Поющий меч Покрова

Женщина была в чёрном полушубке до колен, из-под которого виднелся подол длинного платья болотного цвета. На голове у неё был обычный покровский апостольник, и я задумалась, не холодно ли ей. — Ой! — отшатнулась она от нас. Вообще-то её испуг был вполне естественен: я бы тоже перепугалась, если бы, пробираясь по ночному лесу, наткнулась на парня с двуручником. Особенно если бы мне по правилам нельзя было выходить из дома. Страшила тут же отступил на шаг, вежливо поклонился и вернул меня в ножны. Ну правильно, с женщинами и безоружными мы не воюем. — Здравствуй, святая мать, — сказал он. — Здравствуй, Страшила, — приветливо произнесла женщина и засмеялась тому, что мой боец застыл от удивления: — Ну конечно, я тебя помню. — Это Ворониха, — сообщил мне Страшила, — я тебе про неё рассказывал. Не думал, что ты меня узнаешь, святая мать. Стало быть, это та самая ведьма, под окнами которой будущие воины-монахи удаль свою испытывали. — Ну ты подрос, конечно! — снова засмеялась та. — Но не сильно-то изменился, веришь, нет? Страшила, согрев рикассо тыльной стороной запястья, прижал меня к виску. Вот ведь святой человек, не захотел отбрасывать меня на обочину трассы жизни. — Лучше не надо, ты и так нерв застудил, — сказала я ему в висок. —  Если что, я буду говорить прямо вслух: мне кажется, она примерно вдвое старше тебя, так что на высокой частоте не услышит. Мой боец послушно отвёл меня от виска и улыбнулся своей асимметричной улыбкой. Ворониха внимательно рассматривала нас, и вдруг у неё сузились глаза, как будто она о чём-то догадалась. Страшила ничего не заметил, а вот я задалась вопросом, что там за инсайт произошёл у этой тётки в козлином полушубке… — Ко мне ваши-то часто заходят, а ты вот нет, — сказала ведьма. — А мне всех вас жалко, тяжело вам без матери-то… Ой какие мы жалостливые-то. — Как раз вспоминал тебя недавно, хотел зайти, — признался Страшила. — По поводу меча своего хотел посоветоваться. — А что такое? — участливо спросила Ворониха, без спроса присаживаясь на нашу лежанку; при этом она слегка поддёрнула платье на коленях, видимо, чтобы оно не растянулось. — Пока ничего, мне заплатить нечем. — Страшила, да что ты, — замахала руками Ворониха, — ты ведь тоже сыночек ведьмы, неужто мне с тебя плату брать? Да и вообще я тебе очень благодарна, — загадочно подмигнула она. — Садись сюда, спрашивай, что хотел. — Так если это ведьма, — язвительно прозвенела я Страшиле, — то она и сама ведать должна, что ты собирался у неё спросить. Ворониха почему-то напоминала мне Бабу-Ягу из фильма «Новогодние приключения Маши и Вити», пока она ещё притворялась при детях доброй. Я вообще терпеть не могла всех этих колдунов и ведьм, заведомых шарлатанов, но даже сама себе не сумела бы объяснить свою иррациональную неприязнь конкретно к этой женщине. Меня раздражал её маленький рост, манера тянуть слова и клонить голову набок, так что на апостольнике с одной стороны уже образовался отчётливый залом. На вид она казалась чуть помоложе моей мамы, но достаточно хорошо сохранилась для этого мрачного мира без стиральных машин и посудомоек. Страшила сел рядом с ведьмой и положил меня к себе на колени. — Для начала я хотел бы узнать, сколько лет моему мечу, — сказал он, улыбнувшись. Я сначала не поняла, о чём он. А потом до меня дошло: это он так премудро проверяет способности Воронихи! Угадать тут сложно: соколу моему семнадцать, меня сюда перекинуло всего пару месяцев назад… ну, посмотрим, что вы скажете, товарищ ведьма! — А покажи мне сталь… — Страшила наполовину выдвинул из ножен мою металлическую тушку, и Ворониха задумчиво уставилась на меня, делая вид, что и впрямь что-то анализирует. — Хмм… Где-то лет тринадцать, думаю. — Мне уже нравится эта женщина, — ехидно сказала я Страшиле на высокой частоте, не в силах удержаться. — До этого никто ещё не убавлял мне целых семь лет. Я прямо юная Джульетта! — Но ты имей в виду, что это духовный возраст, — продолжала Ворониха, не подозревая о моих комментариях, — его сложно определить однозначно, и он ещё и меняется без конца. Ну а про возраст физический тут говорить не к месту. — Отлично вышла из положения, — съехидничала я. — Внутреннюю сущность обезьяны невозможно было бы познать: у неё нет образа и формы, как же этот образ начертать? — Отчего же не к месту говорить про физический возраст? — полюбопытствовал Страшила. — Ну а как узнать физический возраст души? — резонно спросила Ворониха. — Она же из другого мира, с другим солнцем и временем. — О, да она, я вижу, хорошо знает ваш фольклор, — скептически отозвалась я. — Отлично выворачивается. Я думаю, у неё большая практика. Поднаторела тётенька! Врёт небось про душу в мече каждому встречному-поперечному с неодушевлённой металлической болванкой, а они и рады уши развесить. Ну а с тобой не думал, не гадал — нечаянно попал. Страшила сжал губы, чтобы не рассмеяться. — А скажи, святая мать, — обратился он к ведьме, — где это самое другое солнце? Как мы называем эту звезду? Меня немного удивил этот вопрос Страшилы — а затем тронул до глубины души. Я прямо-таки увидела, как мы сидим ночами и смотрим на указанную нам некую мерцающую бледную точечку. Если, конечно, допустить, что Ворониха в буквальном смысле не ткнёт пальцем в небо. А она ткнёт. Однако ведьма не ткнула. Она задумалась, а потом решительно указала пальцем на снег у себя под ногами: — Оттуда она. — Из ада, что ли? — тут же съязвила я. — Дух беспокойный, дух порочный, кто звал тебя во тьме полночной? Твоих поклонников здесь нет, зло не дышало здесь поныне? Помнишь, боец, ты меня в самом начале учил смирению и выдвигал предположение, что я дьявол? Вот тётенька меня и раскусила… Страшила закусил губу и незаметно покачал головой, глядя на меня с укоризной: он явно боялся расхохотаться в лицо бедной ведьме, слушая мои комментарии. Хорошо, что она уже в возрасте, и я могу спокойно высказывать всё, что думаю об её ответах, даже не пользуясь костной связью. — Ты имеешь в виду, что меч откован из стали, которую добывают… — начал было Страшила, но Ворониха его перебила: — Нет-нет, милый, сама душа оттуда. Я так чувствую. Мы помолчали. Я скептически осматривала маленькую фигурку ведьмы, прикидывая, сколько она может зарабатывать в месяц своим фиглярством и психологическими трюками. А вот Страшила после недолгого размышления выдал грандиознейшее умозаключение, от которого я откровенно ошалела: — Ты хочешь сказать, что та звезда видна только с южного полушария нашей планеты? Мы с Воронихой онемели. Она моргала, а я собирала воедино рассыпавшиеся мысли. Ой, матерь божья! Понимаю бедного Рода Гэллоугласса! Все эти средневековые ведьмы и полуграмотные монахи на сто очков опережают несчастного современного человека, задавленного избытком ненужной информации! Ну вот что тут скажешь, если я, называющая себя атеисткой, услышав слова ведьмы, решила, что она имеет в виду ад, а воин-монах Страшила подумал, что речь идёт о той части космоса, которая видна из южного полушария? — Боец, ты гений, — с уважением заметила я. Страшила чуть слышно хмыкнул. Ворониха недоумевающе посмотрела на него. — А расскажи мне про мир, откуда эта душа, — попросил мой боец. — Какой он? Ворониха извлекла из мешочка, висящего на поясе, сушёный гриб, который я однозначно идентифицировала как мухомор, и демонстративно откусила кусочек. Я про себя отметила, что у Ивана Алексеевича Бунина в рассказах люди спокойно ели мухоморы, отваривая их, и ещё нахваливали: дескать, похоже на курятину. Я допускала, что чисто технически можно выварить из мухомора все психотропные вещества и затем засушить его, зная, что он уже безвреден. А потом следовало непринуждённо откусывать от грибочка на глазах у изумлённых честных граждан и талантливо изображать вхождение в транс. Если же в мухоморе при сушке были сохранены все, так сказать, полезные вещества, то уважения к ведьме и её речам это также не добавляло. Ворониха прожевала свою грибную дозу и сделала несколько пассов над головой. — Страшен мир их, веришь, нет? — выдала она наконец, многозначительно кивая. — Страшен и уродлив, полон безмолвных чудовищ, таких же железных, как и она сама. И ночь там сейчас глубокая, как и здесь; а рассвет может и не настать. Я беззвучно заливалась хохотом от всей души. — Соколичек мой, — провыла я Страшиле на высокой частоте, — как же может быть ночь в целом мире? Одной-то стороной планета в любом случае обращена к солнцу, она ведь не плоский диск! Только тётеньке этого не говори, у неё будет разрыв шаблона. Мой боец снова прикусил губы, чтобы не засмеяться. — А скажи, нельзя ли добавить душе моего меча возможность принимать здесь человеческий облик? Ворониха бросила на него шокированный взгляд. — Вишь чего захотел! — сказала она с таким смешком, словно Страшила попросил чего-то неприличного. — Ведьма с подобным не поможет, это разве что бог один смог бы. Но ты же сам знаешь, Страшила, что у него все траты сил на годы расписаны. — Ещё и боженьку крышует, чтобы хоть его фиглярство не вскрылось, — констатировала я. — Рука руку моет. Может, потому её и не трогают. — А зачем тебе это, милый? Достучаться до неё не можешь, не поёт? — с сожалением спросила Ворониха, кивнув на меня. — Никак нет, — грустно покачал головой Страшила. — Ну то есть во время боя поёт, конечно… звенит… Ворониха сочувственно вздохнула. — В старые времена поющих мечей много было, — сказала она. — Ну а сейчас-то и нет их совсем. А вас-то, напротив, больше стало, где ж на такую ораву напасёшься. Страшила тоже вздохнул и изобразил вселенскую скорбь. — А с лицом-то что у тебя такое, простыл? — Ворониха ловко ухватила Страшилу за подбородок и повернула его голову в сторону, разглядывая характерную асимметрию пареза. — Просты-ыл, вижу. Погоди-ка! Веришь, нет — у меня как раз есть кое-что на такой случай… Я просто вскипела от бешенства, глядя на эту картину. Ух, как мне хотелось заорать в голос, чтобы она не смела тянуть руки к моему бойцу! Я сама удивлялась этой странной реакции: может, дело в том, что я привыкла считать Страшилу в какой-то степени своей собственностью и сейчас ревную, когда кто-то смеет его касаться? Я попыталась представить на месте Воронихи какую-нибудь юную красивую нимфу и совсем запуталась. Да если б моему бойцу полюбилась хоть работница здешней библиотеки, я бы… ну, может, чуточку поворчала для порядка, но вообще-то была бы очень рада! Мне правда было бы радостно знать, что Страшила обрёл наконец нормальные привычки семнадцатилетнего подростка, влюбился в живую тёплую девушку, которая может ответить ему взаимностью, бегает на свидания! Но присутствовать на этих свиданиях я бы, разумеется, отказалась наотрез. Ещё мне третьим лишним быть не хватало! Да это просто неловко и некомфортно. Может, поэтому я и бешусь сейчас, глядя на кокетливые ужимки Воронихи и на то, как она по-хозяйски крутит голову моего бойца, держа его за подбородок? Как будто, блин, невольника на рабовладельческом рынке выбирает!! Ну а в конце концов, что она сделала особенного? Вообще-то жест у неё был привычный, прямо как у лора или стоматолога. К женщине-врачу я бы тоже ревновала, что ли? Выходит, эта моя дурь того же рода, что и закидоны тёмных необразованных товарищей, которые лучше допустят, чтоб жена умерла, чем получила медицинскую помощь от врача другого пола? Но так ведь эта тётка не врач, она как раз и есть тёмная необразованная ведьма! — Сокол мой, — сказала я на высокой частоте, не выдержав, — пусть она больше к тебе не прикасается. Мне это неприятно. Ясно? Страшила молча глянул на меня и послушно отодвинулся от Воронихи подальше, а потом вообще поднялся. Мне невольно стало легче и в то же время — противно от самой себя. Но я запретила себе чувствовать вину за свои реакции и даже разозлилась, что не обратилась к Страшиле сразу без моральных терзаний на этот счёт. Если что-то неприятно — это надо не терпеть, а озвучить! И кстати, обычно-то я так и делаю! Я возненавидела Ворониху ещё сильнее. — Вот возьми, — ведьма наконец выудила из какого-то внутреннего кармана небольшой мешочек и подала Страшиле. — Кипяточком зальёшь — настоится три минутки — выпьешь. — Зря берёшь, я бы не советовала. Антисанитария, отсутствие норм гигиены — и чёрт знает, что она туда положила. — Да осенит тебя покровом Первая непорочная мать за твою доброту, — слегка поклонился Страшила: ну, ей-богу, просто воплощение учтивости. — Да лишь бы помогло, — сочувственно сказала Ворониха. — Болезнь подобная может ведь приключиться и от душевного расстройства. В душе разлад — и на лице он же отражается; а такое бесполезно травками лечить. — Больше слушай эту дуру. Психосоматика к твоему парезу никакого отношения не имеет. — Это просто невралгия, святая мать, — солидно объяснил мой боец. — А разлада у меня в душе нет. — У всех есть разлад в душе, — уверила его Ворониха. — А сны тебе какие снятся? — Да обычные, я их и не запоминаю, — удивился Страшила. — Сегодня вот снилось, как мы с мечом моим у костра поём. Вокруг снег, ёлки светятся — и мы на два голоса… — Жёлтая желчь, — озабоченно сказала Ворониха. — Огонь, пожар — это указывает на преобладание в организме жёлтой желчи. А снег — на холодную желчь. Бывает, правда, что сны и пророческими оказываются… Я хохотала от души, намеренно выбрав частоту достаточно низкую, чтобы мой смех слышал Страшила, и достаточно высокую, чтобы не слышала ведьма. — Это бы хорошо, — сказал Страшила миролюбиво, не показывая, что слышит мой дикий хохот. — Я бы хотел, чтобы меч мой и впрямь умел петь. — Да я не про то, — вздохнула Ворониха. — Знаешь, видеть огонь во сне — не к добру на нашем Покрове. Бывает, так судьба сквозь ткань реальности прорывается, веришь, нет? По символам во сне иногда можешь понять, что тебя в будущем ждёт… — Ну ты и лопух, — сказала я с презрением, видя, что Страшила побледнел. — Лапшу-то с ушей сними. Эта тётка создаёт искусственный спрос на свои услуги. Сначала надо напугать клиента, и когда страх отключит мышление и логику, ему можно хоть чёрта лысого навязать. Хочешь, я сейчас будущее предскажу? Она тебе попробует что-то продать, чтобы ты якобы мог спастись от участи, которую сама же она и напророчила. Купите, мол, голубца болотного и сорняк в ладанке — и пройдёт беда стороною. У нас такие вот ведьмы гребут бабло лопатами, потому что наивные вроде тебя им верят и согласны платить. Страшила молча слушал нас, опустив глаза. — Да задавай свой вопрос, — пригласила его Ворониха. — Хочешь же! Чего боишься-то? Мой боец неожиданно отвёл руку со мной подальше от себя. Я заподозрила неладное — и не ошиблась. — Ну… посмотри, как я погибну? — попросил Страшила, немного смутившись. Приехали. Зачем спрашивать у заведомой шарлатанки, как встретишь смерть! Ох, сейчас она ему и наплетёт! Змея увидела подснежник, ранний цвет, и ядом облила прелестное растенье! И он ведь, чего доброго, настроит себя так, как она предскажет! Я специально не стала ничего говорить, желая внимательно выслушать ответ Воронихи, чтобы впоследствии раздраконить его по пунктам. Моё мнение по поводу происходящего Страшила и так отлично знал, потому-то и непроизвольно отклонил меня подальше, словно бы надеясь, что так я не услышу его идиотский вопрос. Ворониха проглотила ещё кусочек мухомора и снова помахала руками над головой. У Кашпировского пассы получались красивее. — Не вижу я ничего определённого, веришь, нет? — сказала она озабоченно. — Но… не знаю уж, говорить ли тебе… — Говори, — приказал Страшила. — Вижу огонь, — словно бы с неохотой призналась ведьма. — Ты только не переживай, это само по себе ничего ещё не значит. — Понятно, — мрачно отозвался мой боец. — Благодарю тебя за искренность, святая мать. Когда знаешь наверняка… то да, легче. «Ну ты и тварь, — подумала я в бешенстве, глядя на Ворониху. — Да чтоб твои просроченные мухоморы тебе поперёк глотки встали! Как не стыдно втирать людям такую мерзость, программировать их на подобное?» Наши-то земные ведьмы в основном, по моему опыту, сулят разные небесные кренделя: муж хороший, детей жменя, платье шёлковое и зубы золотые. И делать-то ничего для этого не надо, заплати колдунье, а потом сиди у окошка и жди. Благодать! — А скажи, — произнесла Ворониха, проницательно глядя на Страшилу, — случалось ли у тебя в прошлом месяце что-то… связанное с кострами? — Случалось: ходил в лес… разводил, естественно, — угрюмо ответил он. «Естественно»! Если б разводил каждую ночь, как я просила, сейчас бы, может, и пареза не было! — А если речь не о таком костре? — спросила Ворониха, сверля Страшилу пристальным взглядом. — Не понимаю, о чём ты, — сказал мой боец с раздражением и вдруг удивлённо поднял бровь. — Погоди, припоминаю: одного умника от сожжения спас… а что? — Вот я так и поняла по описанию, что это ты был, — сказала ведьма бархатным голосом. — Ты, Страшила, веришь, нет, родного моего сыночка Несмеянку спас от тех самоуправцев. Он мне примету особую передал, что с лицом у того воина случилось; я как увидела тебя воочию, так и не сомневалась больше. Это, пожалуй, была первая реплика Воронихи, в которую я действительно поверила. И это объясняло, почему она словно бы даже обрадовалась парезу Страшилы. Стало быть, Мефодьку зовут Несмеянкой. Мне мигом вспомнился товарищ с таким именем в «Истории России с древнейших времён» Соловьёва, которого тоже хотели сжечь. Но, конечно, не из-за такой ерунды, а за то, что он поднял местных против скудоумного нетолерантного архиерея, который разорил их кладбище. Я не знала точно, сожгли его или нет: тогда правила Елизавета Петровна, при которой были отменены смертные казни, но у Соловьёва было непонятно, заменили смертную казнь только его товарищу или и ему тоже. Особенно характерно было, что приговорили новокрещена Несмеянко за то, что он снял с себя крест и расколол икону: явно же его крестили насильно. Да и раз к тому самому архиерею послали указ, чтобы он «неволею никого не крестил», стало быть, с его стороны были прецеденты. По Российской-то империи точно были, у Соловьёва вообще достаточно говорилось про Синод. И за то, что человек воспротивился такому насилию над своей личностью, его приговорили к сожжению — в середине-то восемнадцатого века! Я не склонна была создавать ложную дихотомию о тёмной России и просвещённой Европе: скажем, учителя Риполя повесили в Валенсии по приговору инквизиции вообще в 1826 году. Но меня бесило, что когда я на Земле пару раз в качестве аргумента приводила эту историю про Несмеяна и в общем упоминала про Терюшевское восстание, то меня уличали в язычестве, родноверии и ещё чёрт знает в чём. Как будто человек не может защищать чужое право на свободу совести вне зависимости от своего вероисповедания или его отсутствия! Хочешь кого-то обратить в свою веру — убеждай словами. Я же, атеистка, справляюсь речью! А этим лишь бы кого-то сжечь. Правда, меня в основном не слушают… Ведьма тем временем поднялась на ноги, прижала руки к груди и выдала длинную тираду, сводящуюся к тому, что она выступает за верховенство закона республики, и каждый должен получать по заслугам как за дурное, так и за доброе; и раз Страшила избавил её сына от костра, будет правильным избавить и его самого от чего-то подобного. Пока она чётко видит в нашем скором грядущем пламя, но всё решаемо, она сильная ведьма и способна переписать судьбу любому, если захочет. Клин клином выбивают, а рок легко обмануть, умеючи-то: она выдаст Страшиле особую волшебную свечу, которую нужно будет зажечь вечером, чтобы она горела всю ночь, пока не погаснет сама; её пламя зачтётся как исполнение того непонятного, что она видит в нашей судьбе, и Ворониха будет считать свой долг крови перед нами оплаченным. Страшила только хлопал глазами, слушая эту ахинею. Ведьма выдала ему толстую белую свечу с золотым ободком, и он послушно взял её. — Это ведь дорого! — мявкнул он растерянно. — И-и-и, милый, забудь, — ласково улыбнулась Ворониха. — Лишь бы всё вышло, как задумано. Обычно-то у меня всё с первого раза получается, веришь, нет? А если вдруг не сработает, тогда попробуем что-то посильнее. — Спасибо, святая мать… — Ты заходи тогда, — напутствовала его Ворониха, — я тебе очень рада буду. По своему Несмеянке знаю, как вам ласки материнской хочется; а где один сынок, там и два, веришь, нет? Она вытянула руку, явно желая погладить Страшилу по щеке, как вдруг поперхнулась и зашлась кашлем. Она долго не могла откашляться и в изнеможении опустилась обратно на еловую лежанку. — Ты иди, — выговорила ведьма, — не обращай внимания. Что хотела, я всё сказала и сделала. Костёр твой я сама потушу, это-то пламя — не чета некоторым, его потушить можно… кхе-кхе… Иди!! — почти взвизгнула она. Страшила растерянно отступил на несколько шагов; мы услышали характерный звук, когда Ворониху стошнило, и я с мрачным удовлетворением подумала, что, возможно, это её сушёные мухоморы попросились-таки наружу. Мой деликатный боец поспешно удалился прочь. Я страшно злилась. Беседу прервали, с лежанки согнали, напророчили чёрт знает чего да ещё и заставили бросить в лесу непотушенный костёр. Да если бы это моего сына выручили из беды, я бы уж наверное не стала бы предсказывать спасителю подобные страсти! — Дина, ты сердишься, да? — робко спросил наконец Страшила; я мрачно промолчала. — Дина?.. Дина!!! — Не вопи, придурок! — не выдержала я, услышав в его голосе неподдельный ужас. — Никуда я от тебя не денусь, какую бы дичь ты ни творил. Я думаю, как теперь расхлёбывать то, что ты наворотил. Скажи честно: веришь этой тётке? Я чуть не сказала «веришь, нет?» и взбесилась, что рискую перенять присказку Воронихи. — Молчишь, значит, — констатировала я. — А между тем наш родной орден сможет сэкономить на твоём питании: тебе на уши навешали столько лапши, что можно накормить персонал небольшой китайской фабрики. Обрати, кстати, внимание, что эта тётка даже не угадала, сколько мне лет. — Ворониха сказала, что это твой духовный возраст, — заметил Страшила. — И я с ней тут полностью согласен. Мне и самому иногда кажется, что ты с тринадцати лет ни на день не повзрослела. — Ты сейчас ретроспективно себя в чём угодно убедишь, — ехидно сказала я. — И искренне станешь верить, что всю жизнь считал именно так. Вот чему я тебя учила, боец, говорила же тебе про самоисполняющиеся пророчества и эффект Розенталя! Зачем тебе понадобились её дебильные предсказания, если ты их принимаешь близко к сердцу? Это я их могу слушать, потому что мне на них наплевать, а ты, прости меня, жутко внушаемый! — Но, Дина, ведь твоё-то предположение не сбылось, — возразил Страшила. — Ничего Ворониха мне не навязывала, не просила купить. Напротив, сделала подарок от чистого сердца. — А ещё не вечер, — не смутилась я. — Ты обратил внимание, чем ваш разговор окончился? Тем, что если бесплатные средства не сработают, то надо будет попробовать что-то посильнее. Уже за плату, разумеется. И очень грамотно заставить клиента произвести определённые действия: зажечь свечку, заварить и выпить какую-то дрянь — тогда ему кажется, что всё это всерьёз. Плюс манипуляция по Роберту Чалдини: сначала ты даришь какую-то грошовую хрень, а затем человек, чувствуя себя обязанным и задолжавшим ответную услугу, покупает у тебя что-то значимое или там делает крупное пожертвование. У него в этот момент щедрость врубается. Кришнаиты так цветочки раздавали: дают прохожему копеечный бутончик, а им в ответ… — Ты думаешь, что это дешёвый подарок?! — поразился Страшила и вытащил свечу, чтобы я могла рассмотреть её ещё раз. — Ты знаешь, насколько дороги у нас восковые свечи? Я до сего дня ни одной и в руках не держал! А эта ещё и толщиной с твою рукоять! — Значит, у Воронихи своя пасека, и ей это стоит не так дорого, — упрямо проворчала я. — Ведьма со свечным заводиком, муахаха. Страшила поджал губы. — Ты предвзято настроена и не хочешь сходить со своей позиции, — сказал он немного уязвлённо. — Confirmation bias, как ты это называешь. Ты к ней несправедлива, Дина. Своё дитя и ведьме дорого, а ты отказываешь ей даже в способности испытывать благодарность за спасение сына. — Мне не нравится эта лживая тётка, которая считает, что песни на пару с товарищем у костра в заснеженном лесу снятся к чему-то плохому, — отрезала я. — И мне не нравится, что она транслирует свои косные убеждения другим, а в частности — тебе. И ещё мне не нравится, что мы её оставили тушить костёр. Не делают так, боец: огонь разожгли, а гасить его доверили какому-то левому человеку. Как бы она лесного пожара не учинила, с неё станется. Сочтёт, скажем, что поджечь лес будет действеннее, чем нам палить эту венчальную свечку. И тогда точно будет ясно, что за пламя она якобы видит в будущем. Надо ж было придумать такую чушь, какой дебил в неё поверит? — Это argumentum ad hominem, — упрямо возразил мне Страшила. — Она просто тебе не понравилась, поэтому ты и не хочешь верить в то, что она говорит… — Ещё мне не хватало верить в сны пророческие и предсказания! — взъярилась я. — Вы на него посмотрите только! Он меня будет уличать в логических ошибках! Argumentum ad hominem, боец, это если б Земляника учил меня фехтованию, в котором я ни черта не смыслю, и так как Земляника мне не нравится, то я бы объявила, что он не знает, что такое честь, поэтому и обучать фехтованию не вправе. — Страшила пробормотал сквозь зубы что-то вроде: «Так оно и есть». — Вот это — argumentum ad hominem, апелляция к личным качествам, подрывающая доверие к профессиональным навыкам, о которых я судить не могу. А Ворониха именно что не обладает компетенциями в области, где называет себя специалистом! Не обладает, говорю тебе!!! И я точно знаю, что никакого будущего она не видит, просто притворяется, поэтому-то она — мерзкая подлая лгунья с замашками психолога-любителя! — А вдруг всё-таки видит? — тихо спросил Страшила. — Откуда ты знаешь? — Оттуда, что будущее нельзя увидеть! — вспылила я. — Это мы каждый миг определяем его своим волеизъявлением, схлопываем вероятности в один конкретный вариант! Поэтому-то будущее находится исключительно в руках самого человека, и когда-нибудь он поймёт, что не должен оглядываться на подобные мухоморные псевдооткровения! А все эти шарлатаны намеренно пророчат всякие ужасы, чтобы у них активнее покупали разные талисманчики, пытаясь отвести несуществующую беду! Самый обычный гнусный бизнес! А уж Ворониха эта — просто феерическая дрянь: за спасение сына можно было тупо сказать спасибо, а она придумала себе долг крови перед нами и решила его закрыть, предсказав нам чёрт знает какие ужасы и якобы избавив нас от них. Изящно! — Дина, подожди, — серьёзно сказал Страшила. — Ну допусти на миг, что она действительно верит в то, что говорит. Верит, что, возможно, в будущем меня ждёт смерть на костре. Ты думаешь, она должна была промолчать об этом? Или солгать, что всё будет хорошо? Она захотела меня спасти, помочь так, как умеет. Она не просила платы за свои услуги, а я могу тебя заверить: одна эта свеча стоит очень дорого. И… нам, конечно, нельзя ходить к ведьмам, но иногда мы всё-таки ходим… я слышал, что и за лекарственные сборы Ворониха обычно берёт много. — И ты что, собираешься выпить ту дрянь, которую она тебе дала?! А ты почём знаешь, чего она туда намешала? Мирча Элиаде вот цитировал кого-то: нельзя использовать лекарство, если вам неизвестно его происхождение. Это он, конечно, говорил о мифах, но к жизни тоже применимо. Может, там вообще что-то ядовитое и канцерогенное? — Ну уж за спасение сына она бы вряд ли отблагодарила меня ядом, — возразил Страшила. — А может, она считает, что это редкое и ценное лекарство. В Китае вон верили, что ртуть, свинец и мышьяк продлевают жизнь. Ртутные реки пускали течь по комнатам за большие деньги. Такие же умники, которые верили в то, что говорят. А скорее просто делали, как их научили, не утруждая себя тем, чтобы задуматься: а правда ли их лекарство помогает? А не умрёт ли больной от него с большей вероятностью? Но чтоб над этим задуматься, нужен интеллект, а его я у Воронихи что-то не заметила. Вот хитрость, изворотливость и фальшь — это да. Этого с избытком. — Дина, не надо, прошу, — произнёс Страшила, помедлив. — Не насмехайся над ней. — А то что? Боженька накажет, у которого с ней круговая порука? Или о ведьмах запрещено злословить? Неблагодарная лицемерная тётка, насквозь фальшивая, не знаю, кто ей верит. От неё ж на версту разит неискренностью! Коза драная! — Дина! — крикнул Страшила с таким отчаянием, что мне стало жутко. — Хорошо-хорошо, не буду. Но, боец, — теперь уже я взмолилась к нему с отчаянием, — ведь не можешь же ты верить тому, что она тут понасказала про костры! Плевать на всё это вместе с предопределением! Предопределено только то, что в каждый из конкретно взятых моментов мы совершаем собственное волеизъявление — тем, что совершаем или не совершаем какое-то действие. Всё! Как мы его совершим — никто не знает, даже мы. А ты ей веришь! — Я ей до конца и не верю, Дина, — тихо откликнулся Страшила. — Я достаточно слышал о таких вот пророчествах… почти ни одно из них не сбывается. И даже если вдруг и сбудется — я уже буду к этому готов. Но… не глумись над Воронихой. — Он помолчал и явно через силу прибавил: — Ведь и моя мать, может быть, была вот такая же. Мне стало немного неловко от собственной бестактности. — Только сейчас сообразила, что это та самая тётка, которая давала рекомендации насчёт Украины. Вот ты бы у неё спросил сейчас не эту чушь, а что и зачем она тогда советовала! — Забыл, — вздохнул Страшила. — Слушай, а чего эта ваша Румпумпель не боится ходить в одиночку? У вас же женщинам это вроде как запрещено! — Да не запрещено прямо, — сказал Страшила, болезненно поморщившись. — Это… то, что ты называешь надж. То есть теоретически женщина может выйти из дома, но она ни за что этого не сделает. — Хорош надж, — проворчала я. — А ведьмам иногда бывает нужно выйти в лес, собрать там травы эти их, кору — и на их ночные прогулки смотрят сквозь пальцы. Потом ведь к ним же и придут лечиться. Но к нам в поселение, скажем, Ворониха в любом случае никогда не зайдёт. — Она же ведьма, чего ей бояться? — съязвила я. — Плюнет, и человеку удачи не будет до смерти. Страшила искоса посмотрел на меня. — Вот ты, скажем, в это веришь? — Я-то — нет; но есть же скудоумные доверчивые люди, готовые покупать по твёрдому тарифу воздух в прозрачных бутылочках! Если б их не было, продавец бы разорился. — И у нас есть те, кто мыслит так же и ни во что не верит, — отозвался Страшила. — Вот и ты не верь. А если знаешь за собой, что внушаемый, так и не лезь на рожон! Зачем ты спросил её, как умрёшь? — Грешен, — вздохнул Страшила. — Но… я, наверное, до этого старался избегать темы сожжения даже в мыслях. А когда тебя ставят перед фактом — пусть и, предположим, в шутку, — то начинаешь переосмысливать, задумываться; и это полезно. — Боец, — сказала я максимально душевным тоном. — Не надо тебе задумываться на эту тему и что-то там переосмысливать. Ну ведь эта тётка даже не поняла, что я живая: её дебильные прогнозы, если и допустить, что она что-то там может видеть — а она не может! — не учитывают меня как чёрного лебедя. А я не позволю, чтоб моего носителя сожгли на костре, усёк? я костьми лягу, то бишь клинком, но с тобой этого не случится. Вот клянусь: пока я жива, такая смерть тебе не грозит. Забудь, пожалуйста, всю эту чушь, как страшный сон. — Да я не то чтобы однозначно верю Воронихе, — сказал Страшила со своей асимметричной улыбкой, — но на всякий случай лучше быть готовым ко всему. Как ты говоришь… расчётная нештатная ситуация. — К чёрту такие ситуации, даже не грузи мозги подобным! — вспылила я. Я всерьёз опасалась, что Страшила запрограммирует себя на то, что это его судьба, и, чего доброго, совершит какое-нибудь преступление, за которое полагается сожжение. Просто устав ждать будущего и желая, чтобы оно поскорее сбылось и наступила определённость. Но как его предостеречь, я не знала: если озвучу свои опасения, как бы он не начал размышлять именно в этом направлении… — Свечу эту спалю — и точно из головы всё это выброшу, — уверил меня Страшила. — И больше никогда спрашивать о подобном не буду. Мы тем временем вышли из леса и принялись неспешно пересекать поле. Мой боец не планировал возвращаться так рано, поэтому шёл прогулочным шагом. — Значит, никак тебе здесь человеком не сделаться, — задумчиво сказал Страшила. — По непроверенной информации от непроверенной тётки, которая уже показала себя лгуньей, — сварливо заметила я. — Вообще-то я на вашего боженьку никаких особых надежд не возлагала, но вот в пику этой козе прямо захотелось найти его и попробовать уговорить нам помочь. — Грех так говорить, но, наверное, у нас и впрямь не очень хороший бог, — грустно отозвался Страшила. — Это не моё мнение. Недавно в столовой возмущались, что он ничего сам не решает. Да и как бы мы его нашли, если мне даже отлучиться из монастыря надолго нельзя? — А ты-то с чего в этом вдруг заинтересован? — с подозрением спросила я. — Если вдруг выйдет по моему, ты ж без меча останешься. — Ну навсегда стать человеком я бы тебе и не разрешил, — проворчал Страшила. — Жаль мне тебя просто, Дина. Уж если ты о чём-то просишь со слезами, значит, тебе и впрямь невмоготу. — Уж и со слезами, — пробурчала я, смутившись. Мы к тому времени почти пересекли поле и подходили к акведуку. Я посмотрела влево и нашла взглядом слегка выщербленную арку, под которой находился футляр с картой Земли. «Странно, — подумала я с невольным изумлением, — и что мы так носимся с этими листочками? Ладно я бы носилась — всё-таки мой родной мир… Так ведь я бы, напротив, предпочла их сжечь, чтобы не было улик. А вот он — бережёт почему-то… Сумасшедший!» Оценка «сумасшедший» относилась не к тому, что Страшила по какой-то причине сохранил нарисованную нами карту, а к тому, что он, подойдя к акведуку, перекинул ножны за спину, благо к ним был пристёгнут ремень, несколько раз сжал и разжал пальцы, как будто разминая их, и полез наверх. — Ты чего делаешь? Ты в своём уме? — А что? — отстранённо спросил Страшила, осторожно, но быстро взбираясь по акведуку; его в основном заботило, как бы не оступиться, поэтому голос у него звучал довольно странно. — Антрополог сказал бы, что в тебе говорят твёрдые, насаждённые обществом убеждения — как должно ходить человеку. Он в точности процитировал мне мои же слова, которыми я недавно объясняла, почему ему некомфортно выйти на люди без его чудо-пояса. — Если ты сорвёшься вниз, я из тебя сделаю котлету, — пообещала я. Страшила рассмеялся: — Хочешь податься в ритуальщики? — Иди ты лесом с вашими дурацкими обычаями! — разозлилась я. — Из любого безобидного выражения сделает какую-то чернуху! Страшила не ответил — он как раз долез до верха и теперь осторожно устраивался на покрытой снегом «крыше» акведука. Я поражённо замолчала. Я, конечно, помнила того романтика-воина, сидевшего чуть ли не на этом самом месте с мечом на коленях, и догадывалась, что он не один такой — и что, видимо, на этот акведук где-то есть выход. Но я не ожидала, что снег на крыше акведука будет весь сплошь испещрён следами! Причём по размеру отпечатков обуви было ясно видно, что половина из следов — детские. Так что если не допускать, что по ночам сюда приходили танцевать какие-нибудь карлики или маленькие тролли, оставалось предположить одно: сюда постоянно лазили и дети, и взрослые. И скорее всего, именно из военного монастыря. — А я думала, акведук открытый, — сказала я. — В том смысле, что вода в нём течёт под открытым небом… — Хороша бы тогда была эта вода, — отозвался Страшила так мягко, что нивелировал этим всю насмешку. — С листиками-прутиками и всякой дрянью… — У нас есть и открытые, — возразила я. — Может, там фильтр ставят… — У него есть открытые участки, — сказал мой боец, подумав. — Но туда идти далеко. Мы некоторое время сидели молча. Было очень тихо. — Чего сидим, кого ждём? Зачем вы вообще сюда лазите? — А ты не понимаешь? — удивился Страшила. — Нет. — Тут здорово, — объяснил он. — Ты разве не чувствуешь? — Нет, — сухо ответила я. — Мне ещё понятно, почему руферы поднимаются на крышу в тёплое время года, чтобы посмотреть на красивый город и какое-нибудь там рассветное или закатное небо. Сама лазила посмотреть на просыпающийся город в мае — не Дубай, конечно, но всё равно незабываемо. Смотришь на утреннюю Москву, а она как будто дышит — и внизу, как бы под шкурой города, тоннели метро, как кровеносные сосуды, и Д-6, этакая сонная артерия. Поворачиваешь голову — а там, ты знаешь, бункер Сталина, а там видны семь сталинских сестёр, и Москва уже начинает оживать, просыпаться… Когда знаешь историю города, смотреть на него можно бесконечно. А вот лезть зимой на холодный каменный акведук, чтобы любоваться мрачным лесом, рискуя поскользнуться, упасть и сломать себе шею… этого удовольствия я не понимаю. Страшила вздохнул. — А мне нравится, — сказал он просто. — Ну это очень хорошо, что тебе нравится, но ты, главное, не упади вниз. — Да полно тебе, чудила! — засмеялся Страшила и рывком вскочил на ноги, так что я взвизгнула от неожиданности. — Или ты думаешь, что я сюда впервые залез? И он чуть ли не бегом кинулся к монастырю — прямо по акведуку, по аккуратной протоптанной тропочке. По ней ходили так часто, что снег там слежался, а значит, вполне мог быть скользким. А на такой верхотуре даже и особой скользкости не надо: поскользнёшься — и оревуар, вниз без парашюта. — Осторожнее, моль небесная! — шипела я; мне из-за надплечья Страшилы казалось, что акведук ещё у́же и выше, чем он был на самом деле. — Хоть бы перила какие-нибудь сделали, раз это у вас такое популярное место! — Мой боец искренне рассмеялся, приобернувшись ко мне, и я тут же накинулась на него: — Под ноги смотри, дуремар! Упадёшь — костей не соберёшь! — Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — бесшабашно ответил мне Страшила. — Ещё одно слово, и тебе суждено будет вознестись на небо, — мрачно пообещала я. — Сверху вниз причём… И в черте города ты тоже намереваешься бежать по акведуку? Ваши мирные поселяне привыкли уже к такому? — Да ты не волнуйся, Дина, никому и дела нет, — заверил меня Страшила. — Но до самого монастыря не пойдём. Сейчас… Мы добрались до места, где акведук изящно пересекал центральную улицу — этакой триумфальной аркой, и тут Страшила без предупреждения подошёл к краю (если бы у меня были волосы, они бы поседели, потому что я решила, что он хочет броситься вниз) и со знанием дела, очень быстро и уверенно спустился вниз — по выщербленным ямкам, выступающим краям каменных плит — короче, там сумела бы спуститься даже я. И было видно, что этот скалодром рукотворного происхождения. Серьёзно же у них тут сделано! Мы зашагали по улице к монастырю. — Можно было бы пройти прямо по ответвлениям акведука дальше, — сказал Страшила, — но там не очень удобно лезть вниз. Там для спуска стоит деревянная лестница, так вот сами воины часто для развлечения подпиливают ступеньки. — Прекрасное развлечение, — одобрила я. — Ну и потом, здесь быстрее и удобнее всего пройти в монастырь. Не надо обходить по внутренним кольцам. — Вот это действительно хорошо. А то уже темно, а у вас по внутренним кольцам расхаживают непонятные косари-трансвеститы. На открытом-то пространстве с ними хоть схватиться можно… Кстати, боец, давай больше не будем ходить в лес: это опасно, там кто угодно может подкрасться из-за ёлки — и привет. Страшила тихо рассмеялся. — Да ты ведь меня предупредишь, чудила, если к нам кто-то будет подкрадываться. Как сегодня. Слушай, а как ты это делаешь? — Сам ты чудила, — проворчала я. — Не знаю я, как это у меня получается… Может, и не предупрежу — в этом-то вся соль. Ту смерть с косой, например, я вообще не восприняла как опасность. Меня больше интересовало, какой у неё фасон платья. Чего ты смеёшься? Ничего смешного. Платье было объективно красивое и никак не предвещало развития событий в плане «секир-башка». Слушай, друг, — прибавила я, подумав, — а давай мы с тобой сами будем тайно охотиться на таких вот смертей по ночам, а? Мы-то их уже совсем не боимся. Страшила взглянул на меня с любопытством: — Можно… — А давай изловим такую вот смерть живой! — загорелась я. — Свяжем и приведём к вашему монастырю, чтобы все посмотрели, что это просто ряженый, что не надо их бояться. Привяжем её у тех столбов, где у вас преступников сжигать принято, чтоб утром её нашли и обалдели. Серьёзно, боец, мы с тобой реально можем это осуществить: моей-то поющей ультразвуковой кромке по барабану даже эти их пламенеющие лезвия, я их на раз-два порежу! Страшила хотел что-то возразить, но промолчал. — Как бы нам получить обзор сверху на всё поселение… — я остро пожалела, что у меня не получается «подключиться» к опилкам, остающимся после заточки. — С акведука, что ли, смотреть или по крышам лазить? Да помню, что по крышам ходить запрещено, но если очень надо, то можно. Знаешь, как говорят у нас в армии: если есть свидетели — нельзя, если есть приказ — нужно! — Посмотрим, — пообещал Страшила. — Пока не рискну ничего обещать. Знаешь, жизнь — непредсказуемая штука. Рассчитываешь, например, прийти в комнату и поспать или пойти на третье кольцо выпить, а подходишь и видишь на ручке двери синюю ленту. И тебя чуть ли не прямо из канцелярии направляют куда-нибудь подавлять мятеж. — Или служить участковым в глубинку. — Ну ты всегда всю малину испортишь, — засмеялся Страшила. Меня, если честно, тут же охватили нехорошие предчувствия. А что, если, когда мы придём, на ручке двери будет висеть такая вот синяя лента? И тут увидела в коридоре пятого этажа настолько ужасную картину, что мигом забыла и о ведьмах, и обо всех глупых предчувствиях. Трое парней весьма отвратительной наружности стояли рядом, и один из них зажимал согнутыми пальцами нос худенькому мальчику лет так десяти, который молча пытался вырваться. Двое других монахов гоготали; у всех троих виски были бритые. Не постеснялись напасть на ребёнка! Это был первый раз, когда я видела в здешнем коридоре такой атас. Мы шли по коридору прямо к ним, и мальчик кинул на нас отчаянный взгляд — настолько отчаянный, что мне показалось, что это был не взгляд, а безмолвный крик. Я думала, Страшила сейчас устроит троим мерзавцам первое причастие, но он, к моему удивлению, прошёл мимо и завернул на лестницу, словно бы не заметив. Рядом никого не было, поэтому я позволила себе издать негромкий возмущённый звон. — Ты с ума сошла, звенеть в коридоре? — тихо произнёс Страшила, прижав меня к виску. «Сам виноват, нёс бы у виска», — подумала я ворчливо, но вслух сказала совсем другое: не упрекать же всерьёз человека, что он не носит ледяное железо постоянно прижатым к голове. — Это ты сошёл с ума… или ослеп. Ты что, не видел того мальчика? — Видел. И дальше что? — Ничего! — разозлилась я. — Иди и помоги ему! Он же маленький! — Дина, тебе что, жить надоело? — Да ничего с нами не случится. Что они могут сделать? — Ты не понимаешь. Нас с тобой трогали? Наживать себе врагов по монастырю я не собираюсь. Страшила снова зашагал по ступенкам наверх; он попробовал отклонить меня от виска, но я злобно зазвенела. — Боец, немедленно вернись и защити ребёнка. — Дина, уймись. Он просил нас с тобой о помощи? Нет. — Он взглядом просил! — возмутилась я. — Ты глаза его видел? И вообще! Вернись, как тебе не стыдно? — Дина, пусть он сам учится разбираться, — вполголоса отозвался Страшила, не замедляя шага. — И не жужжи. Он умница, понимает, когда нужно молчать. — Какой ещё умница, ты в своём уме? Как разбираться? Их же трое здоровых лбов, а он маленький! Вы ему в голову вбили, что лучше умереть, чем позвать на помощь, а теперь на этом выстраиваете аргументацию. Вернись, я тебя добром прошу! Никакой реакции. — Боец, если ты сейчас не вернёшься, наша с тобой дружба на этом завершится, — спокойно предупредила я. — И моё уважение ты навсегда потеряешь. И говорить я с тобой, скорее всего, перестану. Страшила остановился, постоял немного, а потом круто развернулся и зашагал обратно. Я подумала, что, наверное, переборщила с риторикой, но было уже поздно. Ладно. В конце концов, результата я добилась. Мой боец широким шагом подошёл к гоготавшим монахам и протянул руку пацану, прижавшемуся к стене за ёлками. Я только сейчас заметила, что в руках он сжимал метлу, которой до этого, видимо, подметал засыпанный иголками коридор. — Иди сюда, ты мне нужен, — хмуро обратился Страшила в пространство перед собой. Монахи, оторопев, уставились на моего бойца. Пацанёнок тут же, выпустив метлу, поднырнул под локоть одного из них, и я подумала, что именно про такое движение часто пишут: «как белка». Я уже решила, что незамысловатый план сработает, и приготовилась восхититься умом Страшилы, однако один из монахов, очевидно, самый смышлёный, схватил мальчика за надплечье. — Эээ, что-то не так, святой брат? — дружески осведомился он. — Да, кое-что не так, — угрюмо сказал Страшила. — С одного раза угадаешь, что именно? Все трое заухмылялись. Я поняла, что мы влипли. Не зря мой боец не хотел ввязываться. Но нельзя же было пройти мимо! — Пащёнок дорогу не уступил. Веником своим размахался. Извиняться не хочет, — объяснил монах, крепко держа свою жертву за куртку. — Почему не извиняешься, а? Пацан опустил глаза и упрямо сжал губы. Вообще-то, наверное, на его месте стоило бы извиниться, если он и правда задел кого-то метлой; вот только я подозревала, что этим трём героям, любящим нападать втроём на ребёнка, нужен был исключительно повод. Страшила молча стиснул запястье монаха, заставив его разжать пальцы, и открытой ладонью толкнул мальчика к себе за спину. Я достаточно хорошо изучила мимику своего бойца, чтобы понять, что он был очень зол. Причём я подозревала, что злится он не столько на парней, сколько на меня — за то, что я втянула его в эту авантюру. Монахи, ухмыляясь, смотрели на Страшилу, который, не снимая меня с наплечника, поудобнее перехватил рукоять ближе к ножнам. Видимо, он намеревался в случае чего действовать мной, как дубиной, не обнажая лезвия. Ни у кого из монахов не было с собой оружия, да к тому же поединки в самом здании монастыря были запрещены — это я помнила железно. Парни не шевелились. Страшила глянул на мальчика и молча ткнул большим пальцем в сторону, явно приглашая сматываться, пока не поздно. Однако смелые монахи тут же шагнули следом, всё так же ухмыляясь. Мой боец резко развернулся, в два шага догнал пацана и пошёл рядом с ним. Парни последовали за нами, и я осознала, что мой совет помочь униженным и оскорблённым был, может статься, не так хорош, каким он мне изначально казался. «Что, теперь я поступила бы иначе? — ехидно спросила себя я. — А?» — За мной иди, — процедил сквозь зубы Страшила, бросив на очередном повороте косой взгляд через надплечье и убедившись, что храбрые монахи шагают за нами. Будь у меня возможность, я бы предложила переждать опасность в комнате у какого-нибудь друга с комплекцией Шварценеггера. Но к виску меня никто не поднимал, а самому Страшиле такое на ум не пришло. Звенеть при посторонних я не решилась, и даже эксперименты с частотой не помогли бы, потому что парни тоже были молодые, а их жертва — тем паче. И вот мы всей дружной компанией явились к двери нашей комнаты. Проклятый замок открылся не сразу. — Шесть — ноль — четыре — один — два, — провозгласили парни нестройным хором. — Какой интересный номер. — Запомним его хозяина. «Теперь сокол мой точно меня убьёт, — подумала я мрачно. — Но я всё равно поступила бы так же». Страшила открыл дверь, жестом дружелюбно пригласил пацанёнка заходить, последовал за ним сам и с грохотом захлопнул за собой дверь. Молча положил меня в держатель, подошёл к окну и уставился в небо. Я сфокусировала взгляд на мальчике. Худенький, щупленький, затюканный какой-то… смотреть больно. Вот на таких и нападают трусы-гопники. Что за дикость, ей-богу? За дверью немного погоготали — так громко, что мы слышали это даже с учётом великолепной звукоизоляции. Потом смех стих: видимо, храбрые монахи ушли. Страшила тоже, очевидно, пришёл к этому умозаключению. Он походил по комнате, не глядя на мальчика, а потом отпер и распахнул дверь с такой силой, что чуть не пришиб шедшего мимо ни в чём неповинного служащего в гражданском. Парней не было. Мой боец, прищурившись, осмотрел коридор. — Иди, покажешь, куда тебя проводить, — неприязненно кинул он пацану. «Подожди, а меня ты с собой не возьмёшь?» — мысленно возмутилась я. Но Страшила даже не взглянул на меня, а вслух обращаться к нему при постороннем я, понятно, не стала. Страшилы не было минут десять. Наконец он вернулся, запер дверь и снова молча прошёл к окну. Не требовалось обладать уникальной проницательностью, чтобы понять, что мой боец очень зол. — Ну как, довольна ты? — выплюнул он. — Теперь — довольна, — подтвердила я металлическим голосом. — Потому что ты сделал то, что был должен. И если бы это я шла там и увидела того пацана, то поступила бы так же, как велела поступить тебе. А у меня, поверь, конституция далеко не такая, как у тебя. — Да ты просто дура, — огрызнулся Страшила. — Знал же, не надо связываться. И было б из-за чего! Ничего бы они ему не сделали; пошумели бы для вида, он бы извинился. Я выдержала мхатовскую паузу. — Если мяса с ножа ты не ел ни куска, — промурлыкала я как бы про себя, — если руки сложа наблюдал свысока, а в борьбу не вступил с подлецом, с палачом — значит, в жизни ты был ни при чём, ни при чём… — А вот теперь я при чём, — зло согласился мой боец. — Теперь, святой брат Страшила, получи официальный вызов. И послезавтра уже твоё мясо будут есть… в питательном отваре. Хоть с ножа, хоть ложкой. И это хорошо, если сразу убьют, а не изувечат. — Они тебя вызвали? — поразилась я. — Когда успели-то? Я не заметила ничего. — Вот только что, когда я провожал… этого. Так что завтра ты, видимо, почувствуешь вкус настоящего боя. Думаю, правда, что это будет последний раз. — Какой ещё последний раз?! — разозлилась я. — И какой ещё питательный отвар?! Ты же прекрасно фехтуешь! Страшила качнул головой: — Против троих у меня нет шансов. Воин-монах — это не гражданский с вилами. Они тоже сражаться умеют. — В смысле — против троих? — не поняла я. — В смысле — нет шансов?! Ты на кой чёрт ходишь тренироваться со мной, паникёр: просто так или чтобы тебя в такой ситуации всё-таки не убили и не искалечили? Устроишь им первое причастие, я не возражаю. Три поединка подряд — сложно, наверное, но ничего невозможного. Просто надо будет действовать оперативно, чтобы экономить силы. — Против троих сразу, — уточнил Страшила, искривив губы в ироничной улыбке. — Потому что оскорблёнными моим вмешательством себя посчитали все трое. Устав это допускает, хотя я бы посчитал бесчестным для себя опираться тут на него; а они вот не считают, и у них на это полное право. — Дебильный у вас устав. Кстати, помнится, Щука рекомендовал тебе его изучить на досуге: ты вот уверен, что точно знаешь его? Ой, ладно, не оскорбляйся… А что, у тебя нет друзей, который бы встали с тобой в подобной ситуации плечом к плечу? На кой чёрт тогда ты стоишь у кого-то секундантом, улучшая свою, как ты говоришь, репутацию? Или, может, дело в том, что когда доходит до реального дела, вы все проходите мимо? Вот не верю, что друзья у тебя такие сволочи! Возьми да скажи им, что тебе забили стрелку трое недоумков, что будет весело. Позови Чупакабру, Льготу, Калину, Грозу, ещё кого-нибудь — как будто у тебя нет знакомых в монастыре! — Дина, я не знаю, как поступают у вас, но у нас принято за свои поступки отвечать самостоятельно. Соотношение сил необязательно должно быть равным, оно остаётся на усмотрение оскорблённого. Приводить друзей допустимо, только если это оговорили отдельно. А здесь оговорили как раз обратное, понятно? Так что это по факту верная смерть ни за что. Ну приехали. Ты приходи один, мы тоже одни придём… — Меня бесят ваши дикие понятия о чести! — вспылила я. — Ребёнка обижали — нормально. Напасть втроём на одного — нормально. А обратиться за помощью к друзьям — нет! — А всех обижают, Дина, не его одного. Надо просто учиться соблюдать субординацию и не провоцировать того, с кем справиться не можешь. Провоцируешь — так учись защищаться, не жди помощи от кого-то. Он и не ждал: он же молчал, не звал на помощь. Вот если бы он позвал, а я прошёл бы мимо… да, это было бы бесчестно с моей стороны. Но он ведь не звал. — Ты его глаза видел? — поинтересовалась я. — Видимо, он тоже считал, что позвать вслух будет ниже его достоинства. И по-моему, пройти мимо того, кто попросил помощи взглядом, тоже бесчестно. Страшила усмехнулся: — Вот как? А разве не ты говорила мне, что считаешь политику своей страны неправильной, потому что нельзя махать кулаками, не имея ресурсов для этого? Помнишь? Про вашу Китайскую народную говорила, что, мол, они молодцы, ничью сторону не принимают, в стороне стоят и наблюдают. А мне, по-твоему, нужны «лавры и медальки борца с несправедливостью»? — А часы «Полёт»? — брякнула я, не удержавшись. — Да там и несправедливости не было, — продолжал Страшила ещё более металлическим голосом; ему явно показалась неуместной моя шуточка. — Знаешь, Чупакабра, когда ему предлагали помощь с переписыванием, сказал одну вещь: не надо помогать тому, кто об этом не просит. Попросили — помоги; а не просили — не лезь не в своё дело, даже если кажется, что помощь нужна. Не просили — не лезь: потому что у каждого есть урок, который он должен усвоить. Задел старшего — извинись, язык не отсох бы. А если не хотел извиняться — то следовало отвечать за свои поступки, а не ждать от кого-то помощи. Он и молчал, потому что сам всё прекрасно понимал; а мы с тобой полезли не в своё дело. — А я тебе говорю, что он помощи ждал, — взбесилась я, — и плевать мне на мудрость китайцев, потому что в моём менталитете бесчестно — как раз пройти мимо человека, который просит о помощи хоть словами, хоть глазами, хоть печенью! И не лепи мне эту кармическую брехню про уроки, которые каждый должен усвоить! Мне преподавательница моя с курсов, повёрнутая на йоге, рассказывала, как ездила к каким-то гуру: пилишь к чёрту на кулички, сидишь там два часа в очереди на жаре, а эти гуру ещё и просят тебя вслух озвучить, что ты действительно просишь их помочь, мол, важно это проговорить. Нет, блин, ты к ним просто так припёрся на край света!! Ты такой же, как они, что ли? ну а я — нет!! Что это за издевательство над человеком?! Я и сама всё вижу прекрасно, зрение, слава-те господи, работает нормально; и то, что жертва не может заставить себя попросить о помощи вслух, не лишает её права на нашу защиту! И я знаю, как этот пацан себя чувствовал, сама такая же была, сдуру из подростковой гордости молчала, а вокруг ходили умники вроде тебя, источая китайскую мудрость! А политику моей страны я вообще-то критикую, как раз потому что ей надо улучшать комплекцию — чтобы она в плане экономики и ВПК была не как я, а как ты! — В каком смысле ты сама такая же была? — насторожился Страшила. — Какие умники? — Не скажу. Ещё решишь, что я давлю тебе на жалость. — Ну, значит, погибну завтра без этого знания, — равнодушно констатировал мой боец. — Да что ты каркаешь, как ворон на похоронах? — вспылила я. — И с троими справимся! Знаешь, как люди поступают в таких случаях? Надо стать спиной к стене, чтобы обезопасить себя на 180 градусов, на развёрнутый угол, а там отбиться уже несложно. Меня нисколько не смутила абсурдность ситуации: я, девушка с кисельными мышцами, ничего не смыслящая в боевых искусствах, пыталась учить сражаться человека, который всю свою жизнь развивал это умение. — Несложно? — от души рассмеялся Страшила. — Несложно!! — упорствовала я. — Помнишь, что Цифра говорил: если достаточно тренироваться, то тело в нужный момент не сможет не нанести правильного удара! Да у вас над выходом в лабиринт написано: диу аппарандум эст беллум… и чего-то там. Страшила невольно прыснул: — Ut vincas celerius… — Именно! А поющий меч всегда бьёт в точку, если направлен верной рукой. Рука у тебя, сокол мой, верная. И поющий меч у тебя есть! вот: на стене висит, по-французски говорит! А у них есть поющие мечи? Да хрен им от святого духа во всё рыло! ни один поющий меч не потерпел бы такого беспредела от своего носителя! А рука у них верная? нет! потому что они трусы: полезли на беззащитного ребёнка, а потом решили втроём напасть на одного! Это они начали бесчестный неравный конфликт, и у них нет шансов: кто с мечом к нам придёт, тот на меч и упадёт! У тебя все карты в руках, а ты ещё и жалуешься! А я не боюсь ни лезвий, ни контактного боя — и вообще уже ничего не боюсь! Надо тебе будет сделать жёсткое сцепление — делай! — Страшила смотрел на меня с нескрываемым удивлением. — Чтоб завтра же устроил этим трём негодяям первое причастие! Даже не так: кровавую баню, чтоб впредь неповадно было! Как ты вообще смеешь говорить, что ты один против троих: ты не один, у тебя есть я! Возьму да порежу их мечи ультразвуком! Заладил песню о питательном отваре! Стыдно, боец! Страшила подошёл ко мне. — Дина, почему ты так это воспринимаешь? Ну вообще-то любой нормальный человек воспринял бы положение «трое здоровых недоумков против ребёнка» как требующее немедленного постороннего вмешательства, и для этого не надо быть Николаем Масаловым. — Потому что. Непосредственно издеваться — это одно. А хладнокровно отворачиваться и проходить мимо — намного хуже: потому что именно с этого молчаливого одобрения все издевательства и происходят. Однако Страшила, к моему удивлению, не отступился. — Боец, ты всё равно не поймёшь, раз у вас в ходу дедовщина, которая воспринимается как что-то нормальное. Ещё скажешь, что я сама виновата, и мне надо было соблюдать субординацию. — Дина, прекрати ломаться. Рассказывай, говорю, — скомандовал Страшила, нахмурившись. — Ну хорошо, — сдалась я. — У меня в одной из школ была примерно такая же ситуация. Классический буллинг. Просто я оказалась в одиночестве против группы неуравновешенных девиц, которые могли встать вот так полукругом прямо в школьном коридоре, и никому до этого не было дела. И это произвело неизгладимое впечатление на мою нежную, чувствительную душу. Хотя мы даже не дрались как следует, а так… время от времени обменивались ударами. Да и вообще они в основном пробовали психологическое давление. Страшила непонимающе качнул головой: — А из-за чего? — Конфликт-то из-за чего? Да просто так. Новенькому обычно сложно влиться в коллектив. Плюс я всегда была о себе высокого мнения и не скрывала этого. Но вообще-то для буллинга даже не нужны особые причины, только повод. Через полгода после того, как я ушла из той школы благодаря долгожданному переезду в Москву, мне в соцсетях написала бывшая одноклассница, обвиняя меня в дезертирстве: ибо после моего ухода травить начали уже её. Страшила, нахмурившись, зачем-то посмотрел в окно, потом снова перевёл взгляд на меня. И у него были очень странные глаза: я не могла понять, о чём он думает. — Ты только не принимай мои слова близко к сердцу, — посоветовала я. — В той школе я училась всего полгода. И даже так скажу: я со своей стороны эскалировала конфликт, потому что на агрессию отвечала открытым презрением. Я не стеснялась того, что люблю учиться, что у меня интересный досуг, широкий кругозор, смелые планы на будущее, полная и счастливая семья; и у меня хватало ума, чтобы понимать, что за всё перечисленное дразнить могут только из зависти. — Моя ошибка была в том, что я принимала всё это исключительно за собственную личную заслугу, а отсутствие оного у других — за проявление лености их души. — Там в основном были дети из неблагополучных семей: конечно, меня не могли не травить. Но чтобы меня сломать, психологического давления, поверь, недостаточно: именно это-то и бесило моих одноклассничков. Поэтому доходило до рукоприкладства и до размахивания ножами перед моим носом. В те полгода я ножей не боялась из высокомерия, а вот когда мы переехали в Москву, началось веселье: меня от вида кухонного ножа бросало в дрожь. Анализируя позже свою реакцию, я усматривала даже некое подростковое стремление противопоставить себя миру, убедившись в его ничтожности, в каком-то смысле сходное с терзаниями Асланбека Шерипова, который, если верить его другу по кадетскому корпусу Чхеидзе, был бы счастлив, если бы к нему в этом кадетском корпусе придирались, цеплялись к нерусскому происхождению, как южноафриканцы к белым в эпоху Манделы, — ибо Шерипов жаждал «доли лютого зверя и героя», полной опасностей, жертв, сил и борьбы, а проклятая Российская империя никак не хотела ущемлять права детей гор даже в учебном заведении. Отсюда, собственно, рождались книги, подобные «Стране Прометея», которые так и молили, чтобы их трактовали по методе Петра Ивановича Адуева из «Обыкновенной истории», драконившему такие дикие пассажи. Впрочем, попадись мне «Страна Прометея» в определённом возрасте, абрек Геха, возможно, стал бы моим любимым персонажем. — Почему ты никогда об этом не говорила? — Так а зачем? Я и сейчас сказала не чтобы пожаловаться, а чтобы объяснить, что я действительно понимаю поведение того мальчика; и то, что он молчит, не значит, что ему не нужна помощь. Я этим школьным полудуркам даже благодарна, что они меня научили видеть подобные штуки, хоть это не отменяет того факта, что они всё же ограниченные полудурки: никакого стокгольмского синдрома. Ох, они тогда знатно посадили мне психику: я потом в московской школе тянула нервы новым одноклассникам, провоцируя их на конфликт. Они-то были вменяемыми, а я привыкла к другому отношению и неосознанно пыталась снова его получить. Но они, к их чести, вели себя по-человечески, ничего не могу сказать. И вот им я действительно благодарна: они меня за полгода вытянули обратно в нормальное состояние. Правда, потом я из той школы тоже ушла, просто потому что мне было стыдно перед одноклассниками за свои фокусы. Страшила потряс головой. — А отец твой? У тебя же родители живы! Почему он тебя не защитил? — Ну как ты себе это представляешь: набить несовершеннолетним девицам морду и за них же ещё и отсидеть или заплатить штраф? В школе защитить могли бы преподы, потому что они определяют климат в коллективе, Стэнфордский тюремный эксперимент Филиппа Зимбардо; но эти равнодушные ленивые скоты просто не хотели что-то делать. Может, им было удобнее работать с поляризованным коллективом, может, они боялись собственных учеников-уголовников. Что родители могли, то делали: меня из школы встречали поочерёдно мама и бабушка, чтобы не напали по дороге. А я тогда была в восьмом классе, прикинь! я со второго вообще-то одна всюду ездила. Но в школе-то они не могли меня защищать, а учителя были просто в хлам «варёные». В самом конце года эти девахи меня внаглую окружили прямо на физкультуре, мы тогда занимались на улице: так учительница отвернулась! Она на нас посмотрела, а затем отвернулась и начала записывать нормативы у мальчиков. Может, если бы я к ней обратилась прямо, она бы устыдилась и вмешалась… а я из дурной гордости молчала. А потом люди хотят, чтобы я, как и эта сучка, отворачивалась, если трое обижают одного!! Однажды я рассказывала эту историю моему знакомому конспирологу (к слову пришлось), и он «растолковал» мне мотивы учительницы: мы обе — самки, я моложе, и она не испытывала желания помогать конкурирующей особи. Более тупого объяснения, как я считала, придумать было нельзя. Скорее всего, она элементарно боялась этих бандиток. Но с другой стороны, трусость, возможно, самый страшный порок. — Всё, закроем эту замечательную тему. Просто я вспомнила о тех славных временах, когда ты прошёл мимо того мальчика. Сразу представила, что это ты, сокол мой, проходил по школьному корту и отвернулся. Страшила беспомощно взмахнул руками: — Дина… — Не перебивай. Ты всё-таки вернулся и сделал, как надо. За это я тебе благодарна и планирую защищать до последнего. А что касается тех недоумков, то они трусы, раз у них хватило смелости пристать к ребёнку. Люди, которые действуют по схеме «трое против одного», это всегда мерзавцы и трусы, без вариантов. И я хочу, чтобы ты их именно так и воспринимал. Их восемь — нас двое, расклад перед боем не наш, но мы будем играть! — И пока Страшила не догадался ответить мне цитатой оттуда же: «В бою не бывает чудес», я мигом представила контраргумент: — А их вообще всего только трое! И даже нет, не трое: их три человека. Чувствуешь разницу? Три отдельных человека! — В запальчивости я всегда цитировала самые невообразимые вещи, и это, скажем, была отсылка к словам Морского Короля, антагониста из прочитанной в далёком детстве книжки «Снежные волки». — К тому же в любой компании есть вожак, а остальные — всего лишь его ярые или не очень ярые последователи. Надо просто разбить нос вожаку и надрать… то есть избить остальных. Да они часто и сами разбегаются при виде поражения вожака. Так что понятия «трое против одного» не существует. — Вообще-то в «Одном выстреле» Чайльда Ли славный парень Джек Ричер говорил это о раскладе «пятеро против одного» и разобрался как раз с тремя искавшими драки парнями, а ещё двое убежали; впрочем, я часто позволяла себе вольно обращаться с деталями, которые считала несущественными. — Их — три отдельно взятых подлых труса, ошалевших от безнаказанности! а мы с тобой — двое верных друзей, привыкших работать в связке! Так какой ещё, к чёрту, мясной отвар?! Сегодня мой друг защищает мне спину — а значит, и шансы равны! Страшила молча смотрел на меня. Потом вдруг, как будто решившись, открыл дверь и вышел из комнаты. Сухо провернулся ключ; мне даже показалось, что я услышала удаляющиеся шаги, хотя на деле этого не могло быть: звукоизоляция здесь была на славу. И вот тут мне стало страшно. А если Страшила под впечатлением от моих жалостливых историй ввяжется прямо сейчас в драку с тремя неуравновешенными скудоумными монахами? На ком будет тогда лежать ответственность? Я, получается, выступила в роли этаких пропагандистских СМИ, которые своими сюжетами способны разбудить ярость и жажду мести даже в самом просветлённом из будд! У меня-то хоть история настоящая, и всё равно можно было бы помолчать. Кому будет хорошо от того, что Страшила дай бог с фингалом вернётся? А если эти отморозки носят с собой какие-нибудь кинжалы милосердия? Страшила вернулся живой, здоровый, без фингала, довольный собой, хотя и усталый. Отсутствовал он очень долго: небо к тому времени совсем уже потемнело, ёлки начали светиться — так что я готова была кричать от тревоги. Я от пережитого волнения и радости при одном его виде даже не сразу заметила меч в руках у Страшилы. — Попробовал сейчас с заточенным тренировочным, — с удовольствием сообщил он мне. — Завтра и тебя с собой возьму, и его. И посмотрим, что будет. Страшила положил меч на матрац и улыбнулся мне. — Виноват, Дина: что-то я и правда раскис. Отвар какой-то приплёл… — Да боец, чего ты, успокойся! Всё будет хорошо. С нами правда — никто же на ны! Бога я, как и положено приличной атеистке, сочла нужным заменить. Тем более что ему в любом случае не до того, чтобы становиться на сторону каких-то людишек. А вот сознание собственной правоты творит чудеса. — Минутку… послушай-ка, соколик, а я правильно понимаю, что тренировался ты с незащищённой головой? Страшила замер, глядя на меня с опаской, словно ждал, что я сейчас начну вопить, кричать и ругаться. — Уж не против троих ли? — осторожно уточнила я. Мой боец, поколебавшись, кивнул. Меня мороз по клинку прошиб. Я прямо-таки увидела, как он с открытой головой стоит, привычно сжимая меч, против троицы злобных воинов — причём моей неуёмной фантазии было угодно облачить их в западноевропейские доспехи, напоминающие тот, что я видела в Оружейной палате. Надо было, конечно, намылить этому камикадзе голову. Но Страшила ведь жив, здоров и невредим… и я решила не портить ему боевой настрой нотациями. — Сложно было шапку надеть, что ли? — проворчала я. — Вот проломят в следующий раз башку — поймёшь, да поздно будет. — Не проломят, — истово заверил меня Страшила. — Не проломят так не проломят, — легко согласилась я. — Мы этого не допустим. Кстати, ты знаешь, я даже думаю, что когда сражаешься с незащищённой головой, то более внимательно отслеживаешь перемещения противника. — Страшила уставился на меня так, как будто он был Емелей, а я — щукой, и только что возговорила человеческим голосом. — Однако злоупотреблять не следует. Ну как твои успехи? — Сложно, конечно, — хмыкнул Страшила. — Но думаю, что справлюсь. И ты знаешь, Дина… я, наверное, и завтра шапку не надену. Она, понимаешь, блокирует мне боковой обзор. И вообще в ней не так удобно. Без неё сразу настолько легко… она мне будет мешать. — Да я понимаю… а если тебе всё-таки случайно заденут голову? В шапке у тебя хотя бы есть шанс выжить! — Неправильный посыл, Дина, — поспешно возразил Страшила. — Без шапки меня, скорее всего, не заденут. А в шапке — почти наверняка. А шапка — это ведь не панацея, удар и через неё чувствуется. — Хорошо, боец, — сказала я мрачно, — принимается. Но — уступка за уступку. Если мне покажется, что твоей жизни угрожает непосредственная опасность, я буду звенеть, кричать, визжать, имитировать глас бога. Молчать в этом случае я не собираюсь. Предупреждаю, чтобы ты был к этому готов, не удивлялся, а использовал эффект неожиданности должным образом. — А ты сумеешь определить, где будет непосредственная опасность? — спросил Страшила, глядя на меня смеющимися глазами. — Уж сумею. Слушай, а в таком поединке я могу резать мечи ультразвуком, нам потом не прилетит за повреждение чужого оружия? — В таком — можешь, — хмыкнул Страшила. — Это ведь не тренировка. Я вдруг представила себе, как задействую свои умения ультразвукового резака и слегка укорачиваю меч одного из этих полудурков, а они в ответ орут «слово и дело» и начинают плести, что это был всего лишь спарринг: вот, мол, как раз и два секунданта. Ну тогда, как выражался магистр, придётся сделать исключение для дара святого духа и запротоколировать и мои божественные пояснения. Надо будет только вопить погромче, чтобы привлечь внимание окружающих: чтоб нас потом не могли убрать по-тихому в здешних подвалах. — Боец, а ты не мог бы убрать вон тот меч за шкаф? Страшила поперхнулся от неожиданности. — Он меня раздражает своим видом, — объяснила я, прежде чем он успел задать какой-нибудь ироничный вопрос. Мой боец посмотрел на меня ещё более растерянно. — Я его не мог не принести сюда, потому что лучше сражаться с мечом, который хоть немного знаешь, — счёл он нужным объяснить мне. — А то завтра взял бы новый, незнакомый… — Только не надо оправдываться, — перебила я его. — Всё понимаю, просто убери, ладно? Чтобы я его не видела. Причуда у меня такая. Страшила безропотно убрал меч за шкаф, потряс головой и ушёл принимать душ. — Вот увидишь, злобная Вселенная, завтра будет весело, — пообещала я миру. Вселенная молчала, но меня это не смутило, потому что субъектностью её наделял только сам человек. Я ожидала, что Страшила ляжет спать, но он, вернувшись из душа, вытащил чёрный мешочек, подаренный ведьмой. — Боец, а может, не надо? — звякнула я, мигом помрачнев. — Я серьёзно, ну кто знает, что она туда насыпала. Превратишься в козлёночка, и что я тогда буду делать? — В какого ещё козлёночка? — рассмеялся Страшила. — Дина, да что ты? Погоди, — он вдруг посерьёзнел, — твоя интуиция тебе говорит, что не надо это пить? Я страшно разозлилась. — Какая ещё интуиция? — закричала я шёпотом. — Интуиции нет и не может быть! Это логика и исторический опыт! А здесь ещё и моя личная неприязнь к шарлатанам! Почём я знаю, может, она насыпала туда волчьих ягод с размолотыми поганками! Страшила осторожно поднёс щепотку этой непонятной дряни к носу. — Ничем не пахнет, — сказал он. — Да нет, Дина, ты преувеличиваешь. Я попробую. — Пробуй! — зло благословила я его. — Вперёд! Счастливого пути в рай, гурии ждут! Мой боец посмотрел на меня с укором. Первым делом он отправился в предбанник зажигать восковую свечу, выданную ведьмой. Правда, сквозняк в комнате тут же затушил её пламя, так что Страшила, немного поколебавшись, впервые за всё время закрыл форточку. — Значит, когда я велю закрыть окно, чтоб не спать на морозе, ты отговариваешься правилами монастыря, — сказала я мрачно, глядя на то, как он бережно несёт к тумбочке зажжённую свечу, прикрывая её пламя ладонью. — А как ведьма что велела, так правила можно и похерить. Ты откуда знаешь: может, в этой свечке мышьяк? В одной книжке так пытались отравить принца Вильгельма Оранского. Чем эта свеча пахнет? — Ничем, — отмахнулся Страшила. — Ну какой ещё мышьяк? — Самый обыкновенный! — взъярилась я. — Арсеникум, атомный номер 33! Шагом марш мыть руки после этой свечки, и как следует! Далее перед нами встала проблема. Ворониха сказала, что травки нужно заваривать; Страшила уверенно процитировал её лаконичное наставление: «Кипяточком зальёшь — три минутки настоится». Но сколько именно брать травы, сколько кипятка заливать — такие мелочи ведьма уточнить не удосужилась. — Попробуй щепотку на стакан, — хмуро посоветовала я. — Если от неё с тобой ничего не случится, заваришь ещё. Страшила осторожно наклонил мешочек над стаканом. И то ли у него дрогнула рука, то ли он просто не рассчитал — короче, в стакан высыпалась едва ли не половина мешочка. Мой боец поднял на меня растерянные глаза. — А если это знак? — сказал он нерешительно. — Приехали! — в бешенстве закричала я шёпотом. — Вот как знала: где ведьмы, там сразу начинается вся эта муть про интуицию и знаки! Травки так не пьют, заруби себе на носу! Давай высыпай обратно. — Нельзя, в стакане же были капли воды, — виновато объяснил Страшила. — Тогда всё содержимое начнёт гнить. А выбрасывать жалко. Она готовила… — Да пожалуйста! — совсем осатанела я. — Готовила она, подумаешь, перенапряглась! Хоть всё заливай водой и пей! Вперёд! Только если подохнешь тут от передоза, потом не жалуйся! Всё Страшила заливать не стал, но то, что уже насыпал, ушёл заваривать. К моему злорадству, в комнату он вернулся, держа стакан в вытянутой правой руке и выразительно зажав нос левой. — Дина, это пить невозможно! — возмущённо обратился он ко мне. — Дохлятиной какой-то пахнет, честное воинское! — Ну так выплесни в окно эту гадость! И свечу туда же! Страшила посмотрел на меня с отчаянной решимостью. — У нас говорят: «Чем противнее лекарство, тем оно полезнее», — сказал он твёрдо. — Тоже верно. Выздоровеешь или сразу отмучаешься. — Тебе бы всё шутить, — проворчал Страшила, покачал стакан, растворяя осевший на дно осадок, и, покрепче зажав нос, выпил всё в несколько глотков, не отрываясь — так алкоголик мог бы выпить бутылку водки. — Спробуй заячий помёт, он — ядрёный, он проймёт, — едко продекламировала я, глядя на это непотребство. — И куда целебней мёду, хоть по вкусу и не мёд. Он на вкус хотя и крут, и с него, бывает, мрут, но какие выживают — те до старости живут! — Омерзительно, — выдохнул Страшила. — Настолько омерзительно, что должно бы помочь. — Безупречная логика. Тогда можешь для верности и свечку эту себе в зад засунуть: пользы должно быть немерено. Чем противнее — тем полезнее! Страшила закатил глаза и ушёл мыть стакан. Я неодобрительно посмотрела ему вслед. Среди травок, которые я пила от пареза, не было ничего, пахнущего дохлятиной; среди лекарств — тем более. Что, интересно, ведьма насыпала в этот мешочек? «Лягушачьи кости, как у Вяземского, — мрачно предрекла я. — А то и что-то похуже». Я с отвращением вспомнила, как моя мама, когда у неё обнаружили рак щитовидки, пила после операции фракцию АСД-2 — по ночам, чтобы я не видела этого мракобесия и чтобы мы с батей не бесились от мерзкого запаха; и только матом и шантажом мне удалось загнать её на радиойод. Страшила вернулся в комнату, всё ещё брезгливо морщась. — Нате-ка, живой пока! — ехидно удивилась я. Он ответил мне выразительной гримасой и убрал стакан в тумбочку. — А ты не отлынивай, а давай рассказывай. Только тихо, мы не в лесу всё-таки. Я задумалась, о чём бы таком вдохновляющем поведать. — Хочешь, я тебе расскажу про Шипкинский перевал? Это одна из немногих кампаний, которые я знаю хорошо. Страшила улёгся, закинув руки за голову, и красноречиво уставился на меня. Ну а мне-то что? Я рассказала ему подробно про Шипку с Плевной. Обычно я знала о войнах и конфликтах только временные рамки, позиции сторон, результат кампании и содержание договора, но русско-турецкая война 1877-1878 годов была исключением. И вдруг я, повествовавшая о славе русского оружия и о воровстве и недальновидности начальства, замерла, потому что заметила, что Страшила смотрит в потолок застывшим взглядом; он был страшно бледен, щёки у него отдавали даже какой-то синевой, и только на крыльях носа выделялись два красных пятна. Больше всего он напоминал горького пьяницу. — Боец, ты в порядке? Страшила медленно обвёл комнату растерянным взглядом. В сочетании с парезом это смотрелось ещё более жутко. — Я… не понимаю, что со мной, — отозвался он чуть слышно и судорожно схватился обеими руками за свитер на груди. — А… а что с тобой, можешь описать, хоть примерно? — В груди тесно, — ответил Страшила шёпотом и закрыл глаза. — Я… вдохнуть не могу. И сердце… не понимаю… — Нет, вдохнуть-то ты можешь, а то бы ты не так тут со мной разговаривал! — в панике звякнула я. — Э-э-это иллюзия, не волнуйся, ничего смертельного — у меня тоже такое бывало… Слушай, доберись до двери. Как хочешь. Слышишь меня? Ступай к двери и открой её, авось кто и поможет! Страшила медленно открыл глаза и снова обвёл комнату блуждающим взглядом. — Да… сейчас, — произнёс он невнятно и запрокинул голову, схватившись за сердце. Выглядело это, на самом деле, довольно по-театральному, и если бы не цвет лица Страшилы, я бы даже похвалила его актёрскую игру. — Боец, пожалуйста! — в отчаянии зашептала я, проклиная свою вечную беспомощность. — Ну что ты, давай соберись, дверь же вот, рядом! Как ты завтра намерен сражаться с этими уродами? Страшила невпопад закивал. — Сражаться, — повторил он. — Завтра. Другое название для сегодня. Да. Я с ужасом смотрела на него. Он, по-моему, побледнел ещё больше, так что исчезли даже пятна с крыльев носа; потом скулы у него, напротив, покрылись неестественным румянцем, а лоб и виски как-то разом заблестели от пота. — Почему я тебя не остановила? — пробормотала я с тоской. — Ладно ты, но я-то должна была додуматься, что эту отраву нельзя принимать такими порциями! Ведь даже с нормальным лекарством нельзя творить такого безграмотного беспредела! Это ж как с тем проклятым хинином, который мельник у Булгакова в повести сожрал в один присест! — Дина, я правда… не могу дышать, — выговорил Страшила. — Я, кажется… умираю. И с этой эпичной фразой он наполовину сполз на пол, со скрипом прочертив по матрацу посиневшими ногтями, и неловко замер. Пальцы у него время от времени сводило судорогой. «Звездец», — обречённо подумала я. А потом он каким-то неровным, неправильным движением перевернулся на спину, и его затрясло, как в лихорадке, так что зубы застучали на всю комнату. По-моему, это была худшая минута в моей жизни. Страшила лежал, закинув голову и схватившись обеими руками за грудь, и прерывисто дышал, неверяще уставившись в потолок. А я, распоследняя дура, не догадавшаяся его вовремя образумить, смотрела на это, не в состоянии даже двинуться с места! Может, Ворониха имела в виду именно это, когда говорила, что её средство спасёт его от костра? — Боец, а ну соберись! — велела я, едва сдерживаясь, чтобы не закричать. — Доползи до двери. Доберись до двери и открой её. Пусть хоть шанс будет, что тебя увидят и дотащат до больнички. Страшила не шевельнулся. — Дина… что это такое? — чуть слышно отозвался он, закрыв глаза и пытаясь сдержать лихорадочный стук зубов. Я подавила желание истерично заорать фразу про вервие простое. — Живо ползи к двери. Или даже так: сунь два пальца в рот, пусть тебя вырвет, может, ещё не вся дрянь в кровь всосалась! — На меня, — выговорил Страшила, ловя губами воздух, — на меня это не действует. — В смысле не действует, у тебя рвотного рефлекса нет?! — Нет. — Нет — а теперь будет! — взбесилась я. — У всех есть рвотный рефлекс!! Хватит препираться, два пальца в рот и дави на корень языка! Слышишь меня или оглох? — Слышу, — заторможенно ответил Страшила после паузы; он попытался приподняться и упал навзничь на пол. — Что за ерунда… Он медленно, наощупь, нашёл матрац, привстал, опираясь на него, и уставился на меня непонимающими глазами. Потом невнятно выговорил что-то и снова сполз на пол. По-моему, он потерял сознание. Я лихорадочно прикидывала, звать ли на помощь. Будь моя воля, я бы давно уже вопила на весь монастырь, призывая людей с носилками, кислородными масками и шлангом для промывания желудка. Но проклятая логика заставляла меня молчать. Ведь не стала бы всё-таки ведьма травить человека, спасшего её сына… правда? С дозировкой мы, конечно, не рассчитали… и однако если бы от передозировки был возможен летальный исход, нас бы предупредили? Если это так и жизни Страшилы сейчас не угрожает реальная опасность, то после моего вопля она точно возникнет! А может, эта дура не предупредила нас, просто потому что сама уверовала, что моему бойцу на роду написана другая смерть: кому суждено быть повешенным, тот не утонет? Вот если из-за моей неправильной оценки ситуации Страшила возьмёт и умрёт… — Боец, пожалуйста, держись, — бормотала я, чуть не плача. — Ну если я позову на помощь, будет уже точно не смешно. И потом не объяснишь никому, почему это женский голос в военном монастыре. Давай ты сейчас очнёшься, тебя стошнит, и всё будет хорошо, ты будешь жив и здоров. Соколичек мой, не умирай, пожалуйста! Видимо, организм Страшилы всё-таки взял своё, потому что через несколько секунд я услышала, как его рвёт этой дрянью прямо на пол. По-моему, никогда этот звук не доставлял мне такой радости, и никакая музыка, пусть и в исполнении серафимов (особенно в их исполнении!), не могла быть для меня настолько же приятна. Через пару минут мой боец неуверенно приподнялся, опираясь на матрац, и потряс головой, как пьяный. — Ч-чёрт, — пробормотал Страшила, неловко поднялся на ноги, чуть не вмазавшись плечом в стену, и ушёл в душевую. Вышел он, слегка шатаясь, с мокрыми взъерошенными волосами, и вид у него был, как будто его окунали головой в бочку с водой, как деревенского пьяницу. — Жив? — осведомилась я. — Угу, — кивнул Страшила и поморщился. — Вроде как. — Или мы оба в раю, — мрачно съязвила я. — «Это было блестящее лечение, вот только пациента потеряли». Как ты себя чувствуешь-то? — Уже… нормально, — без особой уверенности отозвался Страшила. Он привалился спиной к стене, словно бы прислушиваясь к своему организму. Все движения у него были несколько заторможенны, но я решила, что это нормально. То есть, конечно, ненормально, однако удивляться этому было бы странно. — У вас нет марганцовки, чтобы развести в стакане и выпить? Перманганат калия, такой чёрный порошок с пурпурным отблеском, он ещё даёт фиолетово-розовый раствор? Страшила покачал головой. — Виноват, Дина, зря я тебя не послушал, — покаянно сказал он. — Ты испугалась, наверное? — Хм, дай подумать… — издевательски протянула я. — Да если бы у мечей было сердце, у меня давно уже случился бы сердечный приступ!! А держу пари, у тебя сердечко тоже ёкнуло? — Ещё как, — признался Страшила. — Я вообще-то никогда в жизни не терял сознания. — О, ну, значит, с почином тебя, — съязвила я. — Со вступлением на сей длинный тернистый путь, ибо это как с татуировками — одним разом не ограничишься… Хотя меня тебе всё равно не переплюнуть. Сейчас-то как? — Вроде нормально, — уже увереннее ответил мой боец. — А щека как? Страшила попробовал моргнуть: — По-прежнему. — Ну что ж, улучшения нет, зато нет и ухудшения, — ехидно одобрила я. — Вот как далеко шагнула наша медицина! Свеча продолжала гореть на тумбочке, оплывая; он злобно затушил её пальцами и распахнул форточку. К вящему моему удовольствию, Страшила швырнул свечу прямо в окно. — Вот зря ты её выкинул, стоило бы попробовать засунуть… куда-нибудь, — язвительно укорила его я. — Иди уж руки мой после свечи этой отравленной! Страшила вымотанно улыбнулся, глянул на пол и ушёл в душ. Следующие десять минут были посвящены отодвиганию матрацев и выливанию на пол вёдер воды. Я порадовалась, что мечам не полагается обоняния. — Будешь знать, как с ведьмами связываться, — наставительно ворчала я. — Не мудрствовал бы, а делал каждый день массаж: медленно, но верно. Что ты гоняешь воду своей метлой, а? Вас бы, лентяев, на флот — и лучше сразу на подводную лодку: там бы доходчиво разъяснили, как надо наводить чистоту в жилом отсеке! Неси ещё свежей воды! Нижние части обоих матрацев, разумеется, всё-таки промокли. Я, сколько ни старалась, не могла представить себе более дикого способа мыть пол. — Вы и есть настоящие варвары, — припечатала я. — Неужели так сложно изобрести швабру? Знаешь, у нас сочиняют анекдоты про то, что представителям некоторых национальностей нужно два, три или четыре человека, чтобы вкрутить лампочку. Обычные люди, мол, вкручивают её в патрон одной рукой, а эти не так: один придерживает лампочку, стоя на табурете, а остальные вращают табурет. — Страшила, даром что никогда не видел лампочек, уловил суть и засмеялся. — Что смеёшься? Над собой смеёшься! Гораздо проще было бы вымыть пол тряпкой или хотя бы шваброй с помощью одного литра воды, а не выливать на него двадцать вёдер. Подумаешь — тряпку ему в белы рученьки взять не прельстиво! — Не лютуй, Дина, — попросил Страшила сквозь смех. — Уже ведь чисто. — Ну да, как в армейском анекдоте: чистота — это не отсутствие грязи, а равномерное распределение грязи по поверхности. Чисто, сыро и промозгло. Как ты тут собираешься спать? — Да нормально всё. — Ну вот раз нормально, то ложись и спи. Утро вечера мудренее. Проснёшься здоровым и бодрым — и пойдём устраивать этим скотам первое причастие. А потом и Воронихе накостыляем за такие фокусы. Страшила не стал спорить и улёгся, прижав меня к себе через меховуху. — Можешь в шесть пятьдесят разбудить? Нам завтра идти к центральному входу, это дольше. — Если сейчас уснёшь, то могу. Слушай, а у тебя, по-моему, аритмия. В смысле, сердце неровно бьётся. — Ну спасибо, Дина, разутешила! — хмыкнул мой боец и вдруг расхохотался. — А я-то хорош! Стаканчик дряни какой-то выпил — и уже на пол свалился, как… Он не договорил; будь это не Страшила, а мой крёстный Вадим Егорович, я бы ни на миг не усомнилась, что он намеревался привести сравнение: «как баба». — Дрянь дряни рознь, — проворчала я. — От стаканчика иной дряни с пола вообще уже и не поднимешься. Спи давай.