Поющий меч Покрова

С утра к нам началось паломничество. Сначала постучали в дверь, и я подождала, пока Страшила проснётся сам, не решаясь звенеть или, тем паче, говорить. Это был явно не Августинчик, он-то стучал нормально: несколько раз — и потом терпеливо ждал. А тут стучались негромко, методично, явно оказывая на находившегося в комнате психологическое воздействие, потому что этот монотонный стук так и хотелось прервать. Я, грешным делом, подумала, что мой любимый Катаракта просто всех переиграл: усыпил вчера нашу бдительность, а сейчас нас пришли забирать. Страшила, проснувшись, не сказал мне ни слова, но не избегал меня взглядом, как вчера; и я для собственного душевного комфорта решила считать, что это он шифруется на случай, если за дверью подслушивают. Он чуть закинул голову, застёгивая верхнюю пуговицу, и мне вдруг с неожиданной ясностью представилось, что будет, если ему в горло попадёт стрела, как когда-то остерегал нас Цифра, не желавший, чтобы мы отправлялись на границу. Я увидела эту картинку с такой раздражающей чёткостью, что даже растерялась. Я не верила в предчувствия и так называемые видения, объясняя их переутомлением, впечатлительностью, моральной готовностью человека «увидеть» что-то подобное; но ведь я отчётливо чувствовала в лесу приближение Мефодьки и Воронихи, так что уже не знала, как расценивать эти мои «флэшфорварды»… «Хотя мои ощущения в лесу вполне объяснимы, — указала я себе. — Скажем, птицы закричали… или стали кричать иначе; или я услышала далёкие шаги, ещё не распознав человеческую походку в отдалённом хрусте палых листьев. А разум уже «считал» это, сделал выводы и отреагировал смутной тревогой. К тому же у меня сейчас из-за вынужденной неподвижности и отсутствия обоняния обострились все чувства, в первую очередь — слух и зрение. Да… всё объяснимо. И всё-таки я предпочла бы не соваться в места, где можно схлопотать стрелу в горло. Из простой рациональности». Страшила на всякий случай пробежался пальцами по планке, закрывавшей пуговицы, затянул ремень и пошёл открывать. За дверью оказался какой-то пожилой воин с почти полностью белыми волосами и такими сумасшедшими раскосыми глазами, что блеск их белков было видно даже мне из держателя. — Святой брат Страшила, позволь пожать твою руку! — завопил он, и мой бедный боец поспешно отпрянул, потому что старик немилосердно брызгал слюной. — Не позволю, — сказал Страшила мрачно и убрал руки за спину. — А я на тебя не обижаюсь… ты единственный достойный воин в этой своре чёрных псов, заботящихся только о своём насущном благе… — Орден военного монашества — не свора псов, святой отец, — возразил Страшила ещё мрачнее. — Очень жаль, что ты не уяснил это к своему возрасту. И он закрыл дверь. В неё сразу же снова забарабанили. — А у нас один монашеский орден прямо называл себя собачками божьими, — сообщила я лицемерно-смиренным шёпотом. — Domini cani, ничего не попишешь… — Дина, раз ты велела мне туда пойти, ответь, как теперь избавиться вот от этого? Мой боец зло ткнул большим пальцем в сторону двери. — Да ты что, с ума сошёл — избавляться? Это же безумные поклонники, лавры, фанаты, паблисити! Пусть пока фанат только один — но зато подлинно безумный! Вели ему принести тебе лавровый венок и сыграть на балалайке. Фанфары — музыка — туш! Маэстро, урежьте марш! — Да ну тебя, — с досадой отмахнулся Страшила. — А некоторым нравится, — мечтательно заметила я. — Популярность, я имею в виду. Как избавиться — да скажи, что тебя недавно водили на допрос, и спроси, какой у дедушки номер. Побоится связываться: не ровен час, и его тоже заметут. Это я вспомнила, как булгаковская Маргарита ошарашила встречным вопросом некоего человека, спросившего: «Алоизий, ты дома?» Страшила скривился: — Да у нас почти все совершеннолетние бывали на допросах. — Почти все?! — переспросила я. — И что, всех пытали? — Да нет же, — с досадой отозвался Страшила. — Это только в случае необходимости. Стук — монотонный, негромкий, частый — выводил из себя. Этакое Гуантанамо. — Они тебя не оставят в покое, — ехидно предупредила я Страшилу. — Лучше иди. Тяжела ты, шапка Мономаха! Или, как говорил мамин профессор Вишневский, ох и давишь ты, Рюрикова фуражка… Стой! Ты что сказать собираешься? — Предупредить, что меня недавно вызывали на допрос. — Не-не-не, зачем вот так кидаться с места в карьер? Ты не ферзь, ей-богу, ты какой-то белопольный слон! Лучше доверительно скажи, что за твоей комнатой установлено наблюдение с момента последнего допроса. Говори так, будто боишься, что тебя подслушают: мол, члены трибунала что-то такое обсуждали между собой. Стучать начали в две руки, и Страшила, окончательно разозлившись, рывком распахнул дверь. «Ого, да там этот дедок не один, — восхитилась я. — Сколько тут, однако, инакомыслящих товарищей! Благодатная почва для того, чтобы сеять разумное, доброе, вечное…» Впрочем, как выяснилось, инакомыслие их было, что называется, до первой встряски в самолёте. Со стороны Страшилы это был очень некрасивый поступок — говорить на латыни. И, кажется, он не договорил — в коридоре сразу возникло какое-то странное движение. Дедок быстро потряс моему бойцу руку, поднял вверх сжатый кулак, гортанно проорал что-то (я разобрала только слово «республика») и резво кинулся прочь. Остальные же незаметно исчезли, словно бы слившись с паркетом в лучших традициях терминатора T-1000. Я чуть не взвыла от беззвучного смеха. Страшила, прикрыв дверь, повернулся ко мне, и на лице у него было написано неподдельное удивление. — Действительно, — медленно произнёс он, недоверчиво качнув головой. — А я думал, у нас воины смелее… — Ты радуйся, что они такие несмелые, — ехидно посоветовала я. — Или славы захотелось? — Да нет, — открестился Страшила, и мне показалось, что он сказал правду. — Просто… ну, допрос, ну, трибунал — что в этом такого? — Это ты не понимаешь, а дедушка старенький и умный, и у него хорошо развит инстинкт самосохранения. А что он тебе сказал-то хоть? — Что республика меня не забудет, — мрачно ответил мой боец. Братцы!.. Я тихо заскулила от смеха. Страшила с досадой стащил с себя куртку и сел. — А ты что им сказал? — Как ты посоветовала. Что десять дней назад вызывали на допрос, а теперь за комнатой, вероятно, установлена слежка. — Правда, что ли, всего десять дней прошло? — спросила я недоверчиво, отсмеявшись. — Такое ощущение, что этот проклятый трибунал был давным-давно. — Тебе-то, понятно, кажется… — цинично хмыкнул Страшила, и мне захотелось убить его или хотя бы ударить головой о стену, как он до этого бил Землянику. — Слушай, а у вас нет такого, что за человеком реально следят, как-то отслеживают его контакты? — У нас есть такая практика, — зевнул Страшила, — но я, знаешь ли, не на той ступени, чтобы отслеживали, с кем я говорю. Меня поэтому и удивило, что они в это поверили. — Ну не скажи: после этого правозащитного выступления нас точно возьмут под надзор, — ехидно предрекла я. — Вообще-то органы могут следить только с санкции прокурора, но тут, считай, имеется сразу санкция магистра. Поставят наружное наблюдение и будут работать несколькими группами. Хотя у вас-то можно «пасти» человека и парой: вы все одинаково одеваетесь и почти одинаково стрижётесь, а сменить пояс или ножны — раз плюнуть. — Да ты что, Дина, как сменить пояс?.. — Молча! — огрызнулась я, озабоченно прикидывая, не установят ли за нами в самом деле наблюдение. — Знаешь, в таком случае уходить беседовать в лес опасно… и вообще везде можно будет только шептаться. Понимаешь, будь я Катарактой, нас бы уже караулила созданная ad hoc группа бритоголовых. Я, конечно, постараюсь отследить это, когда мы с тобой пойдём в следующий раз на тренировку, но у меня не очень хорошая память на лица, и к тому же у вас вечная толкучка в коридорах… Хотя эти парни могут вообще не шифроваться, и тогда мы их «срисуем» на раз-два. Настоящая-то скрытая «наружка» — удовольствие энергозатратное и дорогое, по крайней мере, у нас. Да, втравила я тебя… — Да ладно, — беспечно махнул рукой Страшила и вдруг снова рассмеялся: — Спасибо, что подсказала насчёт этих — я бы никогда не догадался. — Это очень хорошо о тебе говорит, — одобрила я. — Боец, можно я у тебя кое-что спрошу? Только сразу предупреждаю, что вопрос будет не из приятных. — Ну… давай, спрашивай, — натянуто улыбнулся Страшила. — Ты считаешь, что сожжения приемлемы, потому что они, по твоей системе координат, соразмерны наказанию. Но ведь судебные ошибки неизбежны, и в таких условиях легко осудить невиновного. Особенно с учётом того, что показания могут выбиваться под пытками. — На трибунале всегда смотрят на личность и характер обвиняемого, — терпеливо объяснил Страшила. — Если видно, что он боится настолько, что готов ложно свидетельствовать против себя из страха, то болевые методы воздействия вообще не применяют. — Меня очень умилила формулировка «болевые методы воздействия». — Лазутчиков и случаи, когда необходимо выбить информацию, не берём. Но я тебе ещё раз подчёркиваю: нам нужна правда, а не просто показания. — А вот когда Мефодьку, то есть Несмеянку, хотели сжечь, на правду плюнули? — Дина, я не могу отвечать за произвол, который происходит не в монастыре, — произнёс Страшила сквозь зубы. — Так и в монастыре тоже происходит произвол. Я сейчас о смерти с косой, в серо-розовом платье. О расправах с диссидентами по ночам. — Да какое отношение смерть имеет к нашему ордену?! — повысил голос Страшила. — Ведь сто раз тебе говорил уже! И в столовой потом подтверждали, что у неё ни лица не было, ни номера на руке! — В столовой вашей могут что угодно наплести, это не аргумент. Напротив, там как раз могут запускать определённые слухи, чтоб люди побаивались. Если перед такими вот смертями не будет иррационального страха, то воины могут и в компашки сбиваться, чтобы их убивать. Страшила улыбнулся — то ли смущённо, то ли вызывающе. — Кстати, — изрёк он, — я, пожалуй, должен тебе кое-что сказать. И поблагодарить тебя: если бы я не пошёл говорить в лабиринт, то даже бы и не узнал, что у нас есть такие активисты. — Так, что ты там задумал? — спросила я с подозрением. — Тебе это не понравится, — кивнул Страшила, хмуро улыбнувшись. — Мы хотим почистить орден от швали, обойдясь без водопада доносов. «Приехали, — стукнуло у меня в несуществующих висках. — Почистить от швали… И какие это у них активисты есть, интересно?» Однако долго размышлять я не стала. Это же я подбила Страшилу пойти в лабиринт, значит, он действительно именно из-за меня вернулся с непонятно какими планами. Внушить человеку, находящемуся в состоянии исключительного душевного напряжения, можно многое. Вообще, если честно, мне больше всего хотелось заорать что-то вроде: «С кем ты связался, с какими бандитами-уголовниками?» — но я предпочла всё-таки использовать путь конструктивного диалога. — А не хочешь ли ты спросить у меня совета и согласия? — ласково осведомилась я, хоть Страшила и не мог узнать этой формулировки, обычно применяемой к Сенату США. — Изложи-ка мне ваш план массовых чисток, авось и подскажу что дельное. Упирался мой боец недолго. План был жуток, как и сама история. Какой-то несчастный ребёнок, которого Страшила лично не знал, встретил в коридоре некоего благородного воина с характерным именем Аника и, поняв по чертам лица, что он подлинно благороден, бросился к нему, умоляя защитить от другого воина, злобного, подлого и любвеобильного. Действовать законным порядком, сиречь соглашаться заодно самому идти на костёр или вскрывать вены, хитрый ребёнок по понятным причинам не хотел. Наверное, на его месте я поступила бы так же — и всё равно не могла побороть иррациональную антипатию: паренёк явно хотел загребать жар чужими руками. Аника же проникся до глубины души, посовещался со своими лихими друзьями и пообещал принять меры. Передавать мерзавца в руки ордена нельзя, ибо это сопряжено с опасностью для жизни ребёнка, поэтому очевидно, что нужно будет действовать путём самосуда. В число лихих друзей, которые будут «принимать меры», теперь должен был входить и Страшила, в котором Аника и его подельники во время его выступления в лабиринте мигом распознали такого же благородного неравнодушного человека. Вот этот атас в лучших традициях Тесака с уклоном в сто пятую статью УК РФ мой бравый боец пересказал мне с полной серьёзностью, как настоящий план возмездия в духе дона Корлеоне. Видимо, когда Страшиле втюхивали эту лабуду, он ещё просто не отошёл от своего демарша. Если нервы натянуты, как канаты, хоть в господа бога уверуешь. — У меня есть несколько вопросов, — сказала я самым своим нежным голосом, выслушав этот трэш. — Первый: кто именно будет вершить самосуд, уж не ты ли? — Могу и я, — отозвался Страшила сухо. — Мне, знаешь ли, уже не впервой убивать. — Понимаю. Ты, надеюсь, не сообщал им, что тебе не впервой? Слава духу святому. Второй вопрос: откуда ты знаешь, что этот неведомый ребёнок говорил правду? Ведь и тебя, друг мой, можно притянуть к Иисусу, если, скажем, тот же Августинчик разыграет сцену с демонстративным визгом. И ты будешь оправдываться, но слушать тебя никто не станет, потому что самое естественное поведение для доброго детолюбивого дяди — это именно отрицание. В том и весь страшный прикол, что при самосуде никто никого не слушает. Третий вопрос: кто поручится, что этот непонятный Аника не пытается втянуть тебя в тёмную историю, повязав кровью невинного Шатова, то бишь студента Иванова? А может, он действует по поручению ваших спецслужбистов, намереваясь таким образом заткнуть тебе рот? Боец, ты просто послушай себя со стороны. Ты не знаешь ни предполагаемую жертву, ни этих народных мстителей, а хочешь поступать по их указке. Сейчас ты можешь говорить свободно, у тебя, я так понимаю, кристально чистая репутация. А что станется, когда у тебя руки будут по локоть в крови? Страшила внимательно слушал меня. — Они и так в крови, — негромко заметил он. — Я убеждён, что мне сказали правду, Дина. — В крови, — согласилась я, стараясь говорить спокойно. — Однако там-то ты хотя бы точно знал, что отмеряешь убийце его же мерой. Кому ты отмеряешь здесь — тебе неизвестно. Боец, повторяю, тебе неизвестно! Ты говоришь, что убеждён в том, что неизвестный мне воин Аника убеждён в том, что неизвестный мне подросток пострадал от действий неизвестного мне воина. Три неизвестных мне человека, как минимум три устных переложения неизвестной мне ситуации — и ты считаешь, что твоя вера в правдивость нового знакомого должна меня в чём-то убедить? Я не знаю людей, с которыми ты связался, но мне бы очень не хотелось, ни чтобы ты записался в последователи Марцинкевича, ни чтобы тебя скомпрометировали. Я как почти журналистка могу тебе сказать, что это самый лёгкий способ взять человека за горло — повязать его преступлением. — Нет, а с ребёнком-то как? — спросил Страшила, и я с радостью отметила, что взгляд у него стал уже не агрессивный в низкоинтеллектуальном стиле «всё равно, с кем биться, всё равно — абсолютно», а вдумчивый и серьёзный. — А с ребёнком — кто-то мне говорил, что если человек готов защищаться до последнего, то к нему не подойдут, — отрезала я. — И я ещё по неразумию своему решила, что это жестоко и несправедливо. Блин, боец, не знаю, как с ребёнком! В крайнем случае припугните этого мужика и скажите, что он у вас под колпаком. Но только не трогайте его и пальцем, потому что это уже будет хулиганство. И разговаривайте с ним вежливо, без хамства: он, может быть, ни в чём и не виноват. — Ты неправа, Дина, — сказал Страшила серьёзно. — У тебя снова работает ваша презумпция невиновности. Мы будем разговаривать с ним без хамства, и однако, если он виноват, припугнуть — недостаточно. Я помолчала. — Согласна, — мрачно отозвалась я наконец, и Страшила посмотрел на меня с неподдельным изумлением. — И всё же — только если он виноват; а наверняка вы этого не знаете, так что ведите себя по-человечески. Сам говорил: дети солгут — недорого возьмут. — Согласен, — произнёс Страшила, тоже помолчав. — Но я верю Анике. Мне кажется, он говорил правду. — Войны ведутся из-за того, что кому-то кажется, что им говорят правду, а на деле им бесстыдно лгут, — проворчала я. — Короче, ты в любом случае возьмёшь меня с собой. — Да тебя не знаешь, как брать, — хмыкнул Страшила. — Ты решишь, что мы поступаем неправильно, и заговоришь, а то и расплачешься. — А вы не поступайте неправильно, вот я и не буду вмешиваться. Когда вы собираетесь творить ваш суд Линча? — Завтра. — Без проволочек, — ехидно одобрила я. — Видимо, чтобы ты не успел передумать. — Да нет же, — терпеливо возразил Страшила. — Они изначально собирались идти туда завтра. Просто увидели меня и решили позвать с собой, потому что им показалось, что я исповедую их же принципы. — А ты прямо исповедуешь, — хмыкнула я. — Осмелюсь напомнить товарищу правозащитнику, что если бы не одна сентиментальная девушка, то он бы вообще никуда не пошёл. — Осмелюсь напомнить девушке, что он всё-таки пошёл, а вот она только смотрела на происходящее из окна, — парировал Страшила. Вот такие реплики и называют ножом в спину. — Верно подмечено, — отозвалась я мрачно. — Плохо быть неподвижным куском стали, приходится подставлять за себя других. Но ведь это же не по моей воле. — Да никого ты не подставила! — искренне рассмеялся Страшила, так и не понявший, насколько глубоко меня задели его слова. — Ты ведь была права: со мной действительно ничего не случилось. «Ну слава богу, опомнился за ночь», — подумала я. — А ты думал, что непременно случится? — Думал, — согласился Страшила, улыбнувшись. — Так никто никогда не поступал, понимаешь? И я решил, что Ворониха говорила именно об этом случае: что если ты будешь мне перечить, то мы оба погибнем. — Ой, вот не надо ещё и эту каргу старую сюда приплетать! — взъелась я. — Не погибли, то есть не загинули, и никогда не загинем! Мы до двухсот лет проживём — каждый! — Ты права, Дина, — сказал Страшила, серьёзно кивая. — Если оглядываешься на пророчества, то это только мешает. Ты, на самом деле, очень хорошо делаешь, что возражаешь. Я мурлыкнула от умиления. Вот, в кои-то веки, человек тоже считает, что хорошо, когда возражают, а не бездумно соглашаются. А что вчера-то баял: что, мол, воли мне сверх меры дал… Ну ладно, у него ж был дикий стресс. — А если и загинем, — добавил Страшила задумчиво, — то ничего страшного. Это не хуже гибели в бою, если за достойное дело. — Ну, слушай… — Здесь ты со мной не согласна, — ехидно кивнул Страшила. — Ну давай, возрази. — Просто я бы не формулировала именно так, — проворчала я. — Твои речи отдают нехорошим пораженчеством. Выпьем, дескать, за успех нашего безнадёжного дела! Такой тост по какому-то поводу предложил один наш гость, и батя обозвал его за это гнилым интеллигентом. Мы с мамой, в свою очередь, вдвоём накинулись на них обоих и пропесочили гостя за пораженчество, а отца — за огульное осуждение интеллигенции. — К тому же ты сам говорил мне, — добавила я с негодованием, — когда мы вели речь про греческие фаланги, что никуда не годится, если воин психологически готовится к тому, что сейчас его убьют. Быть готовым к смерти и не бояться её — не одно и то же! — Согласен, Дина, согласен, — поспешно перебил меня Страшила. — Не надо снова. У меня уже в ушах от твоего шёпота звенит. — И пусть звенит, не вредно будет! А то слушаешь какого-то народного мстителя: литературу художественную надо читать, тогда и не будешь покупаться на предложения вершить суды Линча! — Я отлично знала, что у Страшилы нет возможности читать художественную литературу по причине её отсутствия, но мне отчаянно хотелось поворчать. — А раз не читаешь, то слушай опытных умных людей вроде меня. Ибо я-то тебе, дураку, только добра желаю! Страшила вдруг прикусил губы, прыснул и расхохотался, беспомощно взмахнув рукой в тщетной попытке сдержать смех. Я не знала, что именно так его развеселило, но мне почему-то тоже стало смешно. — Насчёт мужика, которого вы завтра собираетесь вразумлять, — добавила я, отсмеявшись. — Я за блеф: пригрозите ему оглаской и не говорите, что для вас важна жизнь того дитяти. Держу пари, он испугается. И достаточно, не надо никого бить или, тем паче, убивать. — Да понял я тебя, понял… — Ты сиди и слушай — и на ус мотай. — В этом месте Страшила ёрнически изобразил наматывание несуществующего уса на палец, и я снова засмеялась. На сей раз не мы ждали Чупакабру, а он примчался к выходу раньше и обмахивался рукой, ожидая нас. Отмечу, кстати, что встречным воинам-монахам не было до нас абсолютно никакого дела — нас никто не замечал в упор. Я сначала думала, что они так хорошо притворяются, или в массе своей аполитичны и нелюбопытны, или бойкотируют нас за вчерашний демарш в лабиринте, но потом Страшила скосил на меня глаза и пробормотал: — И от шапки есть польза. И до меня дошло, что человека, у которого лицо частично скрыто наносником, а волосы — полностью шапкой, узнать очень сложно. Особенно если учесть, что у всех абсолютно одинаковая чёрная форма — никаких там выделяющихся лимонно-жёлтых пиджаков «Жириновский-стайл». Разве что пояса разные. — Ты почему мне ничего не сказал? — сразу набросился Чупакабра на Страшилу. — Я вчера сижу — прибегает Дубина и кричит, что у места казни Щука референдум организовал! Какой, крабова палочка, референдум, там же не весь орден был, а те, кто ходит смотреть на сожжения! Я вниз кинулся, пока прибежал, уже всё прошло: как раз того ушлёпка сжигали, он мне всю ночь потом снился с рожей своей запрокинутой! Чего, сложно тебе было мне словечко шепнуть по-братски, я б хоть посмотрел, что ты затеваешь! Я бы тоже голосовал! — Я сам тогда не знал, что пойду, — сухо объяснил Страшила. — А теперь меня из-за тебя сжечь могут, если что, — добавил Чупакабра с упрёком. — Вам-то Щука слово дал. Ты на следующем сожжении тоже будешь выступать? — Не буду — я — ничего, — процедил Страшила. — Надо будет — выступлю. Не надо — не выступлю. Что ты привязался? Иди сам выступай, если хочется! — Я говорю плохо, — тут же открестился Чупакабра. — Я так приду. Я у левой клешни встану! Страшила, что примечательно, хотя и был очень зол, действительно, как только медленно выдохнул и перехватил меня обеими руками, как-то сразу успокоился. И Чупакабра, кстати, тоже: сражались они, как обычно, на уровне и молча. И без неуместного пиетета — Чупакабра несколько раз пытался сделать Страшиле подножку, и один раз даже успешно. Благотворный эффект тренировки не замедлил сказаться: заканчивали они её в состоянии весёлой умиротворённой беспечности. После чисто ритуального поклона Чупакабра вложил меч в ножны, стащил с головы шапку вместе с башлыком-подшлемником и принялся вытирать пот, попутно обмахиваясь. Я чуть не вскрикнула вслух, потому что на лбу у него, на линии роста волос, виднелся багрово-синий кровоподтёк внушительных размеров. — Ого, — протянул Страшила. — Это тебя где так? — А, это… — спохватился Чупакабра и ухмыльнулся. — Кстати, брат: скоро, может статься, воинов, получивших меч, тоже смогут в карцер отправлять. — Ты где это услышал? — моргнул мой боец. — Да к нам вчера мальчонку лет шести привезли, и Сороковка наш двинутый, ну ты знаешь его, натрепал ему сразу дури всякой. Тот пластинки боялся, которой прежний номер убирают, а Сороковка сказал, что для будущего воина страдания должны быть в радость. Малец от него бежать, я его схватил в коридоре, думал, натворил чего. Ну как рассказали, понял уж, что к чему. И я, короче, подумал и решил, что надо волочь мальца к исповедникам: у них же там настойчики, креслица, тихо, спокойно. И они как раз рядом с больничкой, куда Сороковка нас и тянул. «Кушеточки, как у психотерапевтов», — добавила я про себя. В принципе, в ордене, где убийство является одной из основных задач адептов, должны были существовать специалисты, помогающие справляться с сопутствующими этому психологическими травмами. — А на меня смотрят на входе, как на… пустое место, и говорят: без воинского номера не можем, малец к ордену пока не приписан. Сначала проставить номер, а уже после — исповеди и прочее. У него ещё и возраст известен оказался: его даже на выяснение возраста не отправить было, чтобы потихоньку улизнуть с ним оттуда. — Это что-то новенькое, — отозвался Страшила, нахмурившись. — Они ж вроде даже сам номер только потом спрашивают, если к ним приходят вот так, экстренно. Что в больничку, что к этим нашим… святым вызнавателям… Вообще меня не очень удивила ситуация, описанная Чупакаброй: принцип «полиса нет, помирай под забором госпиталя» был абсолютной нормой для большинства стран. — Это если видят, что ты из ордена — по одежде, скажем; а малец в гражданском был, — объяснил Чупакабра. — И ещё сказали, угрозы жизни нет, значит, неча шум поднимать. Сороковка про природную истеричность подбавил, но его там знают и слушать не стали. Короче, я стою, мальчонку на руках держу, а он тяжёлый, сволочь! Я хотел сам к исповедникам пройти, вызвать их, они нормальные, вступились бы; так буквалюги на входе не пустили с мальцом вместе. А его одного там не оставишь: Сороковка орёт, у него, как всегда, время поджимает. И я тогда, короче, этому шепнул, чтобы он не боялся, на пол его поставил, потом снял меч и устроил там всем. Пробился к исповедникам, мальца им сдал, они без номеров всяких согласились, пирожки какие-то достали и вообще… — На лице у Чупакабры неожиданно появилось какое-то странное, несвойственное ему, нежное выражение. — Назад выхожу — а Сороковка уже за подмогой успел сбегать; я дверь открыл, а они меня, крабова палочка, р-раз по башке без предупреждения! — Подожди, как это — меч снял и устроил всем? — переспросил Страшила. — Так. Из ножен не вынимал, промулинетил с силой, никто близко подходить не решился, я предупредил, что тогда будет. А тут, подлюги, трусы, из-за угла — р-раз! Я мордой в пол ткнулся, а они меня в карцер потащили, представляешь? За виски да в тиски! Чупакабра явно ждал восхвалений, и Страшила не обманул его ожиданий. — Сильно, — сказал он с уважением. — Подожди, как в карцер, за какие виски? Ты же совершеннолетний! Это когда было-то? — Вчера днём, — хмыкнул Чупакабра, и его налитый кровью глаз почему-то вдруг напомнил мне красное светящееся око Терминатора, — в том и дело. Очухался, слышу, надо мной спорят: эти, на входе, говорят: что, куда, совершеннолетних в карцер не положено; а наши двинутые затирают про падение нравов и про то, что хорошо бы поменять правила. Я по привычке за пояс схватился, думаю, если сняли, сейчас всех поубиваю. Но пояс не тронули — хотя, сказали, Сороковка требовал. И ещё там один какой-то. — Точно двинутые, — мрачно согласился Страшила. — И Сороковка орал, что так этого не оставит, что надо вводить карцер для совершеннолетних. «Кельи молчания», — ехидно процитировал Чупакабра, закатив глаза, — чтоб сильно дерзкие там сидели в одиночестве и безмолвии и над поступками своими думали… Его и подкололи, что у него-то меч точно не поёт, а то б он знал, что о безмолвии некоторым только мечтать приходится. — Страшила неожиданно сжал губы, подавив смешок, я тоже развеселилась. — И в полном-то одиночестве воин-монах при любом раскладе не окажется, меч же с ним остаётся: так что для него и особой разницы не будет, обычные-то каморки наши не сильно просторнее карцера. Ну у Сороковки крышу и сорвало, как над ним смеяться начали: пообещал добиваться, чтоб меч у таких провинившихся отбирали в наказание. Предложил запирать меч в отдельный ящик, чтоб он тоже над грехами своими поразмыслить мог. Мы, конечно, до колик ржали, однако он над этим давно думает, ты б его слышал; он уж целый проект в голове развернул, обещал подать начальству на рассмотрение. Я представила, как такое вот прошение попадает на стол к Катаракте. — А с ребёнком что? — спросил Страшила. — Я туда ходил потом, сказали, всё хорошо, успокоили его исповедники наши; номер когда пережигали, он и не дёрнулся. Они его, по-моему, так обаяли… — Чупакабра выразительно прыснул. — Хоть бы кто этому мальцу сказал позже, что им не всё рассказывать можно… Страшила тоже засмеялся. — Да может, он в будущем сам захочет стать конфессатором, — предположил он. — Дело у них полезное, а по поводу того, что рассказывать… Ну что ж, голова на то и дана, чтобы соображать. А ты чего, кстати, голову не перевязал? — А зачем — я и так красивый, — легкомысленно махнул рукой Чупакабра. Я не совсем уловила логику в его последнем рассуждении, но согласилась с тем, что заплывший кровью глаз с чёрным пятном под ним смотрелся невыразимо эффектнее в сочетании с синим кровоподтёком на лбу. Шедший навстречу воин-монах узнал Страшилу, несмотря на шапку, и выразительно зааплодировал. Я искренне развеселилась, Чупакабра расплылся в гордой улыбке и тоже захлопал, гулко ударяя ладонью по снятой шапке, а мой бедный боец весь пошёл красными пятнами. — Знаешь, я тебя попросить хотел: давай будем начинать тренировку в пять утра? Я так привык, и тогда народу в коридорах меньше. — Да что ты конфузишься, можно подумать, что-то нехорошее сделал? — удивился Чупакабра, но Страшила посмотрел на него таким сверлящим взглядом, что он тут же поднял руки: — Хорошо, хорошо, в пять. Ты, брат, хуже Сороковки, это ж аскеза настоящая — и ни за что. И ещё ведь, моль небесная, проснуться в такую рань надо! Если просплю — не обессудь, будешь ждать, пока соберусь; меня-то некому разбудить, в отличие от тебя. Слушай, брат, а это ж Динка тебя надоумила на речь твою? — Чупакабра… — беспомощно произнёс Страшила. — Да не говорит она, я просто вид такой делаю, как и все мы! — Ну конечно, рассказывай, — хмыкнул тот. — А ещё все мы ходим просить Щуку о милости к преступникам. — Да я не о милости… — процедил Страшила, побагровев. — Я, может, вообще считаю, что сжигать за подобное — справедливо! — Значит, это всё же она считает, что сжигать за подобное — несправедливо? — быстро спросил Чупакабра, с неожиданной нежностью приблизив ко мне лицо. — За что бы то ни было? И тебя заставила это объявить, хоть сам ты и другого мнения? Ну, сильна… Да не бойся, брат, я никому не скажу. Всё, всё, не оправдывайся, хочешь притворяться — твоя воля. На сем они разошлись. Чупакабра гордо понёс свою побитую голову навстречу судьбе, а мы отправились к себе. — А ты не хотел идти, — ехидно протянула я, оказавшись в комнате. — Люди-то вон в восторге от твоей инициативы, хлопают. И никто не пострадал. Страшила кинул на меня нечитаемый взгляд. — Ты спрашивала, что мне тогда говорил Щука… Он сказал, что и не думал, что я так стремлюсь стать мучеником. И я его слова расценил однозначно; возможно, он позже просто передумал, пожалев отнимать из-за меня столько жизней. — Или это были его психологические штучки, — проворчала я. — Он, я так вижу, мастер эмоциональных качелей, может, поэтому вы его настолько любите. Я не смогла вытравить из голоса невольное восхищение, и Страшила, наверное, это почувствовал, потому что молча отвернулся. — Не обижайся, зайчик мой солнечный, — взмолилась я. — Ну за что ты на меня обижаешься? Это же всё не всерьёз, я ведь просто кусок металла. Да и потом в моём возрасте любишь не человека, а своё идеальное представление о нём. Скажем, на втором-третьем курсе я была платонически влюблена в сенатора Пушкова; чтоб ты понимал, он вообще-то уже седой, старый и женатый. И опаздывал к нам на дополнительные лекции на несколько часов, мы там домашку делали, пока его ждали. Но я кайфовала от его дикции, серебра его висков и в принципе от его лекций: в моём возрасте норма вот так влюбляться, это словно бы тянет тебя наверх и помогает становиться ближе к идеалу. Это чисто топливо для самосовершенствования, понимаешь? Конечно, если присмотреться, то обаяние идеального образа развеется, поэтому к нему нельзя приближаться; и Пушков мне тоже разонравился, когда я стала лучше понимать, что он говорит, почему и зачем. Думаешь, у вашего магистра нет недостатков, что ли? хо! и на солнце есть пятна! Но а зачем намеренно отнимать у себя то, что даёт радость, зачем виноватить себя за прекрасное чувство, которое просто делает тебя лучше и даёт энергию? С браком такое, конечно, не сработает, там надо человека рассматривать под лупой, но я же не замуж за вашего магистра собралась, прости господи! Тебе бы тоже влюбиться в кого-нибудь, ты бы понял, о чём я толкую; ты ведь потрясающий человек и правда достоин любви и счастья! Я только этого для тебя и жажду, солнышко ты моё! — Всё, Дина, оставь эту тему. Расскажи мне лучше что-нибудь ещё про ваш мир. Что захочешь. Я рыкнула про себя и решила воспользоваться моментом, чтобы прочитать нотацию по поводу опасности самосуда — с аргументами и примерами, сыграв на патологическом беспокойстве Страшилы за его репутацию. Скажем, если ты солженицынствуешь, то желательно, чтобы у тебя за плечами не было псевдонима «Ветров», даже если допустить, что ты им ни разу не воспользовался, а режим тебе смягчили чисто за красивые глаза. А если становишься президентом, то лучше, чтобы в твоём прошлом не было эпизодов продажи за границу скандия, алюминия и других редкоземельных металлов, нефтепродуктов — по намеренно заниженным ценам. Я философски вещала, разнежившись в держателе, как и положено созерцателю; Страшила, полулежавший на матраце, зачем-то повертел опустевший стакан в руках и по-сибаритски посмотрел сквозь него на свет. — А что такое скандий? — спросил он. — Какой-то металл. Редкоземельный, дорогой. Не думаю, что из него можно делать мечи. Сейчас стакан свой разобьёшь, ты бы в соответствующей конторе взял ещё один. — В соответствующей конторе сказали приходить двенадцатого числа третьего зимнего месяца, — меланхолично отозвался Страшила и со стуком поставил стакан на пол. — У меня лимит всё ещё исчерпан… А ты про скандий в… хм… отвлечённом смысле — или взаправду так было? Я чуть было не обиделась на него за «отвлечённый смысл», но мне стало стыдно: откуда ему-то знать, о чём я говорю? Он доклад Марины Салье не читал и в Ленинграде в то время не жил. — Было, в девяностые, — мрачно признала я. — Хоть мне и не доставляет никакого удовольствия об этом говорить… Это ты барабанишь пальцами по полу? Страшила моргнул и недоуменно поднял руку, закинутую за голову. Он иногда действительно выстукивал пальцами по полу неведомые мелодии, но на этот раз мне с самого начала показалось, что звук идёт со стороны двери. Тихий стук не прекратился. — Августинчик стучится иначе, — объявила я шёпотом, стараясь говорить максимально непринуждённым тоном. — Что ж, по-моему, к нам гости. — По-моему — тоже, — пробормотал Страшила, не задумываясь над грамматическим построением этой фразы, и подкрался к двери, наскоро застёгивая ремень. — Ради всего святого, осторожнее, — напутствовала его я. — Вдруг это ловушка? Мешок на голову — и в окно… поминай как звали. Страшила, уже взявшийся за ручку двери, глянул на меня округлившимися глазами, и укоризненно покачал головой, как Оби-Ван после истерики Энакина в Совете, когда тому не дали звание магистра. — И вовсе я не страдаю паранойей! — разозлилась я. — Перестраховаться никогда не мешает. Только тогда и не полетишь из окна с мешком на голове. Это могут быть снова те полудурки, донимавшие Августинчика: их пока не покалечишь, они не успокоятся. А может, там кто покруче… — Т-ш-ш, Дина, — разозлился Страшила, который всё никак не мог открыть дверь из-за того, что я не хотела замолкать. — Может, это наше ФСБ засекло через общевселенскую прослушку, что я собиралась рассказывать про доклад Марины Салье, — добавила я, но так тихо, что Страшила не расслышал. Поведение пожилого бритоголового, появившегося на пороге, было настолько странным, что я на мгновение заподозрила, что моё предположение по поводу ФСБ попало в точку. Он бесшумно затворил за собой дверь, глянул, нет ли кого-то в шкафу, проверил душевую — и всё это проделал настолько быстро и по-хозяйски, что ни я, ни Страшила не успели сообразить, кто это вообще такой и по какому праву он обшаривает наши комнаты и предметы мебели. Впрочем, Страшила, наверное, всё равно бы не возразил: в его жизненной парадигме обыски были делом житейским. Бритоголовый, убедившись, что мы не прячем у себя иностранных резидентов, повернулся к Страшиле. — Восприми мои слова, как если б это было послание духа святого, — произнёс он очень тихо, почти не разжимая губ. — Тебе рекомендуется покинуть эту святую обитель, и как можно скорее. А за её пределами можешь делать всё, что тебе заблагорассудится. — Это… в каком смысле? — уточнил Страшила, довольно успешно пытавшийся казаться спокойным. — В самом что ни на есть прямом, — отрубил бритоголовый. — Забирай меч и уходи, куда хочешь. Учить тебя, как незаметно покидать монастырь, полагаю, излишне. Можешь забрать и мальчика. Я замерла в безумной надежде. Мне-то было только на руку, что диссидентов тут, оказывается, так быстро и безапелляционно подвергают остракизму. Уж наверное бродить по миру не намного хуже, чем подавлять мятежи! Заберём с собой Августинчика, заделаемся странствующими рыцарями, будем спасать обречённых и помогать обездоленным. «Не дрейфьте, дяденька, я на вашей стороне! — подумала я радостно. — И не давите на него сильно, а то мне потом не удастся его переубедить». — Это что, приказ? — поинтересовался Страшила, и в тоне у него послышалась опасная упрямая нотка. — Это полезная рекомендация, — сказал бритоголовый. — Для твоего блага и спасения твоей души. Только, я тебя очень прошу, не надо ссылаться на клятвы и обязательства. Монастырь, орден — это всё вторично. Он словно бы задел этой фразой какую-то неправильную струну, потому что у Страшилы вдруг сделалось такое безмятежно-каменное лицо, что я поняла: теперь он не даст переубедить себя из принципа. И бритоголовый это тоже заметил и понял. — Вот когда ты поживёшь с моё, — произнёс он неожиданно мрачно, — поймёшь, что я прав… С вами, юнцами, тяжело: вы думать не хотите… Считаете, что всё знаете лучше других, а осознаёте, что ошибались, когда исправлять что-либо уже поздно… Послушайся доброго совета; я, честное воинское, понимаю здесь больше тебя… Ты просто сейчас послушайся — и когда-нибудь поймёшь, что сделал правильно. Страшила слушал его с такой безмятежно-снисходительной внимательностью, что от неё начала сатанеть даже я. Бритоголовому, который не хуже меня видел, что объект его увещеваний настроился отметать, не воспринимая, любые аргументы, очевидно, очень хотелось выругаться и назвать Страшилу нехорошим словом, но он сдерживался. — Не твори себе кумира из обычаев и традиций, — произнёс он сквозь зубы. — Они ж даже не вторичны, они… — То, что традиции ничего не стоят, я уже понял, — заметил Страшила и смерил своего собеседника странным взглядом. Мне не очень понравилось, что он перебил бритоголового, а тот смотрел на него немигающим взглядом. — Послушайся совета, — повторил он настойчиво. — Хотя бы… Хотя бы во имя памяти твоей матери. Он, видимо, имел в виду, что мать Страшилы не хотела бы для своего единственного сына такой судьбы и предпочла бы, чтобы он лучше бродяжничал со мною вместе по дорогам республики. Но у моего бойца, судя по всему, не возникло нужной ассоциации, и он так мрачно и упрямо прикусил губы, что стало ясно: уговаривать его дальше бесполезно. «Стоп, а может, это его, Страшилы, папенька? — ударила меня внезапная мысль. — Поэтому он и выбрал такую удивительную, нестандартную формулировку, а? Что ж, эта идея имеет право на существование. Может, он всю жизнь втайне наблюдал за сыночком, а теперь, почуяв опасность, решил предупредить его об этом? У-о-о!» Вообще внешне фараончик не особенно был похож на отца Страшилы. У него был обычный, невыразительный нос, квадратные уши, брови совсем другой формы; жалко, что я не могла определить цвет его волос… Впрочем, несхожесть фенотипов ещё ничего не доказывала: я тоже не была похожа ни на одного из своих родителей. «Что же делать-то? — лихорадочно соображала я. — Ну ты, бритый! Если ты наш папаша, так признайся. Мы упадём тебе в родительские объятия и свалим отсюда вместе. А если не папаша, то и не смущай людей памятью матери Страшилы». — Ну что ж, тогда я умываю руки, — сухо подытожил бритоголовый (по-моему, несговорчивость моего бойца он воспринял как личное оскорбление) и направился к двери, но, взявшись за ручку, обернулся снова. — И пусть с тобой разбирается божественное правосудие. Засим он крутанулся на каблуках и удалился, настолько аккуратно прикрыв за собой дверь, что явно выдавало, насколько сильно он хотел ею хлопнуть. — Страшила! — быстро позвала я, и мой боец вопросительно обернулся ко мне от двери, которую уже намеревался запереть. — Проследи, в какой комнате он живёт! Быстрее, а то уйдёт! Страшила не стал задавать лишних вопросов и исчез за дверью. — Меня с собой возьми! — запоздало крикнула я, но он уже ушёл. Вернулся он минут через двадцать. — Проследил? — Угу, — равнодушно подтвердил Страшила. — Ты уверен, что это именно его комната, а не его друга, подопечного и так далее? — Он открыл дверь своим ключом, — нетерпеливо сказал мой боец. — И на ней номер. 39872, в индексе четыре единицы. Зачем тебе нужно было это узнать? — Затем, что всегда полезно знать врага в лицо, — отбоярилась я, решив не говорить пока Страшиле о своих сентиментальных домыслах. — А это человек опасный. Меня, например, задело, когда он принялся апеллировать к памяти твоей матушки. — Ну, ты тоже так делаешь, — заметил Страшила не без юмора. — А я тоже опасна, — объяснила я. — Просто подумала, что он, возможно, её знал. Ходил, скажем, к ней за приворотом или какой-нибудь другой дрянью… А может, знал её ближе, если ты понимаешь, о чём я. Как бы то ни было, если ты решишь задать ему пару вопросов, тут-то пригодится номер его комнаты. Страшила задумчиво кивнул. — А что ты скажешь по поводу его предложения? — произнёс он, насмешливо кривя губы. Такой расклад меня не устраивал. Сказать-то я могла: причём абсолютно определённо сказать, что нам стоит последовать мудрому совету и как можно скорее; я и раньше, в конце концов, предлагала покинуть монастырь. Но, во-первых, судя по состоянию Страшилы, он настроился возражать и, убеждённый в своей правоте, не слушать чужих возражений, так что сперва его следовало незаметно столкнуть с этой позиции. А во-вторых, в том, что нас вообще пришли ставить перед этой дилеммой, всё-таки была моя вина, и мне было неловко давить на Страшилу. — Я сначала хотела бы услышать твоё мнение, — смиренно ответила я. — Мне кажется, я обозначил его довольно ясно. — Ну тогда я не вижу смысла высказывать мои соображения, — огрызнулась я, почувствовав вдруг, как сильно утомили меня все эти расчёты. — Ты знаешь моё мнение по поводу вашей крабоподобной тюрьмы. Отсюда без всяких приглашений сбежать захочется! А тебе тут нравится — ну окей, оставайся! Знаешь анекдот про червяков, которые отказались переселяться из навоза в яблоко, аргументируя это любовью к Родине? Эта вспышка, неожиданная даже для меня самой, как ни странно, возымела эффект: Страшила удивлённо заломил брови и не сразу нашёлся, что сказать. — А тебя не возмущает, что тебе, в некотором роде, приказывают уйти? — уточнил он наконец. — Эй, он же сказал, что это полезная рекомендация! — Да нет, это приказ, притом ещё и подкреплённый угрозой! — вспылил Страшила и, оттянув на себя неплотно прикрытую дверь душевой, с грохотом захлопнул её. — Ты оценила обещание встречи с божественным правосудием? Моль небесная! наглость… неимоверная! А я ещё и сомневался, что это дело рук нашего ордена! — Думаешь, это была угроза натравить на тебя киллера в розовом платье? — А то что же! — Это может быть не угроза, а действительно предупреждение, — возразила я. — Может, этот товарищ случайно услышал обсуждавшиеся в его департаменте планы отправить к тебе киллера в платье и с косой. А ему стало жаль твою молодую жизнь: он же не в курсе, что ты уже наловчился сносить головы этим киллерам, как упырям в игре Plants vs Zombies. Может, он втайне разделяет высказанные тобой идеи. Может, ты похож на его родственника — скажем, на погибшего сына или младшего брата. Может, он знал твою матушку и был ей чем-то обязан. Короче, думаю, он не хотел ничего плохого. И сам ещё рисковал, придя сюда: недаром он перед началом разговора обшарил все углы. Он мужик хороший и к тому же умный, незашоренный, потому что для него человеческая жизнь важнее всякой искусственно изобретённой ерунды. — Вроде незыблемости традиций, — подсказал Страшила и нехорошо улыбнулся, став слегка похожим на зомби из упомянутой мною игры. — Я, видишь ли, Дина, знаю этого воина… не лично, конечно, но просто несколько раз видел. И знаю, какого цвета у него должны быть бляшки на поясе. — Золочёные, что ли? — поразилась я. — Именно, — мрачно подтвердил Страшила, снова оттянул дверь душевой и захлопнул её ещё громче, чем в первый раз; стёклышки витража жалобно звякнули. — А пояс нельзя менять даже в шутку. Нельзя, моль небесная! Он снова схватился за ручку двери, но теперь уже я осатанела от такой неприкрытой истерики. — Оставь дверь в покое! — прошипела я. — По-твоему, то, что он сменил пояс, направляясь к нам, чтобы ещё сильнее не подставлять из-за нас свою шею, даёт нам право бездумно отвергать его предложения, какими бы они ни были? — А ты, стало быть, предлагаешь последовать его полезной рекомендации, — ехидно предположил Страшила. — Верно: похерить всё к моли небесной, к чёртовой матери! Он с такой силой шарахнул раскрытой дверью душевой об стену, что я всерьёз испугалась, как бы она не слетела с петель. — Единственное, что меня удивляет, — сказал Страшила, оставив дверь и подойдя ко мне с лихорадочно сверкающими глазами, — это почему он решил, что я умнее — то есть бесчестнее — остальных! И почему ты так думаешь. Вы всерьёз считаете, что я способен бросить орден? Я знал, что делаю, Дина, знал, что рискую жизнью, и пошёл на это не с тем расчётом, чтобы сбежать, как только запахло грозой! — Жареным, — машинально поправила я. — Ну, делай, как знаешь. Зачем только ты хотел узнать моё мнение? Чтобы взбелениться и учинить тут хлопанье дверьми со скандалом? Страшила, как-то разом выдохшись, махнул рукой. — Я надеялся, что ты меня поймёшь, — мрачно отозвался он. — А я вот и не надеялась, что ты меня поймёшь, потому что ты упёртый до жути, — проворчала я. — Лично я бы на твоём месте забрала Августинчика да и сбежала, не раздумывая ни секунды. Рекомендации этого мужика как-то не сильно успокаивают. Помнишь, ты говорил, что не понимаешь, почему не все евреи в тридцатых смотались из Германии и Польши куда-нибудь в Америку: вот поэтому. Мозг — консерватор, ему лень создавать новые синаптические связи, которые неминуемо появятся, если эмигрировать из привычной среды обитания. И он, чтобы избежать этого, игнорирует очевидные красные флажки, даже если они ясно указывают на скорую гибель мозга вместе со всем организмом. И ещё и с его потомством. Друг мой, ты хоть бы об Августине подумал: ведь если нас убьют, ему тоже не жить. Страшила косо глянул на меня и, подойдя к окну, принялся делать свой чудовищный настой. Я порадовалась, что он не знает о том, что Августинчик внезапно заговорил, и не может с ходу отмести этот аргумент. — А как ты думаешь, он был единственный ребёнок в семье? — спросила я. Страшила пожал надплечьями. — Думаю, нет, у нас один ребёнок в семье — очень большая редкость, — сказал он. — Но спрашивать не буду. Потому что братьев у него, мне так кажется, нет, а если были сёстры, то этим лучше не интересоваться вообще. — Мы можем и сеструху его освободить! — оживилась я. — Серьёзно, боец, сколько можно терпеть этот беспредел! Будем странствовать все вместе, соберём шайку Робин Гуда, я выйду из тени и начну проповедовать на вашем Покрове свободу, равенство и братство; организую у вас нормальную власть, а богему перевоспитаем по заветам китайцев. А если против нас отправят регулярную армию, то я их слегка приложу инфразвуком: чисто чтобы припугнуть, без летального исхода, они ещё на нашу сторону перейдут. Без шуток, боец, надо просто начать, сделать первый шаг! Ты подумай: вдруг у Августинчика сестрёнка-красавица, сидит сейчас плачет над своей нелёгкой судьбой? А мы её благородно освободим из щупалец вашей мерзкой республики; а потом и остальных… Вообще-то мне прямо-таки захотелось, чтобы у Августинчика правда была красавица-сестра, с зелёными, как у него, глазами, в которую мой непутёвый боец влюбится и станет нормальным человеком. Ну а она в него просто обязана влюбиться, если мы её вытащим из этого ада! А когда у Страшилы появятся дети, я, видимо, стану фамильным мечом. Ух, хорошо бы! — Сокол мой, давай решайся, — настаивала я. — Проблемы сами собой не рассасываются. Я, конечно, не знаю точно, как у вас всё устроено в отношении девочек-сирот, но на сто процентов уверена, что такой судьбы себе никто бы не пожелал. Ты знаешь, где тут ближайший приют для них? — Страшила покачал головой. — Разузнай сегодня же, я хочу туда наведаться. — Да мне и приближаться туда не положено… — Если я что-то разрешаю, значит, это можно, — обнадёжила я его. — Мы посмотрим, как там всё устроено, заодно проведём рекогносцировку. И если мне не понравится то, что я увижу, мы на этот приют нападём, освободим всех сирот и приложим администрацию инфразвуком, чтоб неповадно было. Смилуемся только над теми, за кого заступятся сами девочки. — И в монастырь я, конечно, не вернусь, потому что меня после такого самоуправства примут тут же на входе, — мрачно констатировал Страшила. — Ну и ничего страшного, заранее заберём Августинчика и пойдём смотреть мир. Ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету! Тем, кто дружен, не страшны тревоги, нам любые дороги доро-о-оги! Наверняка в приюте, который мы разгромим, окажется юная красавица прямо-таки невыразимой прелести. Она захочет пойти с нами, и ты во время ночёвок будешь вытаскивать меня из ножен и класть между вами, как это делают в сказках. Нет более верного способа привлечь к чему-то внимание, чем установить запрет. Я представила, что это от меня отгораживаются обоюдоострым мечом: вай, да я бы удостоверилась в своих женских чарах, раз их так опасаются, а заодно убедилась, что молодой человек — настоящий рыцарь… ну и поскольку он сделался чем-то вроде запретного плода, я бы только о нём, пожалуй, и думала… Но это, конечно, если б он мне понравился. А если нет — я бы покрутила в уме пальцем у виска: кому ты, мол, нужен. В любом случае сказочники-то знали толк в том, как придавать жизни вкус. — Ты и меня хочешь освободить, а я своей жизнью доволен, — тихо произнёс Страшила; я, вынырнув из своих мечтаний, не сразу сообразила, о чём мы говорили. — Откуда ты знаешь, может, никому здесь не нужна свобода, которую ты мечтаешь всем дать? — Так мужчина-то по умолчанию находится в лучшем положении! — возмутилась я. — Вы и чисто физически приложить можете, мало не покажется. Над детьми и над женщинами издеваться сподручнее, поэтому тут пространство для произвола. А когда подобное подаётся под религиозным соусом — вообще туши свет. Знаешь, у нас в Ирландии до 1996 года были прачечные Магдалины, приюты для так называемых падших женщин. Их там заставляли бесплатно работать на католические монастыри, по факту — держали впроголодь, отказывали в полноценном лечении, запрещали жаловаться хоть куда-то. Натуральное рабство. И не сбежишь, их полицейские и соцработники сами и возвращали обратно в этот ад. На Reuters в этом году читала, что ООН до сих пор не может заставить Ватикан провести расследование должным образом. И это было у нас на Земле, в двадцатом веке! А у вас всё ещё хуже, раз к этому прибавляется купринская «Яма». А что происходит, если такая сиротка забеременеет, ты не в курсе? Отнимут и тоже в сироты запишут? У нас вот святоши могли насильно забрать у матери ребёнка, рождённого вне брака, и отдать его, например, в другую семью. Я как раз незадолго до своего попадания на Покров посмотрела фильм «Филомена» по книге журналиста Мартина Сиксмита и в очередной раз ошалела от того, на какие мерзости способны люди, уверенные в своём благочестии и непогрешимости. — Перестань, — негромко попросил Страшила, устало прикрыв глаза. — Не надо об этом говорить. — Да в смысле не надо, ты сам, что ли, не понимаешь, насколько у вас всё омерзительно устроено? Прекрасно понимаешь, я уверена! Вся соль подобного трэша, что другие люди знают о нём, но сознательно выбирают игнорировать! Один ребёнок в семье — очень большая редкость, да? А ты уверен, что вот лично у тебя не было старшей сестры? Страшила замер со стаканом у губ; он даже не вздрогнул, а словно бы весь сжался, и я ужаснулась, поняв, как глубоко его ранили мои слова. Наверняка ему и самому приходила на ум такая мысль. — Вот ты меня, конечно, извини, — сказала я мрачно, — но ты считаешь, что если о человеке не говорить, то он от этого перестаёт существовать? Ты же сам видишь, что у вас творится беспредел. От того, что я, как и ты, стану его замалчивать, он не исчезнет. — Если мы с тобой погибнем, пытаясь изменить существующий многолетний уклад, он тоже не исчезнет, — тихо возразил Страшила. — Это безусловно, но я-то не страдаю тупым пораженчеством, как адепты вашего ордена! Я вступаю в бой, чтобы победить, а не погибнуть, понятно? А пока ты заточен не на победу, а на попытку победить или даже на геройскую смерть, ничего ты не добьёшься и не изменишь! — Ты не сможешь победить, — отозвался мой боец, не глядя на меня. — Ты просто не понимаешь… здесь всё всех устраивает, кроме тебя и… отдельных личностей. Вспомни… как хотели сжечь Несмеянку; я тебя уверяю: если ты лишишь народ зрелищ казней и публичных домов, тебе не будут благодарны. — А мне наплевать на их благодарность, — огрызнулась я. — Они рангом ещё не вышли, чтоб я ориентировалась на их мнение! Чего себе не желаешь, того другому не делай: вот пока они не уяснят этот принцип, меня не будет заботить их точка зрения. Сами-то небось не хотели бы на место ваших гурий, чтоб их всю жизнь насиловали под идейным соусом. Да и идти на костёр, подозреваю, им не очень-то охота. Но, повторюсь, тут загвоздка скорее в устойчивых нейронных связях: люди даже не представляют, что может быть иначе. Я хотела добавить, что если направить их железной рукой в нужное русло и как следует припугнуть, то они хоть и посопротивляются, вскоре привыкнут и будут яростно защищать свои новые свободы, как будто обладали ими всю жизнь. Но мне стало мерзковато от самой себя: пусть у меня и благие намерения, выходит какой-то сталинизм в худшем смысле этого слова. Как будто я по заветам князя Владимира насаждаю концепцию ненасилия огнём и мечом… Или иначе никак не вытащить из болота страну на таком уровне развития, с подобным отношением к ближнему своему? У меня было чувство, что просто нужна другая точка зрения, чей-то ещё трезвый взгляд, потому что я-то — чистый теоретик… и вообще-то я подозревала, кто мне способен помочь, вот только при Страшиле об этом человеке лучше не вспоминать… — Дина, — сказал мой боец, повернувшись ко мне с внезапной яростью, как будто почувствовав, о ком я думаю, — ведь ты сама рассказывала, что и у вас на планете люди всю историю воюют, убивают и насилуют; и ты по-прежнему веришь, что если им сообщить, что может быть иначе, они вдруг одумаются и перестанут делать привычное им, перестанут жаждать насилия? Что они переймут за тобой иную модель поведения, внезапно прозрев? Не ты ли обливалась слезами, рассказывая про пытки у вас в Афганистане и в Чечне — и всё ещё думаешь, что каждый рождается чистым, невинным и восприимчивым к добру? Если так, то ты просто блаженная дура! — Каким рождается человек, прекрасно видно по детям маугли, — признала я. — Всё зависит от воспитания: и чтобы раскрыть врождённые качества, способности и таланты, чтобы сапиенс оправдал звание сапиенса, нужно нормальное, здоровое человеческое общество — ибо среди волков и ребёнок вырастет волком. Так вот ваше общество определённо хуже волчьего; но в любом человеке заложена некая, знаешь, искра трансцендентности, так что вас просто надо как следует раскачать. Поднять волну. Полагаю, что именно для этого-то я здесь и нахожусь. — Какой трансцендентности ты ищешь в этих косных жестоких ублюдках?! — Ой, боец, прости за прямоту, но уж твоя-то корова помолчала бы! — не выдержала я. — В своём глазу бревна не видишь! Чем тебе-то кичиться перед ними? чем они хуже — тем ли, что не лишились в детстве родителей? — Вот так сложилось, я что, виноват в этом?! — разъярился Страшила. — Так я и не говорю, что кто-то из вас виноват. Я говорю, что здесь творится абсолютный трэш, и никто, кроме вас самих, не приведёт вашу жизнь в божеский вид. Чего ты ждёшь — что с неба сойдёт мессия и всё за тебя сделает? Дудки! Вот он, твой мессия, пошевелиться не может! Знаешь, в чём смысл притчи о добром самаритянине? как раз в этом: никто не даст нам избавленья — ни бог, ни царь и ни герой! добьёмся мы освобожденья своею собственной рукой! Не жди, что придёт герой и всё исправит, это диффузия ответственности, ясно? Сам становись героем: увидел беспредел — пошёл и принял меры. — А я не хочу быть героем, — процедил Страшила. — Я хочу спокойно прожить свою жизнь и честно умереть. Как все. И больше мне ничего не надо. — А если смерть — это не окончание жизни? — спросила я ехидно. — Представь себе, что жизнь вечная реально есть, а? Помнишь, я тебя учила диалектическому пониманию бесконечности Вселенной: мол, человек не может представить её как таковую, не имеющей границ и формы, поэтому включается образ этакой матрёшки: за каждой границей есть новая, и так до бесконечности. А вдруг жизнь вечная — это вот такое бесконечное перерождение в круге сансары? Хорошую религию придумали индусы! Прикинь, что ты в следующей жизни родишься в теле покровской девочки, которая осиротеет в детстве. А? представил? нравится? Вот чтобы не маяться в следующей жизни, давай в этой конкретной сделаем всё, как надо. Ведь тебе, боец, в моём лице выпал поистине уникальный шанс. Я же, блин, натуральный святой Грааль. И в бою помогу, и советом подскажу, и инфразвуком оберегу. Я, извини за прямоту, досталась тебе очень легко, вот ты и не можешь оценить, какое я сокровище. Послать бы тебя за тридевять земель, туда — не знаю куда, как у нас рыцари в средние века мотались! — Ты просто блаженная дура, — поставил мне диагноз мой боец. — Дина, ведь ты и меня тянешь за собой на смерть! Ты всерьёз веришь, что справишься с этой толпой, с этой массой своим инфразвуком? — Не верю, а знаю, — кротко заметила я. — Потому что я в курсе, что такое инфразвук и как он действует. — А с богом, — дрожащим от гнева голосом произнёс Страшила, — ты тоже справишься? С тем, кто может у тебя одним движением руки отнять и инфразвук, и голос, и самую жизнь? Просто допусти на миг, что он способен на это — а он способен, я тебя уверяю! А ты подумала, что будет после этого со мной? Полагаешь, я отделаюсь костром после того, что ты собираешься тут учинить? — Знаешь, как у нас говорят: перерезать волосок, на котором висит жизнь, может лишь тот, кто её подвесил, — объявила я. — Так вот я за вашим божком не признаю власти над моей жизнью; он для меня никто. Мне жизнь подарили родители — и отнюдь не затем, чтобы я молча смотрела на творящийся беспредел. Смотреть может и глиняная кукла, но они-то слепили живую меня. — Ты просто блаженная дура, — повторил Страшила безнадёжно. — Дина, богу безразлично, признаёшь ты его власть над собой или нет: он и так волею духа святого властен над всеми нами, на то он и бог! — Надо мною он властен разве что как когнитивное искажение, — пошутила я. — Мальчик мой, я — человек, это намного круче, чем ваш убогий боженька, который топит за убийства и страдания. Знаешь, как у нас говорят: «мы рождены, чтоб сказку сделать былью»; а в сказках-то добро побеждает. По крайней мере, в нормальных, а не каких-нибудь афанасьевских, где злу отрубают конечности и бросают в огненный колодец. И побеждает добро умом и смекалкой, потому что оно по умолчанию умнее зла. А ещё дружбой и любовью, ибо добро не склонно к социальной лености, так что его совместные действия эффективнее, помнишь Рингельмана? «Вместе мы можем творить чудеса». Добро побеждает, это намертво зашито в моём менталитете, и пока за мной правда, плевала я на ваших божков. Но я тебя не обязываю идти вместе со мной по этой дороге: можем скооперироваться с Серой, осуществить подмену бракованной меня на нормальный безмолвный неодушевлённый меч — я ведь уже предлагала… — Дух святой, — пробормотал Страшила, — за что ты дал мне этот крест? — Да прекратите вы все воспринимать возможности как крест! — закричала я шёпотом, потеряв терпение. — Бессовестные инертные лентяи, которым сложно встать, пойти и сделать! И синаптические связи в мозгу перестроить! Крест — у ваших сестёр, если они есть, а у вас — лень, страх и инертность; но меня ты не затянешь в это болото! — Хватит, — очень спокойно перебил меня Страшила, и в его голосе было что-то, что заставило меня замолчать. Я мрачно смотрела на него, пока он подчёркнуто медленно массировал виски. Ну чем мне его сдвинуть с этой позиции? — Можно стащить наше личное дело, — настойчиво сказала я. — Действительно можно, сокол мой: слово «нельзя» существует только в твоей голове. Это выученная беспомощность, как у собачек в клетке, которых сначала били током, а потом убрали клетку, но они не решились убегать и просто скулили в ответ на ток. Научный факт, не обижайся. В личном деле должна быть информация о родственниках. О сёстрах в том числе. Давай найдём их, познакомимся. В крайнем случае можно написать официальный запрос. — Какой ещё запрос, Дина? — почти с отчаянием спросил Страшила. — Зачем ты это предлагаешь, если понимаешь, что я не могу написать никаких официальных запросов, так не положено, так не принято? Давай мы оба немного помолчим. Я сочла за лучшее выполнить его просьбу. Всё равно никто не мешал мне про себя от души ненавидеть их строй. — Мне что-то спать хочется, Дина, и голова болит, — виновато улыбнулся Страшила, улёгшись. — Часа через три разбуди, мы тогда и поговорим. — Да раз голова болит, сам и просыпайся, во сколько получится, — удивилась я. — Тогда я до утра спать буду, — фыркнул Страшила. — Нет, всё же разбуди. Я на тебя не обижаюсь, просто действительно болит голова. — Боец, да ты чего?! Спи, сколько захочется, выздоравливай! — Ну окей, — сдался Страшила и улыбнулся. — Спасибо. — За что спасибо-то? Я что — зверь какой? Спи, не развалюсь я от того, что ты со мной один день не поговоришь. Спокойной ночи, то бишь дня. Этот святой человек посмотрел на меня, а потом, забыв и наши препирательства, и размолвку по поводу магистра, уложил рядом с собой и прижал к груди через плед.