже послушать, как бьётся сердце ребёнка. — Ну, пожалуйста… — протянул Ха Джун, уже играя на жалости, голос стал чуть мягче, а плечи опустились, как будто он уже почти получил желаемое. Чимин прищурился, улыбка пробежала по его лицу, в глазах мелькнула лёгкая хитринка: — А как же Хан Су? Или ты собираешься вернуть мне футболку с запахом этого омеги? Ха Джун резко покраснел, но твёрдо ответил, будто защищал самое ценное: — Нет. — Он прижал воображаемую футболку к груди, словно оберегая тёплый кусочек себя. — Она теперь моя, а не папина. — Вот и отлично, — улыбнулся Чимин, глядя на смущённого сына с теплом, в котором угадывалась нежность и гордость. — Тогда в школу, а в следующий раз пойдёшь в больницу со мной. Ха Джун вздохнул, чуть опустив голову, но на губах всё же появилась тёплая улыбка — тихая уверенность, что своё он ещё получит. Вдруг Ха Джун задумчиво посмотрел на папу, слегка наклонив голову и прикусив губу, как будто боялся показаться слишком настойчивым. Его голос получился тихим и осторожным: — А ты можешь есть пиццу? Чимин рассмеялся, глубокий и тёплый смех разлился по комнате, словно согревая воздух вокруг. Он слегка покачал головой, улыбка растянулась по лицу: — Во время беременности нет таких продуктов, которые бы были под запретом для меня. Я их выгрызу, но достану. Он прищурился, и глаза заблестели весёлым огоньком: — Но знаешь, чего мне сейчас очень хочется? — добавил он с хитрой улыбкой. — Печенье Юнги. Оно такое вкусное… Ха Джун, словно вдохновлённый идеей, подпрыгнул на месте, а в его глазах вспыхнула искренняя радость: — А я могу его приготовить! Чимин улыбнулся ещё шире, и в уголках губ заиграла лукавая усмешка: — Мы ведь две недели в отеле будем жить, и тебе готовить без присмотра категорически запрещено. Он покачал головой, вспоминая иронично: — А то опять добавишь рыбу и мёд в еду. Что там ещё было в том лечебном супе от тебя? Сельдерей, мёд, лук, мясо и рыба! И всё вместе! Ха Джун покраснел, опустил глаза и смущённо начал оправдываться, теребя край футболки: — Я просто хотел помочь быстрее выздороветь… Чимин громко рассмеялся, его смех был заразительным и лёгким, наполняя комнату: — Ладно, больше тебя не дразню. Когда я с Юнги помирюсь, он тебя научит готовить то самое печенье. Вот тогда и проверим! Ха Джун широко улыбнулся, его лицо светилось предвкушением и теплом, воображая тот день. Вдруг Чимин зевнул, широко раскрыв рот, и прикрыл глаза. Тело расслабилось, словно тяжёлый груз упал с плеч. — Всё, — пробормотал он с усталой улыбкой, — я устал. Хочу спать. Ха Джун даже не успел ответить, как папа тихо поднялся на носочках, развернулся и лёг на кровать, словно погружаясь в сон мгновенно, за секунду. Ха Джун удивлённо наблюдал за этим, дыхание его чуть замедлилось, и в груди появилась лёгкая теплая волна заботы. Он тихо вышел из комнаты, закрывая дверь за собой, и направился в свой номер, ощущая спокойствие и уют, будто рядом был самый надёжный человек на свете.