Любовник папы лучше, чем родной отец

Чимин сел на диван, подтянув под себя ноги, будто инстинктивно уменьшаясь, сжимаясь. Он сам не понял, зачем остался — мог бы сразу выключить телевизор, одним движением, одним нажатием. Но что-то упрямое, болезненное держало взгляд прикованным к экрану. Как заноза под кожей. Как необходимость досмотреть аварию до конца. Экран взял крупный план ведущего, потом — снова Бонги. И вдруг — прошлое. Фотографии. Совместные. Его лицо. Их лицо — два человека рядом, слишком близко. Четыре года назад. Тогда, когда Чимин правда верил, что у них всё идеально. Когда он ещё улыбался так — открыто, счастливо, без защиты. Губы Чимина дёрнулись. — Интересно… — выдохнул он с горьким смешком. — Ты тогда уже изменял? Или ещё не начинал? Следующий кадр — Ха Джун. Маленький, смеющийся, с растрёпанными волосами и тем самым взглядом, который Чимин был готов закрыть собой от всего мира. От любой грязи. От любого такого, как Бонги. Грудь сжало. Воздух вышел резко, сквозь зубы, почти болезненно. — Они вообще… с ума сошли? — прошептал он. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. — Я не давал разрешения. Ни на одно из этих фото. Я единственный, кто имеет право это решать. Голос стал тише, злее: — Засужу к чёрту весь это канал. Ярость поднялась горячей волной — липкой, удушающей. Внутри всё закипало, будто кровь стала гуще. А Бонги говорил. Спокойно. Уверенно. Красиво. Слишком красиво. — Наш брак был практически идеальным, — звучало с экрана, с мягкой улыбкой. — Мы прожили вместе почти пятнадцать лет. Я любил своего супруга, заботился о нём… Он сделал паузу, драматичную, выверенную. — А потом он внезапно ушёл. К любовнику. Да, были недопонимания… но не до такого. И он заплакал. Камера поймала слёзы. Чимин медленно закрыл глаза — и тут же открыл. Эти слёзы были омерзительны. Фальшивые. Слишком чистые. — Он оставил нашего сына моим родителям, — продолжал Бонги, — потому что хотел свободы. Новых ощущений. Сейчас он беременный от другого альфы и, насколько мне известно, живёт за его счёт. Развлекается, путешествует… тянет деньги за ребёнка. — Ах ты… — выдохнул Чимин, и голос сорвался. В висках застучало, глухо, тяжело. Зрение будто сузилось. Глаза защипало — не от слёз. От ярости. По позвоночнику пошла дрожь, неприятная, колкая. Дёрнулось веко. «Нельзя», — резко сказал он себе. «Ты беременный. Нельзя». Он положил ладонь на живот, прижал — не сильно, но твёрдо, заземляюще, будто удерживал себя здесь, в настоящем. — Тихо… — прошептал он. — Всё хорошо. Спокойно. Дыши. А на экране Бонги, сквозь слёзы, произнёс: — Я хочу вернуть семью. Даже несмотря на беременность Чимина от другого альфы. Я готов его простить. Я его люблю. У Чимина дёрнулся глаз. Резко. Непроизвольно. По коже прошёл холодный озноб. И память ударила — вспышками: сжатые запястья, давление, чужое дыхание слишком близко, измены, ложь, постоянный страх. Его страх. — Простить… меня? — усмехнулся он, медленно, опасно. В этой усмешке не было ни капли юмора. — Ты сначала попробуй перестать быть тем, кто ты есть. Ублюдок. Он резко встал. В теле было слишком много адреналина, слишком много чувств, которые нельзя было выплеснуть. Чимин пошёл на кухню. Налил воды. Выпил залпом — холод обжёг горло. Поставил чайник. Движения были медленные, почти механические. Он считал вдохи. Один. Два. Три. И только ладонь всё ещё лежала на животе — якорем, напоминанием, ради кого он должен выдержать и не сорваться в эмоции. Чимин подошёл, взял пульт — движения были чуть резче, чем нужно. Пальцы дрогнули, когда он нажал кнопку. Экран погас, и вместе с ним будто схлопнулась лишняя реальность. Тишина ударила мягко, но ощутимо. С кружкой в руках он ушёл в спальню. Там было по-другому. Глуше. Спокойнее. Он поставил кружку на тумбочку, прислушался к собственному дыханию — ещё неровному, с остаточной дрожью — и медленно лёг на кровать. Повернулся на бок. И сразу вдохнул. Феромоны Юнги. Они были повсюду: в подушках, в простынях, в самом воздухе комнаты. Тёплые, плотные, надёжные — не давящие, а обволакивающие, как ладонь на спине. Тело отреагировало мгновенно, почти без участия сознания: плечи опустились, челюсть разжалась, дыхание стало глубже и ровнее. Чимин подтянул подушку ближе и обнял её, прижав к груди. Щекой уткнулся в наволочку, вдохнул ещё раз — медленно, жадно. — Вот так… — прошептал он едва слышно и положил ладонь на живот. Тепло под кожей. Спокойствие. Никакой боли, никакого напряжения. Живот был тихим — и это было самым важным. Он закрыл глаза. «Главное — сейчас быть спокойным», — подумал он, словно проговаривая правило. Не для себя — для маленькой жизни внутри. Сейчас нельзя кричать. Нельзя срываться. Нельзя позволить злости прожечь тело. Потом можно. Потом, когда Юнги вернётся домой. Когда феромоны будут не в памяти и не в ткани, а живые — рядом. Когда сильные, устойчивые отца ребёнка снова стабилизируют всё внутри, выровняют, удержат. Вот тогда можно будет злиться. Можно будет орать. Можно будет швырять вещи и материться, проклинать Бонги, выплёскивать всё накопившееся — и это не навредит. Потому что Юнги будет рядом. Потому что ребёнок будет под защитой. А сейчас — нет. Сейчас тишина. Запах. Ровное дыхание. Чимин медленно поглаживал живот — большим пальцем, едва касаясь, почти неосознанно. С каждым вдохом тело становилось тяжелее, мягче. Мысли замедлялись, теряли острые углы. Феромоны Юнги усыпляли его бережно, как будто кто-то накрывал сверху тёплым одеялом и шептал: «Я здесь. Всё под контролем». Чимин выдохнул глубоко, полностью — и позволил себе расслабиться. Чимин проснулся от осторожного прикосновения к плечу. Сначала тело дёрнулось — коротко, резко, будто его выдернули из глубины. Сердце ударило слишком быстро, дыхание сбилось. Он моргнул, не сразу понимая, где находится, потом повернул голову — и увидел Юнги. Тот сидел рядом, на краю кровати, чуть наклонившись к нему. Домашняя футболка мягко облегала плечи, кожа ещё хранила тепло после душа, а волосы — слегка влажные — пахли мылом и чем-то своим, родным. Феромоны шли спокойно, ровно, без давления, как тихий якорь. — Цветочек… — сказал Юнги негромко, почти шёпотом. — Ты сидел в соцсетях? Чимин несколько раз моргнул, возвращая фокус. Во рту было сухо, мышцы ещё тянуло после сна. — Нет, — хрипло ответил он. — Не заходил. Юнги кивнул, будто именно этого и ждал. Его плечи едва заметно расслабились. — И не нужно несколько дней, — добавил альфа мягко. Чимин приподнялся на локте. Простыня сдвинулась, холодный воздух коснулся кожи. — Из-за Бонги? — спросил он прямо. — Я уже видел, что он нёс. Юнги не ответил сразу. Он смотрел внимательно — не в глаза даже, а будто сканировал целиком: дыхание, цвет лица, напряжение в плечах. — Всё хорошо? — спросил он наконец. — Ты не нервничал? — Не успел, — коротко ответил Чимин. — Тогда — нет. А сейчас… сейчас начну. — Может, не нужно? — осторожно предложил Юнги. — Можно позже. Чимин медленно повернул к нему голову. Во взгляде не было истерики. Там была холодная, собранная ярость — плотная, как сжатая пружина. — Нужно, — сказал он. Он резко сел, ноги коснулись пола, тело повело от резкого движения. Чимин встал, чувствуя, как напряжение гудит под кожей. Юнги поднялся сразу — рядом, на расстоянии одного шага. — Ты куда? — спросил он. Чимин шагнул ближе. Слишком близко. Юнги почувствовал его дыхание, тёплое, быстрое. Чимин наклонился и глубоко вдохнул у самой шеи, почти касаясь губами кожи. Феромоны альфы накрыли мгновенно — плотные, уверенные, живые. Запах силы, защиты, присутствия. Тело отозвалось сразу: пульс замедлился, жар в груди сменился устойчивым теплом. Чимин задержался так на секунду дольше, чем нужно. Плечи чуть опустились. — Теперь можно злиться, — тихо сказал он. — И ребёнку это не навредит. Он отстранился резко, будто стряхивая с себя остатки сдержанности, и выдохнул — зло, шумно. — Эта мразь все рамки перешёл, — слова посыпались тяжело, резко. — Этот уёбок. Чтоб он с лестницы упал и ноги переломал. Как его вообще земля носит? Чимин провёл рукой по волосам, дёргая их у корней. Дыхание снова ускорилось, но теперь оно держалось — феромоны Юнги не давали сорваться. — Мало ему было быть дерьмом в браке последние несколько лет, — продолжал он, — так он ещё и на телевидение попёрся бред нести. Да кто ему вообще разрешил показывать лицо Ха Джуна? На всю страну! Я не давал никакого разрешения! Он подошёл к кровати, схватил подушку и с силой сжал её. Пальцы побелели, мышцы рук напряглись, будто он действительно сдерживал удар. — Я бы его так и придушил… — прошипел Чимин сквозь зубы. — Скотину. Юнги не перебивал. Он стоял рядом, чуть сбоку, как стена — не наваливаясь, но готовый в любой момент подхватить, если напряжение уйдёт не туда. — Как же он меня там грязью поливал… — Чимин почти задыхался, грудь ходила резко. — Я, значит, ушёл к любовнику и сына бросил на его родителей? Он коротко усмехнулся — сухо, без капли смеха. — Этот мусор ходил на «день семьи» который раз в месяц, чтобы трахаться с омегой на десять лет младше себя! — голос сорвался, стал выше. — И ещё чуть руку не поднял на омегу, который от него забеременел! Подушка снова сжалась, ткань скрипнула. — Да от этого омеги родители отказались из-за него! — продолжал Чимин. — А он попёрся на телевидение рассказывать, что меня «прощает». Меня! Он замолчал резко. Грудь тяжело поднималась, глаза горели, но тело — держалось. Юнги сделал шаг ближе и положил ладонь ему между лопаток. Не обнял — просто прижал. Тепло, вес, реальность. — Дыши, — сказал он тихо. — Я здесь. Он резко повернулся к Юнги — всем телом, как будто злость толкнула его вперёд. — Прощает, понимаешь?! — почти выкрикнул он. Глаза блестели, зрачки расширены, щёки горели. — Про-ща-ет. За что он меня, интересно, прощает? За то, что я квартиру ему оставил? За то, что терпел его любовника у себя дома и не убил Бонги сразу, когда он притащил его «в гости» и ещё улыбался?! Грудь Чимина ходила ходуном, дыхание рвалось, будто воздуха не хватало. Он сжал пальцы так, что побелели костяшки. — Да он… — голос сорвался, стал ниже, хриплее, — он издевается. А эти ведущие… — он зло усмехнулся, — салфетки ему суют, головками кивают. «Ой, вам так тяжело было». Тяжело?! — он коротко рассмеялся, почти болезненно. — Он оболгал меня на всю страну. Сил вдруг стало меньше. Злость не исчезла — она просто обрушилась внутрь, придавив. Чимин опустился на край кровати, плечи поникли. Подушка выскользнула из рук и упала на пол, глухо, как точка. — Я даже… — он сглотнул, — не могу представить, что сейчас обо мне пишут в интернете… В этот момент Юнги наконец сделал шаг. Не резко — наоборот, предельно спокойно, как к раненому зверю. Он сел рядом, близко, так, что их бёдра соприкоснулись. Одной рукой обхватил Чимина за плечи, другой аккуратно притянул к себе, закрывая, создавая пространство, где можно было развалиться на части и не бояться. — Послушай меня, — голос Юнги был низким, ровным, с тем самым оттенком, от которого тело Чимина всегда отзывалось первым. — Он может говорить что угодно. Это не станет правдой. Ладонь Юнги легла Чимину между лопаток — тёплая, тяжёлая, заземляющая. Вторая накрыла его руки, мягко разжимая сжатые пальцы. — Ты здесь, — продолжил он спокойно. — Ты с ребёнком в безопасности. И я рядом. Чимин не выдержал — наклонился вперёд и уткнулся лбом ему в грудь. Ткань футболки была тёплой, пахла домом и душем. Феромоны Юнги окутывали сразу, глубоко — злость ещё дрожала внутри, но тело уже начинало слушаться, дыхание понемногу выравнивалось. — Я не позволю ему вас тронуть, — тихо сказал Юнги, почти на ухо. — Ни тебя. Ни Ха Джуна. Ни малыша. Юнги ещё какое-то время гладил Чимина по спине — медленно, по одной и той же траектории, от лопаток вниз, пока напряжение в теле не перестало отдавать дрожью. Он чувствовал это под ладонью: сначала спина была каменной, дыхание рваным, а потом — постепенно — Чимин начал оседать, тяжесть тела стала настоящей, живой. Юнги чуть отстранился, чтобы увидеть лицо. — Всё? — спросил он негромко, внимательно ловя взгляд. — Выговорился? Чимин медленно кивнул. Провёл ладонью по лицу, словно стирая остатки злости, потёр глаза. — Да… — голос хриплый, уставший, но уже без того острого надрыва. — Полегче стало. Хотя… — он криво усмехнулся, — там ещё вагон всего. Но да. Уже легче. Юнги принял это молча. Просто кивнул, будто ставя точку. Потом сказал спокойно, почти буднично — но в этой будничности было обещание: — Тогда я подам в суд на канал. За клевету. За показ лица Ха Джуна. И за тебя — без разрешения. Чимин резко поднял голову. Взгляд стал живым, острым. — Я об этом думал, — сказал он быстро. — Но нет. Юнги нахмурился. Не резко — скорее настороженно. — Что значит «нет», цветочек? Чимин выпрямился. Встал ровнее, будто внутри что-то щёлкнуло и встало на место. Плечи расправились, подбородок поднялся. — Я сам пойду туда, — сказал он твёрдо. — Во второй выпуск. У них же «вторая половинка». Вот там… — губы дёрнулись, — там я эту скотину и разнесу в пух и прах. Юнги несколько секунд молчал, изучая его. Потом спросил осторожно, но очень внимательно: — И… как именно? Чимин сделал шаг по комнате, потом остановился. Положил ладонь на живот — жест уже привычный, заземляющий. Дыхание ровное. — Юнхо поможет. Юнги напрягся сразу — это было видно по плечам, по тому, как челюсть чуть сжалась. — Чимин, — сказал он спокойно, но в голосе появилась сталь, — ты уверен, что это хорошая идея? Он был любовником Бонги. Интернет его сожрёт. Просто разорвёт. Чимин медленно покачал головой. — Сожрёт в любом случае, — тихо ответил он. — Когда я начну говорить правду, интернет-детективы всё равно его найдут. Лучше пусть он будет рядом со мной. Не спрятанный. Не загнанный. Он повернулся к Юнги, посмотрел прямо. — И потом… — голос стал мягче, но увереннее, — Юнхо на седьмом месяце. Беременный омега. Его будут хейтить, да. Но не так, как если бы он был один и без голоса. А если мы расскажем всё правильно… — Чимин сделал паузу, — людям будет жалко. И его. И меня. Юнги медленно выдохнул. Подошёл ближе, положил ладонь Чимину на талию, большой палец машинально провёл по ткани футболки. — И как это будет? — спросил он тихо. Чимин чуть прикрыл глаза, собирая мысль. Потом открыл — и в них уже не было хаоса. Только холодная ясность. — Спокойно, — сказал он. — Без истерик. Я расскажу, как всё было. Про измены. Про давление. Про Ха Джуна. Он сделал вдох. А Юнхо скажет о своём страхе. О том, как его почти ударили. О том, как его выгнали родители. И пусть вся страна посмотрит в глаза беременному омеге и решит, кто здесь монстр. Чимин опустил взгляд, пальцы сами нашли край пледа и медленно сжали ткань. Он сделал вдох — глубокий, выверенный, как перед тем, как нырнуть — и заговорил. Голос был ровный, но в нём чувствовалась внутренняя работа, будто каждое слово проходило через тело. — История будет такой, — сказал он спокойно. — Бонги соврал. Сказал, что он отец-одиночка. Что давно развёлся. Что живёт один. Чимин на секунду прикрыл глаза, словно видел всё это снова. — Юнхо ему поверил. Поэтому и начал отношения. Он чуть поёрзал, устраиваясь удобнее, ладонь невольно легла на живот — жест был защитный, почти рефлекторный. — Потом Юнхо забеременел, — продолжил он тише. — И только тогда узнал, что Бонги всё ещё в браке. Что никакого развода не было. Юнги не перебивал. Он сидел рядом, корпусом развернувшись к Чимину, локоть опирался о спинку кровати. Его взгляд был сосредоточенным, тёплым, будто он держал Чимина не только руками, но и вниманием. — Аборт Юнхо делать не хотел, — сказал Чимин. — А Бонги… — уголок его губ дёрнулся, — кормил его обещаниями. Что вот-вот разведётся. Что всё уладит. Что «потерпи ещё чуть-чуть». Но он не сделал ничего. В итоге о романе узнал я. Плечи его слегка напряглись, дыхание стало глубже. — Я был разбит, — честно сказал он. — Я ушёл из дома. Просто вышел и пошёл куда глаза глядят. Оказался в клубе… и там встретил другого альфу. Он поднял взгляд на Юнги. В этом взгляде было столько уязвимости и тепла одновременно, что Юнги невольно подался ближе. — Влюбился не сразу, — добавил Чимин, почти шёпотом. — И не побежал сразу разводиться. Потому что… — он сглотнул, — я хотел сохранить семью. Я не знал о беременности любовника моего мужа. Я думал, что это просто измена. Он опустил глаза. — А когда сам забеременел от другого альфы… — Чимин медленно выдохнул, — понял, что дальше так нельзя. И тогда я подал на развод. В комнате повисла тишина. Не пустая — плотная, живая. Юнги медленно кивнул, будто раскладывая всё по полочкам. — История о том, как мы с тобой познакомились, — сказал он наконец, — почти полностью правда. Он чуть наклонился ближе. — А история с Юнхо… переписана. — Да, — подтвердил Чимин. — Но я не хочу, чтобы Юнхо уничтожили в интернете. Если рассказать всё как есть, там будет такой скандал, что ему жизни не дадут. А этот парень и так натерпелся. Его выгнали родители. Он чуть не получил по лицу от Бонги. Он жил в общежитии, с постоянной тошнотой, на седьмом месяце беременности. Голос дрогнул. Чимин сжал пальцы, удерживая себя. — Он не заслуживает ещё и этого, — сказал он тихо. — Ни травли. Ни ненависти. Ни того, чтобы его сделали «виноватым» во всём. Юнги долго молчал. Потом протянул руку и притянул Чимина к себе — не резко, а уверенно, надёжно. Чимин сразу расслабился, лбом упёрся ему в плечо, вдохнул знакомый запах. — Хорошо, — сказал Юнги наконец. Голос был низкий, спокойный. — Если ты уверен… я буду рядом. Он наклонился и прижался лбом к виску Чимина, задержался так на секунду дольше, чем нужно. — Но одно условие, цветочек. — Какое? — спросил Чимин тихо, не поднимая головы. — Ни шагу туда без меня, — сказал Юнги твёрдо. — И если я увижу, что тебе плохо — мы это останавливаем. Сразу. Без обсуждений. Чимин выдохнул — глубоко, с облегчением — и кивнул. — Договорились. Юнги чуть улыбнулся, большим пальцем провёл по его плечу, успокаивающе. — А Бонги… — добавил он спокойно, — пусть сам потом объясняет, почему его «идеальный брак» рассыпался от первого же честного вопроса. Он посмотрел на Чимина с теплом. — А ты, цветочек… ты правда ангел. Даже Юнхо простил. Чимин чуть отстранился — не выходя из объятий, а будто меняя угол, — и поднял голову. Лоб почти коснулся груди Юнги, дыхание всё ещё тёплое, частое, но уже ровнее. Во взгляде — не вспышка и не слёзы, а холодная, собранная решимость, как стянутый узел. — Одно я скажу точно, — произнёс он медленно, выверяя каждое слово. — Бонги я никогда не прощу. Юнги на секунду замер, словно прислушиваясь не к словам, а к тому, как они были сказаны. Потом тихо усмехнулся и качнул головой. Большая ладонь скользнула по спине Чимина — от лопаток вниз, успокаивая, возвращая тело в реальность. — Знаешь… — сказал он с лёгким удивлением, почти с теплом. — Я никогда в жизни не слышал, чтобы ты выдал столько плохих слов подряд. Он большим пальцем медленно провёл по плечу Чимина, задержался у ключицы — жест был простой, домашний, но очень интимный. Как будто проверял: здесь, живой, со мной. — Обычно ты за такие выражения Ха Джуна отчитываешь. Чимин фыркнул — резко, зло, но уже без прежнего накала. Он чуть повёл плечом под рукой Юнги. — А этот мусор, по-твоему, их не заслуживает? Юнги коротко кивнул, не раздумывая. — Заслуживает. Все до одного. Тут я даже спорить не буду. Чимин медленно опустился спиной к его груди. Тело нашло опору само — будто знало, где безопасно. Он позволил себе расслабиться на долю секунды, чувствуя тепло. — Но откуда у него вообще в голове появилась такая идея? — глухо спросил он, глядя в одну точку. — Пойти на телевидение… вывернуть всё так, будто он святой мученик. Эти слёзы… эта поза. Юнги чуть сжал объятие. Феромоны стали плотнее — не давящие, а устойчивые, как стена за спиной. Он наклонил голову, почти касаясь виска Чимина. — Юнти, — сказал он без колебаний. — Я почти уверен: это его идея. Он любит такие ходы, подсказал, как подать всё так, чтобы выставить тебя виноватым. Чимин скривился, губы дёрнулись. — Прекрасная компания… — пробормотал он и вдруг резко напрягся. Плечи приподнялись. — Подожди. А Юнхо?.. Он повернулся слишком быстро — тревога вспыхнула мгновенно, живая, настоящая. В глазах мелькнул страх, не за себя. — Он в безопасности? — спросил он тише, почти шёпотом. — У Бонги отец в криминале. Если они решат… убрать Юнхо, чтобы доказательств не осталось… Юнги сразу перехватил его лицо ладонями — не сдавливая, просто фиксируя, заставляя смотреть. Тёплые пальцы, уверенное касание, якорь. — Тихо, цветочек. Слушай меня. Чимин замер. Дыхание сбилось и тут же начало выравниваться под влиянием феромонов. — Юнхо сейчас у Кон Ё Нджу, — сказал Юнги ровно. — В доме. Под охраной. С врачом на связи. Чимин моргнул, будто не сразу понял. — Откуда ты… знаешь? Юнги не отвёл взгляда ни на секунду. — Я ещё вчера отправил человека, — ответил он спокойно, как о чём-то само собой разумеющемся. — Мы перевезли Юнхо туда ночью. Бонги об этом не знает и не узнает. Плечи Чимина буквально опали. Он медленно выдохнул — длинно, глубоко, до самого дна лёгких, будто только сейчас позволил себе отпустить страх. — Спасибо… — прошептал он, почти беззвучно. — Правда. Он чуть наклонился вперёд, и Юнги сразу поддержал, прижав к себе крепче, не давая упасть ни физически, ни внутри. — И что теперь делать? — устало спросил Чимин. . Юнги наклонился и поцеловал его в висок — долго, тёпло, без спешки. Губы задержались, будто ставя точку. — Теперь, — сказал он тихо, — мы отдыхаем. А завтра съездим к врачу. Проверим, что с тобой и с малышом всё в порядке. Он едва заметно улыбнулся уголком губ. — Мир подождёт. Суд, телевидение, Бонги — никуда не денутся. А ты и ребёнок — приоритет. Чимин кивнул, закрывая глаза и позволяя себе полностью опереться всем телом. Его дыхание наконец стало ровным. — Хорошо, — прошептал он. — Тогда просто… побудь со мной. Юнги обнял крепче, укрывая. — Я никуда не уйду, — ответил он сразу. Чимин не сразу отстранился — ещё несколько долгих секунд просто дышал в грудь Юнги, позволяя себе опереться всем весом, не держать спину, не контролировать дыхание. Под ладонями чувствовалась его спина — твёрдая, тёплая, живая. Сердце Юнги билось ровно, уверенно, и этот ритм постепенно перехватывал его собственный. Потом Чимин всё-таки медленно поднял голову. В глазах ещё плескалась тревога, но она уже не резала изнутри — скорее тянулась глухой усталостью. — И что теперь делать… — тихо сказал он, почти шёпотом, будто боялся спугнуть это хрупкое спокойствие. — До второй части «Половинок»? Он сжал губы, пальцы невольно вцепились в ткань футболки Юнги. Плечи напряглись. — Меня сейчас в интернете просто уничтожают, Юнги… — голос дрогнул, но не сорвался. — После этого эфира — точно. А я так не хотел, чтобы в школе Ха Джуна узнали о разводе… а тут это. Это даже хуже. Он резко выдохнул, воздух вышел рвано, грудь поднялась и опустилась. На секунду Чимин закрыл глаза — и вдруг усмехнулся, коротко, почти по-детски, с тем самым выражением, которое появлялось, когда он сам понимал абсурд ситуации. — Хотя… — он приоткрыл глаза. — Зуб даю, Тэхён уже написал мне миллион сообщений. В поддержку. Юнги чуть наклонился, лбом коснулся его виска. Контакт был почти невесомым, но от него по телу Чимина прошла волна тепла. — Всё будет хорошо, — сказал он уверенно, без пафоса, как констатацию факта. — Ха Джун не такой уж слабый. Или ты забыл, что именно Ха Джун устроил тебе развод? Через отца своего друга, между прочим. Чимин тихо фыркнул, уголок губ дёрнулся вверх, но тревога всё равно не ушла полностью. — А если журналисты прицепятся к сыну? — спросил он уже тише. — Если полезут, когда он будет идти со школы?.. Юнги сразу чуть сжал его плечо — успокаивающе, уверенно, большим пальцем провёл короткую дугу по ключице. — Тогда за Ха Джуном будет приезжать машина, — спокойно сказал он. — В школу и домой. Журналистов туда не пустят — школа элитная, охрана жёсткая. И в этот жилой комплекс тоже. Он на секунду задумался, взгляд стал сосредоточенным, расчётливым. — Но пусть эту неделю он никуда больше не ходит. Дом — школа — дом. И всё. Чимин медленно выдохнул. Напряжение в плечах заметно ослабло, руки расслабились. — Спасибо… — сказал он искренне, почти выдохом. — Пожалуйста, — ответил Юнги и тут же добавил, глядя прямо ему в глаза: — И тебе тоже нежелательно ходить одному. Чимин скривился, откинулся чуть назад. — Жаль. Я вообще-то хотел на работу ходить. — Не в эту неделю, цветочек, — безапелляционно сказал Юнги. Чимин демонстративно закатил глаза. — Вот же… Юнги усмехнулся, наклонился и легко поцеловал его сначала в лоб — тёпло, потом в щёку. А затем — совершенно внезапно — слегка прикусил эту же щёку. — Ай! — Чимин тут же отстранился, возмущённо уставившись на него, ладонью закрывая пострадавшее место. — Ты что творишь?! Юнги выглядел абсолютно довольным. Спокойным. Даже чуть самодовольным. — А сейчас — поесть, — заявил он невозмутимо. — Я не съедобный! — возмутился Чимин, уже смеясь, плечи наконец полностью расслабились. — Зато очень сладкий, — парировал Юнги. — Фу, как слащаво, — фыркнул Чимин, но смех уже не сдержал. Юнги смотрел на него с тёплой, спокойной улыбкой — той самой, от которой мир становился проще и безопаснее. — Вот, — сказал он мягко. — Ты смеёшься, цветочек. А я именно этого и добивался. Чимин резко дёрнул Юнги за футболку, притянул к себе так внезапно, что тот даже не успел среагировать — только вдохнул — и клац: лёгкий, наглый укус пришёлся в изгиб шеи. Не больно. Скорее демонстративно, с вызовом. Зубы задержались на коже на долю секунды дольше, чем нужно. Юнги шумно выдохнул. — Эй — но договорить он не успел. Чимин уже отстранился, глаза сверкнули — живые, дерзкие, наконец без тяжести. Уголки губ дрогнули в довольной усмешке. — Это за «сладкий», — бросил он и тут же юркнул обратно на кровать, схватил подушку и выставил её перед собой, как щит, прижимая к груди. Юнги замер всего на секунду. А потом медленно, очень медленно улыбнулся — той самой улыбкой, от которой обычно становилось ясно: сейчас будет ответ. — Ну всё, — сказал он спокойно, почти ласково, и тоже забрался на кровать. — А-а! — Чимин пискнул, швырнул подушку в его сторону — промахнулся — и, захлёбываясь смехом, соскочил с кровати. Он рванул в коридор, босыми ногами по полу, сердце колотилось от адреналина и веселья. — Не догонишь! — крикнул он на бегу. И резко затормозил. Прямо перед ним стоял Ха Джун. Чимин едва не врезался в сына, резко выставил руки, чтобы остановиться. Дыхание сбилось, волосы растрепались, щёки горели. Ха Джун смотрел широко раскрытыми глазами — сначала на папу, потом перевёл взгляд за его спину, где уже появлялся Юнги. В тот же миг Юнги догнал Чимина. Одна рука автоматически легла ему на талию, крепко, уверенно, притянула назад. Вторая поймала у плеча, фиксируя. Юнги наклонился к его уху, дыхание коснулось кожи. — Попался, — выдохнул он тихо, почти смеясь. Чимин фыркнул, собираясь вывернуться… и тут Юнги увидел Ха Джуна. Он замер мгновенно. Руки на талии Чимина ослабли тело выпрямилось, выражение лица стало спокойным. — Всё хорошо? — ровно спросил он, глядя на подростка. Ха Джун несколько секунд молча оценивал сцену: взъерошенный папа, слегка запыхавшийся; Юнги рядом, явно поймавший его; общее настроение — странно… тёплое. Потом Ха Джун посмотрел на Чимина и вдруг широко, по-настоящему улыбнулся. — Отлично, — уверенно сказал он. — Сейчас вообще идеально. Чимин резко отвёл взгляд, чувствуя, как жар поднимается к ушам. И в этот момент он ощутил, как Юнги — уже машинально — начал перебирать пальцами у него на талии, едва касаясь. — Так, — Чимин тут же перехватил его запястья и убрал руки от себя, — всё. Расходимся. Он шагнул к сыну, обнял его крепко, прижал к себе — коротко. Потом потрепал Ха Джуна по голове. — Ты что тут делаешь так рано? — мягко спросил он. — Я вообще-то домой пришёл, — невозмутимо ответил Ха Джун, чуть приподняв бровь. Он был уже выше Чимина почти на полголовы. — Вот и молодец, — Чимин улыбнулся… и вдруг резко развернулся и почти бегом скрылся в гостиной. — Я на диване! Ха Джун проводил его взглядом, потом медленно повернулся к Юнги. — А что с папой такое? — с подозрением спросил он. — Он какой-то… странный. Юнги усмехнулся, засунул руки в карманы, плечи расслабились. — Веселится, — спокойно сказал он. — Всё хорошо. Настроение хорошее. Ха Джун прищурился. — Папа видел эфир? Юнги кивнул. — Видел. — И?.. — И всё хорошо, — уверенно ответил Юнги. — Правда. Он не нервничал. Ха Джун посмотрел в сторону гостиной. Оттуда доносился шум: Чимин явно что-то уронил, выругался — и тут же рассмеялся сам над собой. — Ну… — протянул он, — тогда ладно. Юнги посмотрел туда же и тихо подумал: если Чимин способен бегать по квартире, кусаться и смеяться — значит, он действительно в порядке.

***

Чай уже почти остыл, когда разговор плавно растворился в тишине — не неловкой, а той самой, густой и домашней, в которой слышно собственное дыхание. Кон Ёнджу находилась в соседней комнате: не вмешивалась, не подслушивала, но её присутствие ощущалось физически — как тёплая стена за спиной. Дом был закрыт, охрана снаружи, телефоны лежали на столе экраном вверх — всё под контролем, всё на местах. Чимин держал чашку обеими руками, пальцы обхватывали тёплый фарфор, будто он передавал ему часть собственного напряжения. Он лениво откусил имбирное печенье — пряное, с мёдом. Сладость мягко растеклась по языку, тепло опустилось ниже, в живот, и на мгновение мысли перестали метаться. Юнхо сидел напротив, чуть откинувшись, осторожно меняя позу. Он делал это медленно, прислушиваясь к телу: поясница всё ещё отзывалась тупой тянущей болью. Он положил ладонь на стол, пальцы сжались и разжались — жест, в котором было больше благодарности, чем слов. — Спасибо тебе, Чимин, — сказал он тихо, без пафоса, почти на выдохе. — За жильё. За безопасность. Я… — он замялся и коротко усмехнулся, — честно, никогда бы не подумал, что буду жить у твоей свекрови. Чимин мягко улыбнулся, опуская взгляд в чашку. Пар почти рассеялся, и в отражении он увидел своё лицо — спокойное. — Мир странный, — ответил он негромко. — Но иногда странные повороты — самые правильные. Юнхо кивнул. Взгляд стал серьёзным, собранным. Он вдохнул глубже, будто собирался нырнуть. — Я пойду на телевидение, — сказал он. — Я согласен. В этот момент телефон Чимина завибрировал. Звук был короткий, резкий — и сердце неприятно дёрнулось ещё до того, как он увидел номер. Незнакомый. Холодный укол под рёбрами. — Алло? Лицо Чимина изменилось за секунду. Плечи напряглись, линия рта стала жёстче. Он замер, слушая, и только пальцы сильнее сжали корпус телефона. — Да… — короткая пауза. — Понял. Я сейчас же приеду. Он сбросил вызов и на мгновение прикрыл глаза, будто собирая себя по частям. Выдох получился неровным. — Всё хорошо? — тут же спросил Юнхо и инстинктивно попытался подняться. Чимин оказался рядом быстрее, чем сам заметил. Он мягко, но уверенно положил руку Юнхо на плечо — тёплую, заземляющую. — Не вставай, — сказал он тихо, но твёрдо. — Тебе нельзя. Поясница потом напомнит о себе. Юнхо послушно сел обратно, внимательно следя за каждым движением Чимина. — Что случилось? — Школа, — коротко ответил Чимин. — Попросили приехать немедленно. Он уже набирал номер, шагнув к окну. В стекле отразилось напряжённое лицо, слишком взрослое для того, что внутри. — Юнги? — голос был ровный, но Юнги знал этот оттенок. — Мне срочно нужна машина. Пожалуйста. В школу. Ответ пришёл без паузы, как удар сердца. — Конечно, цветочек. Уже отправляю. Будут через несколько минут. Чимин выдохнул — глубоко, до самого дна лёгких. — Спасибо. Он убрал телефон и обернулся к Юнхо, заставив себя улыбнуться — мягко, обнадёживающе. — Всё под контролем, — сказал он. — Просто… придётся немного ускориться. За окном уже слышался приглушённый звук подъезжающей машины. Чимин накинул пальто, пальцы на секунду задержались на пуговице у горла, будто он застёгивал не ткань, а собственную решимость. Он постоял у двери мгновение — собирая силы — и только потом вышел. В машине он сел и лишь когда дверь мягко закрылась за спиной, позволил себе ещё один выдох. Сердце билось неровно, толчками. Звонок из школы редко бывает добрым. Он выпрямился, расправил плечи и потянулся к зеркальцу. Пальцы дрожали, но движения были отработанные, привычные. Он пригладил волосы, выровнял пробор, лёгким касанием пудры спрятал тень под глазами. Косметичка щёлкнула. Шарф он подтянул плотнее, обернул — как броню. «Спокойно», — сказал он себе. «Ты взрослый. Ты папа. Без паники». Машина остановилась у школы плавно. Водитель уже был снаружи, открыл дверь, наклонив голову. — Я пойду с вами, — произнёс он ровно. — Господин Мин распорядился сопровождать. Чимин на секунду замер, затем кивнул. — Тогда… хорошо. Школа встретила напряжённой тишиной. Коридоры казались уже, чем обычно, воздух — гуще. Каждый шаг отдавался внутри тяжёлым эхом. Чимин шёл быстро, но не бежал. Он держался — плечи ровные, подбородок приподнят, ладонь невольно скользнула к животу. Дверь кабинета была приоткрыта. Чимин остановился на пороге на долю секунды — и этой секунды хватило, чтобы внутри всё оборвалось. Он вошёл — и первым делом увидел спины. Ха Джун сидел на стуле спиной к двери. Плечи напряжены, спина прямая — слишком прямая для подростка. По бокам от него Ли Сок и Чанхо: один с сжатыми кулаками, второй — с показной расслабленностью, которая всегда означала беду. Учитель стоял у стола, бледный, сжатый, словно ждал не разговора, а приговора. Чимин сделал шаг. Потом второй. И замер. Нос. Разбитый. Опухший, неровный, с тёмно-красным следом уже подсохшей крови, стянувшей кожу. Мир сузился до одной точки. Воздух стал густым, тяжёлым, будто его вдруг стало вдвое меньше. — Ха Джун… — голос сорвался и прозвучал тише, чем Чимин рассчитывал. Почти хрипло. Он подошёл быстро — слишком быстро для человека, который ненавидит резкие движения. Опустился перед сыном на корточки и сразу взял его лицо в ладони. Большими пальцами он осторожно приподнял подбородок, всматриваясь в глаза, в дыхание, в реакцию зрачков. Сердце колотилось где-то в горле. — Это что такое? — спросил он жёстко, но в этом голосе было больше испуга, чем злости. Ха Джун чуть дёрнулся, но не отстранился. Терпел. Как всегда терпел перед папой. Чанхо тут же подался вперёд, словно почувствовал паузу. — Дядя, не нервничай, — сказал он легко, почти с улыбкой. — Это отдача. Чимин резко повернул голову. Взгляд был холодным, острым. — В смысле? Ха Джун метнул в Чанхо предупреждающий взгляд — тяжёлый, давящий. Тот самый, которым он обычно заставлял одноклассников замолкать. Молчи. Но Чанхо только ухмыльнулся — слишком широко, слишком дерзко. — Сегодня Хан Су не пришёл, — сказал он уже серьёзнее. — А это… — он неопределённо махнул рукой, — было единственное, что эти три дня держало Ха Джуна в руках. После эфира. Чимин почувствовал, как внутри что-то болезненно сжалось, будто пальцы сдавили сердце. — И он не стал терпеть, — продолжил Чанхо. — Когда начали… ну, ты понял. Чимин перевёл взгляд на сына. Его ладони всё ещё держали лицо Ха Джуна — теперь осторожнее, почти дрожа. — А нос? — спросил он тихо. — Кто тебе его разбил? Чанхо вдруг рассмеялся — резко, громко, почти истерично. — А нос… — он вытер выступившую слезу. — Это вообще эпик. Он хотел ударить ногой, не рассчитал дистанцию и влепил себе коленом прямо в нос. Ли Сок коротко фыркнул, но тут же стал серьёзным, сжал губы. Чимин смотрел на сына и чувствовал, как по спине ползёт холод. — Что тебе говорили? — спросил он медленно. — Нужно их засудить. За унижение. — Они не Ха Джуна унижали, — спокойно сказал Ли Сок. — Они вас. Он на секунду сжал челюсть. — Говорили такое, что… — он выдохнул. — Он не стал слушать. Чимин медленно выпрямился. Ладони всё ещё лежали на лице сына, но теперь пальцы едва заметно дрожали. — Где остальные? — спросил он тихо. Очень тихо. Учитель тяжело вздохнул. — В больнице, — сказал он. — Пять учеников. Чимин посмотрел на Ха Джуна иначе — не с осуждением. С осторожностью. Почти с опаской. — Драка была серьёзная. Как только Ха Джун начал, эти двое сразу подключились. Чимин закрыл глаза на секунду. Пять. Он медленно убрал руки с лица сына и положил ладонь ему на плечо — крепко, ощутимо, заземляюще. — Ты в порядке? — спросил он почти шёпотом. Ха Джун поднял на него взгляд. В нём не было слёз. Только упрямство и что-то слишком взрослое. — Я не жалею, — сказал он глухо. — Ни секунды. Чимин тяжело выдохнул. Грудь сжало, но он не стал говорить сейчас. Не здесь. Не при всех. Дверь кабинета распахнулась резко, без стука. — Парни, — раздался низкий, спокойный, но не терпящий возражений голос. — Вышли. И в медпункт. Немедленно. В проёме стоял отец Ли Сока. Высокий, в строгом пальто, с холодным, отточенным взглядом человека, привыкшего, что его слушают с первого слова. Воздух в кабинете словно стал плотнее. Ли Сок мгновенно выпрямился. Чанхо перестал ухмыляться. Даже Ха Джун напрягся — не от страха, а от уважения. — Идите, — повторил мужчина тише. Жёстче. Парни поднялись. Ха Джун бросил короткий взгляд на Чимина. Чимин едва заметно кивнул. Давая понять. Всё потом. Дверь за подростками закрылась с глухим, слишком окончательным звуком — и кабинет будто сжался. Тишина стала плотной, вязкой, давящей на уши. Отец Ли Сока медленно повернулся к учителю. Не резко — наоборот, с той неторопливостью, от которой по спине пробегает холод. Каблуки его туфель едва слышно щёлкнули по полу. — Если у этих детей будут проблемы, — произнёс он ровно, почти без интонации, — я засужу эту школу. Он сделал шаг вперёд. Всего один — но этого хватило, чтобы учитель инстинктивно отступил на полшага, уперевшись спиной в край стола. — Вы прекрасно знаете, насколько я хороший юрист. Учитель побледнел заметно, словно кровь разом ушла из лица. Он сглотнул — кадык дёрнулся резко, выдав страх. — Вы… предлагаете закрыть глаза на произошедшее? Мужчина даже не повысил голос. Не изменил тембр. Только взгляд стал жёстче, холоднее — как сталь, вынутая из ножен. — Да. И только из-за этой мелочи меня вызвали с работы? — он чуть наклонил голову. — Вы как будто не знаете, кто я. Зачем меня с работы вырывать. Это не звучало как угроза. Это звучало как факт. Как уже принятое решение. Именно это и пугало. — Прошу прощения, — быстро, слишком быстро сказал учитель. — Мы… уладим ситуацию. Только после этого мужчина повернулся к Чимину. И выражение его лица изменилось мгновенно — будто кто-то щёлкнул переключателем. Жёсткость исчезла, плечи чуть расслабились, взгляд стал живым, человеческим. Чимин сделал шаг вперёд. Колени на секунду показались ватными — адреналин ещё не отпустил. Он протянул руку. — Спасибо. Рукопожатие было крепким, уверенным. Тёплым. Не формальным. — Как вы себя чувствуете, Чимин? — спросил мужчина спокойно, внимательно вглядываясь в лицо. — Отлично, — ответил он автоматически. И в этот момент воздух в кабинете словно разорвался. Дверь снова открылась. Бонги вошёл без стука, с той самой ухмылкой, от которой у Чимина начинало сводить челюсть. Сердце резко ухнуло вниз, а потом ударило в грудную клетку так сильно, что стало трудно дышать. Внутри будто что-то оборвалось — натянутая струна лопнула с сухим, болезненным щелчком. — Какого дьявола ты здесь забыл? — голос Чимина сорвался, стал резче, чем он хотел. Грубо. Почти опасно. Бонги ухмыльнулся шире, наслаждаясь моментом. — Я отец Ха Джуна. Я имею право. Отец Ли Сока повернулся к нему медленно. Очень медленно. Взгляд — ледяной, оценивающий, без капли эмоций. — Нет, — сказал он холодно. — Не имеете. Развод был с полным правом опеки Пак Чимина. Документы оформлены идеально. Бонги фыркнул. — А, так теперь Чимин спит со всеми подряд? — он скользнул взглядом по мужчине рядом. — Уже и с юристами женатыми? Настолько низко пал? Внутри Чимина что-то щёлкнуло. Резко. Громко. Ярость вспыхнула мгновенно — горячая, густая, ослепляющая. В ушах зашумело. Пальцы сами собой сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу. Грудь тяжело поднялась, дыхание стало рваным. Он развернулся резко, почти на бегу подошёл к учителю. — Удалите номер Кон Бонги из всех контактов школы, — сказал он чётко, отчеканивая каждое слово, будто вбивая гвозди. — Немедленно. И больше никогда не звоните ему. Он сделал паузу — короткую, вынужденную. Чтобы не сорваться. Чтобы не сказать лишнего. Потом поднял взгляд и посмотрел учителю прямо в глаза. — Мы в разводе. И этот… — он резко вдохнул, — мой бывший муж не имеет никаких прав на моего ребёнка. Чимин развернулся и вышел из кабинета прежде, чем сделал бы что-то действительно непоправимое. Убивать бывшего мужа прямо в школе — плохая идея. Даже если очень хочется. Телохранитель Юнги тут же оказался рядом, шагнул ближе. Шли молча. Коридор казался бесконечным, воздух — густым, тяжёлым. Каждый шаг отдавался глухой болью в висках. В машине Чимин сел, резко захлопнул дверь. Руки дрожали, когда он набирал номер. — Ха Джун, — голос был холодный, собранный, почти чужой. — Как тебя привезут домой после школы — у нас будет очень серьёзный разговор. Он сбросил звонок, откинул голову на спинку сиденья и только тогда позволил себе выдохнуть. Долго. Медленно. Телефон дрожал в его руках так сильно, что Чимин едва удерживал его — пальцы скользили по гладкому корпусу, ладони вспотели. Экран то и дело мигал, словно издевался. Он несколько секунд просто смотрел на имя, не решаясь нажать вызов, будто это действие могло обрушить на него ещё больше боли. Он всё-таки нажал. — Юнги… — выдох сорвался ещё до того, как он услышал ответ. Голос вышел хриплым, надломленным, будто он бежал и вдруг остановился. — Цветочек, — Юнги ответил мгновенно. В голосе — напряжение, внимание, собранность. — Всё хорошо? Этого оказалось достаточно. Чимин резко втянул воздух, грудь болезненно поднялась — и слёзы хлынули сразу, без паузы, без предупреждения. Горло сжалось судорогой, первые всхлипы вырвались всухую, резкие, как спазм. Он согнулся вперёд, упираясь локтями в колени, телефон дрожал вместе с ним. — Юнги… — он попытался продолжить, но голос распался, стал тонким, ломающимся, как у ребёнка. Слова не собирались, только боль. — Цветочек, стоп, — Юнги заговорил сразу, чётко, но мягко. Было слышно, как он встаёт. — Нельзя сейчас так плакать. Слышишь меня? Я еду. Через несколько минут. Подожди чуть-чуть, хорошо? Слово «подожди» ударило по нерву. — Подожди?! — Чимин резко выпрямился на сиденье, спина напряглась, живот болезненно потянуло. Слёзы мгновенно сменились злостью, горячей, почти панической. — Ты сейчас серьёзно?! Как я должен подождать, Юнги?! Он смахнул слёзы ладонью, размазывая их по щекам, дыхание сбилось, стало поверхностным. — Ты думаешь, я могу просто сидеть и ждать?! — голос дрожал, срывался. — А эмоции куда?! Внутрь засунуть?! Ты вообще понимаешь, что со мной сейчас?! На том конце линии Юнги выдохнул. Глубоко. Медленно. Он не раздражался — он сдерживался. И именно это сломало Чимина окончательно. — Всё, да? — слёзы снова пошли, уже громко, зло, без попытки удержаться. — Я тебя раздражаю, да?! Ты выдохнул! Я слышал! Он сжал телефон так сильно, что пальцы побелели, суставы заныли. — Я тебе мешаю… — голос сорвался в шёпот. — Я знаю. Ты думаешь, что я капризничаю. Что я… слишком. Это точно так. Юнги не стал спорить. Ни слова. Он знал: сейчас любое «нет» будет звучать как ложь, любое объяснение — как отстранение. Между ними повисла секунда тишины. Чимин всхлипнул, резко вытер лицо тыльной стороной ладони и, не думая, нажал «сбросить». Экран погас. В тот же миг Юнги резко отодвинул кресло — оно скрипнуло по полу так громко, что несколько сотрудников подняли головы. Он уже тянулся за пиджаком. — Что-то случилось? — осторожно спросил секретарь. — Да, — коротко ответил Юнги, не останавливаясь. — Срочно. Он вышел из зала быстрым, почти бегущим шагом. Лифт показался невыносимо медленным. Юнги нетерпеливо постукивал пальцами по боку, челюсть была сжата, взгляд зафиксирован на цифрах. Подземная парковка встретила эхом шагов. Он сел в машину, захлопнул дверь и тут же завёл двигатель. Машина сорвалась с места. Юнги вёл быстро, но предельно собранно — руки крепко держали руль, плечи напряжены, взгляд холодно сосредоточен. Он знал маршрут, знал, где сейчас его цветочек. Геолокация машины Чимина светилась на экране — и он ехал прямо к ней. А в другой машине Чимин сидел, сжавшись в комок. Он обхватил живот обеими руками, будто пытался защитить его всем телом. Пальцы дрожали, ладони были тёплые, влажные. Слёзы текли уже тихо, выматывающе, оставляя ощущение пустоты. — Всё хорошо… — прошептал он себе и малышу, но голос дрогнул. Его бросало из стороны в сторону: злость накрывала волной, сменялась страхом, страх — виной. Ему было холодно, несмотря на тёплый салон. Звуки дороги казались слишком громкими. Сердце билось неровно. И самое страшное — ему было невыносимо одиноко. Тело жило своей жизнью, эмоции не подчинялись логике — и он это знал. Но знание не делало легче. Машина остановилась у кафе резко, но при этом удивительно мягко — Чимин почувствовал это скорее телом, чем разумом. Как будто кто-то аккуратно выключил движение мира. Его чуть качнуло вперёд, ремень натянулся — и тишина стала почти оглушающей. Он даже не сразу понял, что приехали. Дверь со стороны улицы распахнулась. Юнги. Он вышел из соседней машины быстрым, широким шагом, даже не глядя по сторонам. Вся его фигура была собранной, напряжённой, будто он шёл не к машине, а в бой. Взгляд — острый, цепкий — сразу нашёл Чимина на заднем сиденье: сжавшегося, с покрасневшими глазами, с пальцами, сведёнными судорогой на коленях. — Всё, — сказал Юнги тихо. Но это «всё» прозвучало так, будто он поставил точку. Отрезал прошлые десять минут. Отгородил. Он открыл дверь, наклонился — и не дав Чимину ни секунды на возражения, крепко, уверенно подхватил его на руки. Не торопясь, но без колебаний. Чимин ахнул от неожиданности, но тут же инстинктивно вцепился в куртку Юнги, пальцы зарылись в плотную ткань. Он уткнулся лицом ему в грудь — туда, где билось сердце, туда, где был знакомый, родной запах. Ноги оторвались от пола — и вместе с этим будто ушла часть напряжения. Водитель уже вышел, молча открыл заднюю дверь машины Юнги. Юнги сел внутрь, не выпуская Чимина ни на секунду, устроил его у себя на коленях — так, чтобы спина была надёжно поддержана, чтобы живот не тянуло. Одной рукой он держал его между лопаток, второй — уверенно, бережно — за затылок. Дверь закрылась с мягким глухим щелчком, и внешний мир исчез. И почти сразу воздух в салоне изменился. Феромоны Юнги разлились медленно, густо — не ударом, а волной. Тёплые. Глубокие. Защитные. Они обволакивали, словно плотное одеяло, отсекая тревогу, шум, резкость. Чимин судорожно выдохнул, плечи дрогнули, тело начало понемногу отпускать, будто кто-то осторожно выкручивал напряжение из мышц. Юнги наклонился и поцеловал его в макушку — не быстро, не мимоходом. Долго. С задержкой. Как якорь. Потом осторожно приподнял его лицо, большим пальцем стёр влажную дорожку слёз с щеки, провёл по коже — тёпло, заземляюще. Поцеловал в веко. В щёку. И только потом — в губы. Коротко. Спокойно. Без напора. Он прижал Чимина крепче, ладонь начала медленно скользить по спине — вверх и вниз, в ровном, убаюкивающем ритме, как будто считывая дыхание. — Я здесь, — сказал Юнги тихо, почти у самого уха. — Всё. Ты в безопасности. Чимин всхлипнул — но уже без надрыва. Этот звук был скорее остатком, чем новым приступом. Дыхание стало глубже, медленнее. Он уткнулся лбом в плечо Юнги, пальцы сжали ткань его одежды, будто проверяя — настоящий ли. — Прости… — прошептал он хрипло, с трудом. — Правда… прости… Юнги тут же покачал головой и снова поцеловал его в волосы, чуть сильнее прижимая. — Всё хорошо, цветочек, — сказал он спокойно, уверенно. — Это гормоны. Они скачут, и это нормально. Ты ничего плохого не сделал. Ничего. Он чуть отстранился, ровно настолько, чтобы видеть лицо Чимина, но не выпуская его из рук. — Что-то случилось в школе? Чимин поморщился, будто даже это воспоминание тянуло внутри, и глубоко вздохнул. — Да… — сказал он тише. — Ха Джун подрался. Нос разбил. Сам себя ударил… случайно. Юнги кивнул, ладонь всё так же оставалась на его спине. — Что-то ещё? Чимин на секунду закрыл глаза. Ресницы дрогнули. — Бонги. Юнги даже не стал задавать лишних вопросов. Его тело отреагировало раньше слов — он сразу прижал Чимина крепче, почти инстинктивно, закрывая собой. Ладонь легла между лопаток, вторая — на затылок, пальцы мягко, но уверенно зарылись в волосы. — Он что-то сделал? — спросил Юнги глухо, на выдохе. В этом вопросе не было паники. Только холодная, собранная готовность. Чимин покачал головой, щекой скользнув по его груди. — Нет… — прошептал он. — Не сделал. Просто… сказал. Юнги медленно выдохнул, носом коснувшись его виска. Феромоны стали плотнее — не давящие, а обволакивающие, тёплые, как пар. Альфа не отстранялся. Напротив — держал крепче, но без давления, так, как держат того, кто может рассыпаться, если ослабить пальцы хотя бы на миг. — Скажи мне, — тихо произнёс он. Голос был низкий, ровный, без спешки. — Что именно. Чимин сглотнул. В горле саднило. Губы дрогнули, и он на секунду сжал их, не позволяя слезам сорваться снова. Его ладонь всё ещё лежала на груди Юнги — под тонкой тканью чувствовался спокойный, уверенный ритм сердца. Этот ритм держал его здесь, в реальности. — Он пришёл в школу… — голос прозвучал глухо, будто изнутри груди. — Начал говорить. Громко. Что он «имеет право». Что я… — Чимин запнулся, скривился, пальцы на груди Юнги непроизвольно сжались. — Что я сплю со всеми подряд. Он резко вдохнул. — При учителе. Юнги замер всего на долю секунды. Он не отстранился, не сменил позу — но тело стало другим. Спина выпрямилась, плечи напряглись, а рука между лопаток легла плотнее, тяжелее. — Он перешёл границу, — сказал Юнги спокойно. Чимин коротко всхлипнул — зло, сорвано, будто этот звук вырвался помимо воли. — Я вышел, — продолжил он, торопливо, будто боялся, что если остановится, снова накроет. — Просто вышел. Потому что если бы остался… прибил… — он покачал головой, не находя слов. — Я испугался. Не за него. За себя. За малыша. И своё будущее. Юнги тут же сместил ладонь ниже, на его спину, и начал медленно гладить — сверху вниз, раз за разом, одинаковым движением. Тёплая ладонь заземляла, собирала дыхание обратно в тело. — Ты всё сделал правильно, — сказал он твёрдо. — Ты ушёл. Ты выбрал безопасность. Это главное. Чимин закрыл глаза. Напряжение в плечах понемногу отпустило, словно из него медленно выпускали воздух. Он позволил себе опереться на Юнги полностью — не держать спину, не контролировать, не быть собранным. — Я сорвался на тебя… — прошептал он спустя несколько секунд. — По телефону. Наговорил лишнего. Юнги тихо фыркнул — не смеясь, а скорее выдыхая. — Ты был напуган, — ответил он. — Устал. Беременный. После такого дня. Если бы ты не сорвался — вот это было бы странно. Он поцеловал его в макушку, потом в висок, задержавшись губами чуть дольше. — Я не злюсь, — добавил он. — И не обижаюсь. Я просто рад, что ты позвонил. Ты можешь сейчас поплакать. Не держи в себе, цветочек. Чимин резко отстранился всего на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы между ними возникло напряжение. Он посмотрел на Юнги снизу вверх — глаза влажные, покрасневшие, злые и упрямые. — А что, я должен это делать по твоему желанию? — голос дрогнул, сорвался на последнем слове. — Я не могу плакать, когда хочу? Юнги сразу наклонился и поцеловал его в макушку — долгим, заземляющим поцелуем, почти извиняющимся. Ладонь всё ещё оставалась на спине, не отпуская. — Можно, — спокойно сказал он. — Конечно можно. Я не это имел в виду. Он чуть отстранился, чтобы посмотреть Чимину в лицо. — Я просто рядом. Когда захочешь — тогда и плачь. Юнги чуть прижал Чимина к себе лбом. Не резко — медленно, выверяя расстояние, пока их дыхание не стало общим. — Когда мои феромоны рядом, тебе легче, — сказал он негромко. — Ты же это знаешь. Чимин фыркнул сквозь слёзы. Воздух дрогнул в груди, будто он пытался удержать всхлип и одновременно усмехнуться. — Какой умный, — буркнул он, уткнувшись носом куда-то в шею Юнги. Злости в голосе почти не осталось — только усталость. Он снова спрятал лицо в его плечо. Пальцы сжали почти вцепились, словно ткань была единственным, что не давало его внутреннему хаосу вырваться наружу. Тело наконец перестало дёргаться, перестало судорожно реагировать на каждый вдох — но внутри всё ещё бушевало, мутно и тяжело. — Я ненавижу это, — глухо сказал он, и слова ушли прямо в плечо Юнги. — Эти перепады. Я сам себе не нравлюсь. Я то злюсь, то реву, то… — голос сорвался, он замолчал, уткнувшись глубже, почти пряча лицо. — Я не я. Юнги медленно покачал его, почти незаметно, как качают того, кто слишком устал, чтобы держаться сам. — Это не ты «не ты», — сказал он тихо. — Это твоё тело сейчас работает за двоих. Гормоны, страх, давление. И всё равно… ты справляешься. Мне не тяжело, — добавил Юнги твёрдо, и в голосе не было ни капли сомнения. — И ты мне не надоел. Даже не думай так больше. Чимин судорожно выдохнул. Плечи опустились ещё ниже, словно он наконец позволил себе стать слабым именно здесь. — Я знаю… — прошептал он. — Просто иногда так страшно, что всё развалится. Что я не выдержу. Юнги прижал его сильнее, почти закрывая собой, подбородком касаясь его макушки, телом отсекая весь остальной мир. — Не развалится, — сказал он уверенно. — Пока я рядом — нет. И тогда Чимин, наконец, позволил себе заплакать по-настоящему. Тихо. Без рывков. Слёзы просто текли, впитываясь в плечо Юнги, а он держал, не комментируя, не торопя, принимая каждую дрожь. Когда Чимин успокоился, он тихо сказал: — Мне сейчас просто… домой. Туда, где тихо. Юнги кивнул в ответ, даже не задавая вопросов. — Поедем, — сказал он и слегка сжал его пальцы. — И сегодня ты больше ни о чём не думаешь. Это мой приказ. Чимин слабо усмехнулся сквозь усталость, всё ещё не поднимая головы. — Какой грозный альфа… — Очень, — согласился Юнги. — Особенно когда защищаю то, что мне очень дорого. Он аккуратно помог Чимину устроиться на сиденье, проверил, чтобы ремень не давил, задержал ладонь на его колене на секунду дольше — успокаивающе. Сам сел вперёд. Машина мягко тронулась с места, и город остался за стеклом — школа, камеры, шёпот, чужие взгляды. В салоне было тихо. Можно было дышать.