Поющий меч Покрова

После тренировки Чупакабра, не стеснённый никакими комплексами, отправился в столовую прямо из лабиринта, а мой культурный боец всё-таки предпочёл пойти, как обычно, в комнату, чтобы принять душ и переодеться. Он шагал, весело насвистывая, а я смотрела на него с умиротворённым благодушием. «А насвистывает он ни много ни мало — эпилог из «Эльфийской рукописи», который я всего раз ему напела, — отметила я. — Вот память у человека! Имена чёрт-те какие запоминает, даты, названия звёзд — абсолютно непроизносимые… Пожалуй, он не сильно-то и магистру уступит своей памятливостью…» — Мы сейчас с тобой прогуляемся, — сказал Страшила. — Хочу поблагодарить Ворониху. Я рыкнула про себя. Вот ужасно раздражала меня эта женщина, прямо с души от неё воротило. Но лицо-то у бойца моего снова симметричное… — Ты из-за этой Воронихи чуть не помер, если разобраться! — Я сам виноват был, что выпил слишком большую порцию, — упрямо сказал Страшила. Я угрюмо молчала, надеясь, что он забудет о своём намерении. Но Страшила, вернувшись с завтрака, закутался потеплее и решительно закинул меня на наплечник. Выйдя из монастыря, Страшила направился к акведуку и забрался наверх; я не сразу сообразила, что мы пойдём в соседнее поселение именно по верху акведука. Не сорваться бы… Страшила снова принялся насвистывать; я давно не видела его таким беспечным. Мне пришло на ум, что он просто в край вымотан постоянным давлением: референдум с его насмешками и сумасшедшим напряжением, слежка в коридорах, хамство пятого заместителя, рекомендации уйти из монастыря. Да ещё и я ною, чтоб он покинул орден. А Ворониха-то на контрасте вся такая заботливая, принимающая; он ещё и чудесным исцелением теперь ей обязан… Шли мы достаточно долго. — Боец, вот ты ответь, куда тебя черти несут? — не выдержала я. — Из монастыря с Августинчиком, значит, уйти не хочет, а прогуляться до ведьмы — так только в путь? — Надо поблагодарить, — упрямо сказал Страшила. — Ты пойми, Дина: она сама меня нашла, приготовила лекарство, отказалась от платы. А я о ней так нехорошо думал. И подарок её в окошко выкинул. — Ты ещё извинись перед ней за злые помыслы, — процедила я. — Если уж требуешь принимать что-то внутрь, так уточняй дозировку! — Отчего ты так дурно к ней относишься? — с укором спросил Страшила. — Вот кажется, дай тебе волю, ты бы её на костёр отправила. — Когда кажется, креститься надо! — разъярилась я. — Дай мне волю, так я бы интеллект людям растила и сознательность, чтоб они над ведьмами и прочими шарлатанами ржали в голос! — Дина, — резко сказал Страшила, — ведь её лекарство мне помогло. Ты зацепилась за слово «ведьма» в вашем понимании, и не сдвинешь тебя с этой позиции. И наплевать тебе на то, что она меня действительно вылечила. Я угрюмо смолчала. Вообще-то я уже ловила себя на том, что игнорирую куски реальности, которые мне не по нраву. Свою же неприязнь к Воронихе я изначально определила как иррациональную. Можно было использовать рефрейминг, но мне не хотелось. Ладно, вот Страшила скажет ей спасибо, и больше я никогда не увижу эту тётку, забуду с чистой совестью. — Про Украину, главное, не забудь спросить, — проворчала я. — Ты только не очень долго с ней общайся, четверть часа на всё про всё. И повторюсь: я не хочу, чтобы она к тебе прикасалась. До меня ж никто посторонний не дотрагивается, правда? Вот пусть и она к тебе лапы не тянет. Страшила посмотрел на меня, ехидно выгнув бровь. — Ты, Дина, никак ревнуешь? — спросил он язвительно. — Думаешь, я к Воронихе так же отношусь, как ты к нашему магистру? — А я с вашим магистром ни разу и словом не перемолвилась! — разозлилась я. — И даже вида не подала, что слышу его и понимаю, а хотелось, видит бог! А вот ты этой… благодетельнице и улыбался, и кланялся, и святой матерью её называл… а меня она бесит!! Имей в виду, я за тобой буду следить. Решишь с ней заигрывать, я потом тоже буду считать себя вправе с кем-нибудь полюбезничать. Страшила стиснул челюсти до хруста в суставах. — Бесстыжая ты всё-таки, — сказал он тихо. — Верно, ложным стыдом не страдаю, — отрезала я. Мы наконец дошли по акведуку до нужного поселения, где Страшила спустился на землю. Он осмотрелся, припоминая дорогу, и уверенно направился к нужному домику. Конфигурация у здешних домов была вполне обычная, но вот выглядели они хуже; я только теперь на контрасте поняла, что в примонастырском поселении дома постоянно ремонтируются. Здесь же у части витражей участки были залеплены глиной, и я предположила, что у местных просто нет денег, чтобы заменить разбитые стёклышки аналогичными; пристройки производили удручающее впечатление своей неряшливостью; даже брусчатка была отнюдь не такая ровная и подогнанная. И я обратила внимание, что в поселении у монастыря дым из труб был белым, иногда почти прозрачным, так что только воздух дрожал над трубой; здесь же он был чёрным. Страшила зашёл в сени, воспитанно отряхнул снег с сапог и открыл дверь в помещение. Ворониха суетилась у печки, я узнала её даже со спины. — Здравствуй, святая мать, — сказал мой боец вежливо. Ворониха бросила на нас беглый взгляд через надплечье и улыбнулась ласково, но словно бы немного разочарованно; как будто она ждала кого-то другого. — О, Страшила, сынок! Чего лекарство-то моё не выпил? — Почему ты думаешь, что не выпил? — сказал Страшила. Я видела, что он старается вести себя подчёркнуто сдержанно и серьёзно, и голос у него от этого звучал немного неестественно. — Да я ж ведьма! — засмеялась Ворониха. — И по лицу твоему видно. Выпей сегодня же вечером, пообещай мне. — Да я выпил, — торжественно объявил Страшила. — Честное воинское. — Да конечно! — со смехом отозвалась Ворониха. — Ведьме-то не разводи турусы, она всё ведает. Ты проходи, пирог с повидлом хочешь? — Святая мать, — с нажимом сказал Страшила, бросил на меня растерянный взгляд, сбившись, и свёл брови, пытаясь выглядеть суровым. — Я не лгу и не шучу. Я выпил твоё лекарство и пришёл тебя поблагодарить. Ты на лицо моё посмотри как следует. Ворониха рассеянно обернулась к нему с непониманием. Страшила попытался улыбнуться, чтобы продемонстрировать, что улыбка у него снова выходит симметричная, но при этом он боялся дать мне повод подумать, что он заигрывает с ведьмой, поэтому у него вышел жутковатый оскал, хуже, чем у Терминатора, впервые тренирующегося улыбаться. Ворониха всматривалась в него пару секунд и вдруг попятилась к стене, резко побледнев. — Как ты так быстро?.. — прошептала она. — Как ты так быстро вылечился? — Я выпил твоё лекарство, — торжественно повторил Страшила. — Ты в следующий раз говори точно, сколько именно надо брать на стакан. Я слишком много насыпал, видимо; зато и помогло сразу. Ведьма молча слушала его. Она прижалась спиной к стене, страшно бледная, и медленно заморгала, а потом судорожно осенила себя покровом. Какая-то слишком странная реакция для человека, который выдал лекарство от болезни: она словно бы совсем не ожидала, что мой боец выздоровеет… И к тому же она уверенно констатировала вначале, даже не приглядываясь к парезу, что лекарство он точно не принимал. Я, конечно, очень предвзятый человек… — Я считаю, сокол мой, что она тебя сознательно хотела отравить, — мрачно сказала я на высокой частоте, чтобы меня услышал только Страшила. — Поэтому и не понимает, о чём ты толкуешь. Ты посмотри, в каком она шоке: она не ждала, ни что ты выздоровеешь, ни что ты сможешь заявиться сюда, если всё же выпьешь её зелье. — Мой меч считает, что ты меня хотела отравить, просто потому что ты ведьма, — недолго думая, озвучил мой боец извиняющимся тоном. — Но я-то знаю правду. Ворониха медленно перевела взгляд на меня. Глаза её резко расширились, словно она наконец поняла что-то. Потом вдруг она завыла, кинулась к нам и демонстративно повалилась в ноги отшатнувшемуся Страшиле. — Прости дуру грешную, воин-монах! — истошно завопила она. — Помилуй! Откуда ж мне знать-то было, что меч твой подлинно поющий? — Она не может меня слышать, — сказала я в ответ на мрачный взгляд Страшилы. — Я говорю на слишком высокой для неё частоте. Маловероятно, что у неё уникальный слух. Ты сам сослался на моё мнение, вот и расхлёбывай. А я теперь совершенно убеждена, что она тебе умышленно дала яд: за это и прощения просит. Мой боец отодвинулся дальше, растерянно глядя на воющую Ворониху. — За что я тебя должен простить? — спросил он её упавшим голосом. — Помилуй! — завопила ведьма вместо ответа. — Помилуй, воин-монах, не казни! Выжил же ты, так не сироти сыночка моего родного! Глаза у Страшилы словно бы вмиг запали, он и сам стал бледен как смерть. Медленно же до него доходит… Хорошо ещё, что эта тётка в таком шоке, что не додумалась отпираться. А не то он сам нашёл бы оправдание и её поведению, и всему прочему. — Ты и вправду хотела меня отравить? — спросил Страшила неверяще. — Но за что? — Помилуй! — А просто из злобы, — предположила я мрачно. — Потому что не любит ваш орден, он же за ведьмами охотится. Хотя она вот живёт от монастыря в часе ходьбы, и никто её не трогает. — Отвечай! — грозно произнёс Страшила, наклонившись; на скулах у него вспыхнули пятна, как тогда, когда он выпил снадобье этой тётки. — Что я тебе сделал, что ты решила поднести мне яд? Ты вообще знаешь, что положено за подобное? Ворониха завыла ещё громче и, судя по всему, попыталась поцеловать ему сапоги; мой боец отпрянул, чуть не упав, и метнулся к столу, чтобы он отделял его от ведьмы. Я видела, что он растерян и не знает, что делать. — Дай я с ней поговорю, боец, — сказала я мрачно. — Всё равно она уже уверила себя, что я живая. Хуже не будет. Страшила молча посмотрел на Ворониху, затем неспешно извлёк меня из ножен и положил на стол. На тёмном потолке возник блик, когда во мне отразилось солнце, и я ясно представила себе, как жутко со стороны выглядит такая вот сверкающая сталь. Я угрюмо смотрела на воющую ведьму, думая, как лучше выстроить беседу. Понятно, что если я буду просто читать нотации, она пропустит всё мимо ушей и согласится с чем угодно, лишь бы скорее отвязаться. Надо скорее пробовать майевтику по Сократу: задаёшь вопросы — собеседник сам открывает для себя истину. — Встань и подойди сюда, — нехотя окликнул Страшила ведьму; та бочком приблизилась к столу, затравленно глядя на меня. — Поговори вот с моим мечом. Стой тут и внимательно слушай. Вообще-то это звучало как недвусмысленная угроза, в стиле «мой меч — твоя голова с плеч». Ворониха явно расценила это так же, потому что отскочила назад с ужасом. — Нет!! — сипло крикнула она. — Не надо!! Пусть она молчит, запрети ей! — Запретить ей говорить? — криво усмехнулся Страшила. — Легче гору сдвинуть с места, святая мать: гора скорее послушается… Да ты не бойся, она с тобой просто хочет поговорить. Послушай, что она скажет. Лицо Воронихи сделалось вдруг до жути отталкивающим, с него будто слетела маска, которая делала его похожим на человеческое. Мне стало не по себе. — Послушать? — прошипела она, с ненавистью воззрившись на меня, и снова перевела взгляд на Страшилу. — Послушаю… только и ты, воин-монах, послушай сперва моё предсмертное предсказание и не жалуйся потом: мне-то ведомо, чего ты боишься! Не будет тебе гибели с честью, о которой мечтаешь ты! в пламени ты из этого мира уйдёшь, а меч твой на это смотреть будет и мучиться, и даже крикнуть не сможет! Не будет никому из вас спасения в этом мире! да сбудутся слова мои! — она пафосно воздела руки над головой. — Проклинай меня теперь ты, проклятая поющая тварь! Убивай, я тебя не боюсь! Страшила оперся на стол обеими руками и устало закрыл глаза. — Актёр погорелого театра, — ехидно сказала я. — Мадам, что вам непонятно в слове «поговорить»? Что в предложении указывает на то, что это контекстуальный синоним к слову «убить» или «проклясть»? Ворониха уставилась перед собой непроницаемым взглядом. Ну нет, милая, так не пойдёт. Я могу хоть весь клинок измозолить, ты все поучения мимо ушей пропустишь. — Вот что, я стану спрашивать, а вы мне отвечайте. Семью шесть? — Ворониха молчала, не моргая, и я решила, что стоит припугнуть её, а заодно перейти на «ты». — Послушай, если не будешь отвечать, я придумаю для твоего сына мудрёную ступенчатую казнь и уж позабочусь, чтобы ты всё видела. Семью шесть? — Сорок два, — почти не разжимая губ, ответила Ворониха. — Очень хорошо. Видишь, какая ты умница. Считать умеешь, таблицу умножения знаешь. Давай попробуем задачку посложнее. Сто человек решили сжечь преступника, один воин-монах за него вступился и освободил. В благодарность мать преступника отравила этого воина-монаха. Вопрос: кто в следующий раз вступится за преступника, который снова во что-то влипнет? Ворониха посмотрела на меня вполне осмысленным взглядом и вдруг зло усмехнулась. — Лучше ты реши мою задачку, — сказала она со злобой; у меня абсолютно не было настроения играть с ней в сфинкса, но я смолчала: пусть говорит, будет понятнее, как работают её мозги. — Преступника решили сжечь те, кто не имел на это права, один воин-монах возмутился попранием закона и освободил преступника, чтобы после его сожгли как положено: во всём должен быть порядок. Вопр-рос, — ведьма почти рычала, — насколько легче будет преступнику от осознания, что теперь его сжигают по закону? И за что должна быть благодарна его мать? Редко кому удавалось ввести меня в такой ступор, у меня даже дар речи пропал. Я смотрела на Ворониху, не зная, что ответить. — Он мне всё рассказал, как дело было, веришь, нет? — прошипела она уже Страшиле. — И что ты в селе том говорил — тоже рассказал! Вы только за собой, за своим орденом, право казнить оставляете, это любой младенец знает! — Давай тогда решим такую задачку, — перебила я. — Насколько легче ордену было бы искать потом этого преступника, если б мы спросили у него, как его зовут, откуда он, чей он, собственно, сын? — Так вы и спросили, кто он, — прошипела Ворониха. — И он правду ответил, потому что дурачок. Ты посчитай, сколько в окрестностях монастыря живёт ювелиров! Знаешь, нет? — Понятия не имею, — честно ответила я. — Тётка, блин, ну подумай мозгами! Если б мы хотели сдать Несмеянку твоего, зачем бы мы его отпустили в лесу сразу, как вызволили? Мы ведь тогда у него вообще ничего не спрашивали, он об этом тебе сказал? А уже потом он нам ещё раз встретился и сам же напросился с нами идти, потому что заблудился! — «Случайно» ещё раз встретился, — ехидно кивнула ведьма. — Реши-ка задачку: легко ли дважды встретить одного и того же попутчика в огромном лесу по чистой случайности? Вы сделали то, что вам надо было, и пошли довершать начатое! — Так а что ж не довершили-то? — парировала я. — Да мы сходу бы потащили твоего Несмеянку в монастырь на расправу, если б у нас была такая цель! Ну или сюда б приехало пару взводиков с автоматами, покрошили бы вас в мелкий винегрет, и конец! А вы живёте и здравствуете, как ты это объяснишь в парадигме своей ущербной логики? — А вы и не скрывали, что хотите, чтобы сын мой перед казнью «засветил» своих сообщников, смущающих сердца маловерных. Какие у него сообщники, он дурачок! Боже, да ведь Мефодька, похоже, пытался воспроизвести ей речь Страшилы про тяжёлую годину, кою переживает республика. А мать его приняла за чистую монету всё, что мой боец плёл от растерянности… — Не всему, что говорится, нужно бездумно верить, — злобно сказала я. — Надо ещё иногда и голову включать и сверяться с реальностью. Мы и так видели, что никаких сообщников у твоего сына нет, и ничей он не шпион! А если б мы считали иначе, то написали б на него донос сразу, как вернулись, а это месяц назад вообще-то было! «Если она ещё раз задаст мне задачку, я её приложу инфразвуком», — подумала я. — А доносы в рассмотрение сразу и не попадают, — ехидно проинформировала меня Ворониха, и я окончательно взбесилась, потому что она случайно воспроизвела мои мысли с трибунала. — Их могут месяцок и подкопить по конкретному преступнику, чтоб состав вины его точно набрался; и используют их, когда уж и приговор будет заведомо ясен. Я эту задачку не решу: это вы знаете, сколько в вашем ордене доносы рассматриваются и сколько их набраться должно. — Ну если и так, как бы, интересно, вам помогло то, что ты Страшилу бы отравила? Если допустить, что донос уже написан, а? — А важного свидетеля не было бы, — откровенно сказала Ворониха с ухмылкой. — Да и за подтверждённое доносительство надо наказывать. Если б у меня была голова, я бы начала биться об стенку от подобной непрошибаемой тупости. — Значит, ты себе придумала, что мы на вас написали донос, — сказала я вне себя, — сама сочинила нам якобы подтверждённую вину и решила нас же за неё отравить? А мы при этом виноваты только в том, что спасли твоего сына? Вот поэтому никто ни за кого и не вступается на вашем проклятом Покрове: себе дороже встанет! Ты посмотри, до чего ваше общество дошло с такой-то стратегией!! На лице Воронихи цвела всезнающая мерзостная ухмылка. — Достаточно, — ледяным голосом произнёс Страшила, не дав ей ответить. — Достаточно ты наговорила, ведьма. Я готов дать тебе помолиться перед смертью; ответь без всяких задачек, сколько тебе нужно времени? — Боец, ты же сейчас не всерьёз? — с подозрением спросила я его, повысив частоту, чтобы Ворониха не слышала. — Абсолютно всерьёз, — жёстко ответил Страшила, не сводя с ведьмы холодного взгляда. — Я имею полное право убить её: она на жизнь мою покушалась… Она и сама знает прекрасно, что за это положено по закону; смерть от меча — это милость для неё. — Боец, ты что, с дуба рухнул? — опешила я. — Ты без шуток задумал зарезать эту тётку мной? Я что, по-твоему, меч палача? — А ты предпочтёшь, чтобы её отправили на костёр? — с интересом спросил меня Страшила. — Или думаешь, что за такое можно прощать? У меня было чувство, что я нахожусь в дурдоме и разнимаю психов, которые стремятся отравить друг друга, зарезать, сжечь на костре. Осталось решить задачку, как скоро такими темпами свихнусь я сама. — Послушай, — сказала я, — ведь ты же не умер в конце концов, всё обошлось… Ну неужели ты сможешь спокойно спать… — Ты, душа моя, говори так, чтоб она тебя слышала, не пищи, — жёстко перебил меня Страшила. Я собралась с мыслями. Вообще-то мне сильно мешала мерзкая ухмылка, застывшая на лице Воронихи, да и в целом она уже вывела меня из состояния душевного равновесия. — Убивать человека, совершившего убийство, — это проигрышная стратегия. Проигрышная для общества в целом, — я и сама чувствовала, что у меня выходят невыразительные пустые слова. — А она ведь даже не смогла воплотить свой преступный план в действительность. Хотя и пыталась. Ворониха, а скажи, кстати, что там со свечой было? Со снадобьем-то твоим всё понятно. — Свеча… — усмехнулась ведьма, переведя взгляд на Страшилу. — Свеча — как запасной вариант, если б ты выпить лекарство моё не решился. Горела б она всю ночь, а наутро ты не встал бы, красавчик. — Злой умысел есть, — мрачно констатировала я. — А как насчёт раскаяния? Ты хоть сейчас-то понимаешь, дурёха, что Несмеянка твой нам вообще не сдался, мы доносами в принципе не промышляем? — Ну как же не промышляете, — рассудительно ответила Ворониха. — Все промышляют, а вы — нет, что ли? Но конечно, об этом прямо не говорят. — «Все промышляют»? — разъярилась я. — С чего ты так считаешь-то, а, по себе судишь? Ты лично получала наглядное подтверждение тому, что прямо-таки все сочиняют доносы? Где, когда и как это произошло? Страшила хмуро усмехнулся, сжав губы; он явно узнал фразу курносого воина с трибунала, которую я воспроизвела в запальчивости. — А отчего бы и не сочинять их? — на голубом глазу спросила Ворониха. — Это не запрещено, напротив, поощряется. Разве что те, на кого доносишь, отомстить могут, ну так им и не докладываются. Я чуть не заскулила вслух. Она надо мной издевается или правда не понимает? — Доносы сочинять нельзя, потому что это подрывает доверие в обществе, — отчеканила я. — Общество благоденствует, если человек в нём чувствует себя счастливым, находится в безопасности. А если ты вынужден опасаться соседа, это ведёт к тому, что ты живёшь в постоянном стрессе. Заходит он в гости, а ты потом просыпаешься по ночам в страхе, думая, не написал ли он донос, сочтя, что ты слишком хорошо живёшь. Или он тебя угощает пирогом с повидлом, а ты отказываешься: там ведь вполне может быть яд. — Ты знаешь, что я и пирог сейчас отравить хотела? — поразилась Ворониха, недоверчиво распахнув глаза. Страшила закусил губу и отвернулся. — Я всё знаю, — сказала я грозно. — Если я тебе задаю вопрос, это не значит, что я на него не знаю ответа. Я смотрю, насколько искренне ты ответишь. От этого судьба твоя вообще-то зависит! — Ну раз ты всё знаешь, — отозвалась Ворониха с уважением, — видишь как… если б вы умерли, мне было бы спокойнее. Я бы крепче по ночам спала. Господи, дай мне силы. Ну вот она, её искренность, и что мне с ней делать? У меня было чувство, что я читаю земной протокол допроса какого-то алкоголика с личностью, стёртой беспробудным пьянством: вот, я убил собутыльника, расчленил его, сунул в морозилку, чтоб не нашли… мне так было бы спокойнее, крепче спал бы ночью. А за что убил-то? да не помню уже, что-то мне там показалось… — Что ж, боец, она просто ограниченная мещанка, неспособная преодолеть влияние мнения большинства, — сказала я с презрением (я знала, кто такие мещане, просто лично для меня такая аттестация была бы самым страшным оскорблением). — Они тут все такие узколобые, недалёкие, готовые сожрать друг друга, не видящие дальше своего носа. Тётка, вот я понимаю, что у вас тут и впрямь очень жестокий мир, и вы все эту жестокость носите в своём восприятии… но блин, тебе самой-то от себя не противно? Не тошно жить с собой в одном теле? Ведьма задумчиво осмотрела меня от рукояти до острия. — А у меня нет такой гордыни, как у тебя, — сообщила она с всезнающей ухмылкой. — Так что нет, не тошно. Страшила в бешенстве ударил кулаком по стене так, что мы обе вздрогнули. — Тебе ли, святая мать, уличать кого-то в грехах? — прошипел он. — Ты бы лучше о своих задумалась перед смертью! Как пред духом-то святым предстанешь? — Да какие у меня грехи? — пожала надплечьями Ворониха. — Как все живут, так и я живу. Страшила сделался вдруг белым, как мел; эта дура нечаянно повторила его же слова, которые он сказал мне давным-давно, объясняя, почему не помнит количества правил в уставе. По его бледности я заподозрила, что он тоже вспомнил тот случай. — Боец, не надо! — взмолилась я, понимая, что он, как и я, сейчас на грани, и боясь, что не успею его остановить. — Не надо, прошу тебя! У тебя-то, в отличие от неё, есть мозги в черепной коробке, ты-то сознаёшь последствия своих действий! Если ты это сделаешь, я тебя никогда не прощу! — Значит, ей ты готова простить, что она пыталась убить меня и почти преуспела, — сказал Страшила, внешне спокойный. — А мне ты убийство простить не готова? — Да в её-то случае это не про прощение вообще! — разозлилась я. — Она не понимает, что делает, потому что дура без царя в голове! Она не способна понять, что твоё убийство было бы как минимум бесполезным, а как максимум вредным и опасным для неё же поступком, не говоря уж о том, что это вопиющая неблагодарность! Страшила тяжело вздохнул. — В последний раз говорю тебе, святая мать, — сказал он ведьме. — Вставай на колени и молись перед смертью. Ворониха послушно опустилась на колени, закрыла глаза и злобно зашевелила губами. Я не слышала ни звука, но могла представить, какие проклятия сейчас срываются с её уст. Мой боец прислонился спиной к стене и скрестил на груди руки, мрачно глядя на ведьму. — Зайчик мой, ну не надо, — взмолилась я в отчаянии, повысив частоту, чтобы слышал только он; Страшила едва заметно покачал головой. — Думаешь, я не понимаю, чего ты так на неё взъелся? А потому что ты к ней, видите ли, со всем почтением: «святая мать», то-сё. А она своими действиями опорочила нежный образ твоей матушки, который у тебя в голове. — А ты вот скажи, — безжалостно произнёс Страшила, — почему так случилось, что мою мать сожгли, а вот эту — нет? Почему у Несмеянки есть мать — а у меня нет? — Да если б это от меня зависело, твою матушку тоже не сожгли бы! Дело-то как раз в том, что вы здесь все инертные, жестокие и легковерные! Все ходят к ведьме — и мы пойдём! Все идут смотреть на казнь ведьмы — и мы пойдём! Боец, я от всей души желала бы, чтобы твоя мать была жива, честное слово: ведьма она там, не ведьма — наплевать! Ворониха вдруг засмеялась; я поняла, что случайно потеряла контроль над голосом от волнения, и она тоже слышала, что я говорю. — Ты ей скажи, — обратилась она к Страшиле, давясь хохотом, — чтоб она осторожнее с желаниями была… — Тебя не спросила, чего мне кому желать! — разозлилась я. — Тебе вот мозгов желаю, чтоб до тебя дошло, какие ты мерзости вытворяешь! — Ааа! — взвизгнула Ворониха, вскочив и отпрянув, как от ядовитой змеи, и с ненавистью воззрилась на Страшилу. — Хочешь убить, воин-монах, так убивай, но пусть она больше не говорит ничего! — Ладно, — спокойно согласился он и оттолкнулся от стены локтями, выпрямившись. — Боец, прошу тебя, не надо!! — крикнула я в отчаянии. Я не знала, что мне делать, как остановить его. Мне казалось, что меня затягивает в какой-то безумный водоворот, где все мои судорожные гребки пропадают втуне. Страшила злобно прикусил губу и уставился на меня с яростью. — Вот поэтому я и люблю Щуку, а не тебя! — закричала я вне себя. — Потому что он даже Корягу вашего готов был помиловать, если бы тот попросил! А ты такой же жестокий, как эта дура, которая и осознать-то не может, что делает, ей мозгов для этого не хватает! Страшила снова медленно облокотился на стену, неотрывно глядя на меня; лицо у него напоминало восковую маску. Раздался странный неприятный каркающий звук; я не сразу поняла, что это смеётся Ворониха. — Я про этот ваш фокус-то знаю, — сказала она ехидно. — Один давит, другой защищает. А в конце-то всё равно смерть. Теперь этому и рядовых воинов нижней ступени учат? — Умолкни ты, дура недоверчивая!! — закричала я, не выдержав, и осеклась, поняв, что теперь-то меня точно услышало всё местное поселение. Страшила, судя по взгляду, тоже понял это, но не сказал мне ни слова. — Боец, — взмолилась я на высокой частоте, чтобы Ворониха не слышала, чувствуя, что сейчас расплачусь, — боец, давай просто уйдём отсюда, умоляю. Я не могу больше тут находиться. Только не трогай эту дуру. Припугни её как-нибудь, и пойдём. Послушай, ты, — в бешенстве прибавила я в полный голос специально для ведьмы, — если я узнаю, что хоть кто-то пострадал от твоих поганых зелий, я тебе устрою весёлую жизнь, ты у меня пожалеешь, что на свет родилась! А я узнаю, будь уверена! — Наконец ты харю свою бесовскую показала, — с удовольствием изрекла Ворониха. — А как добренькую-то из себя строила. Такие, как ты, только вид делают, что добра желают; а на деле все беды на Покрове нашем от вас, баламутов. Реши-ка задачку… Страшила неожиданно метнулся к ней, сгрёб за воротник и грубо дёрнул наверх, заставляя умолкнуть; ведьма распласталась по стенке, хрипя. — Вырвать бы тебе твой поганый язык, — прошипел он, — вот только меч мой мне этого не простит. Он заломил Воронихе руку и несколько раз наотмашь ударил её пустыми ножнами пониже спины. При первом же ударе я напряглась до звона и чуть не крикнула Страшиле, чтобы он остановился, но заставила себя сдержаться усилием воли. Я реально не знала, что делать с этой женщиной: я видела, что она неспособна меня услышать, что она воспринимает всё через призму своего страха, злобы и тупости, и я не понимала, как это изменить. Вообще-то я всегда считала, что от насилия становится лишь хуже, им можно только озлобить человека и заставить его замкнуться; но если мы со Страшилой просто уйдём, ограничившись душеспасительными речами, эта тётка почует свою безнаказанность и совсем распояшется. Может, хоть страх удержит её от того, чтобы травить всех направо и налево? Я подумала, не ошарашить ли Ворониху инфразвуком, для неё это должен бы быть незнакомый и пугающий опыт; но мне страшно было оставаться с ней в одном помещении без Страшилы: инфразвук-то действует на человека не сразу, вдруг она успеет меня сломать? А использовать инфразвук заодно и на моём бойце мне точно не хотелось; сделать же воздействие волны узконаправленным я не смогла бы… На Земле я бы просто написала заявление в полицию, но так там бы это не значило для Воронихи смерти на костре за покушение на воина! Ну вот я велела Страшиле припугнуть её, он и выполняет… «Что со мной стало? — подумала я с ужасом. — Что со мной стало, если при мне бьют человека — неважно даже, что женщину, притом вдвое старше меня — а я молчу, выбрав это как меньшее зло? Вчера я смирилась с сожжением человека, сегодня с унижением его достоинства; с чем я завтра смирюсь, как ещё меня исковеркает их проклятый Покров?» Я даже не могла закрыть несуществующие глаза и уши, и у меня случилось дежавю с трибуналом, где мне точно так же хотелось уйти в раковину, ослепнуть и оглохнуть, отгородиться от происходящего, чтобы не сделать своей проклятой чувствительностью только хуже. И я точно знала теперь, что, если бы не ухитрилась тогда потерять сознание, меня бы однозначно раскрыли… потому что мне было до слёз больно смотреть и на этот-то трэш, а уж к Страшиле я отношусь не как к Воронихе… Мой боец мельком взглянул на меня и замер, явно заметив, что я плачу; я испугалась, что он решит, что до слёз меня довели подначки ведьмы, и совсем остервенеет, но он выпрямился и отпустил её. — Хватит с тебя, — сказал он сквозь зубы. — Разума прибавилось? — Мне теперь нужно за урок тебя поблагодарить, воин-монах? — прошипела Ворониха и издевательски поклонилась Страшиле в пояс. — Буду за тебя святого духа молить… и за железку твою поющую… как зовут-то хоть её? Они смотрели друг на друга с такой ненавистью, что между ними едва ли не искрило. — Как имя моего меча, тебе знать не нужно, — произнёс Страшила сквозь зубы. — Но ты молись за неё, ведьма, это правильно. Каждый день молись. Потому что если б не она, я бы тебя, наверное, убил. А сын твой ещё месяц назад погиб бы в муках; сам я не стал бы его спасать, это она меня упросила. В это время скрипнула дверь, и на пороге появился Мефодька, удивлённо распахнувший глаза при виде Страшилы. Лёгок на помине… — А я тебя узнал, — радостно сказал он. — Ты три дня назад перед казнью вашего говорил, что никто не заслуживает смерти на костре. Ты совсем дурачок, да? Лицо у моего бойца сделалось таким страшным, что мне стало жутко до дрожи. Он окинул Ворониху и Мефодьку ледяным взглядом, медленно потянул меня со стола и направился к двери, где стоял Мефодька, не вкладывая меня в ножны; он не мог бы это сделать, просто потому что клинок был весь мокрый от слёз, но я очень хорошо представляла, как жутко мы с ним выглядим со стороны. — Нет! — ведьма кинулась к Страшиле и вцепилась ему в рукав. — Не дам! Страшила оттолкнул её плечом так, что она упала, и стремительно подошёл к двери. Он прислонил меня к косяку, затем схватил Мефодьку за ворот и обернулся к Воронихе: та сидела на полу, держась за грудь и со свистом дыша. — Посмотри на него! — крикнул он ей с яростью. — Посмотри как следует! Хорошо помнишь, кто за грехи родителей отвечает? Вот только дай мне повод!.. если узнаю что за тобой… Поняла меня? Ведьма торопливо закивала. Страшила отпустил Мефодьку, плюнул на порог, подхватил меня и вышел, шарахнув дверью так, что она чуть не слетела с петель. Он дошёл быстрым шагом до акведука, неся меня на надплечье и по-прежнему не вкладывая в ножны, потом как-то ухитрился забраться по лестнице наверх, прижимая меня к себе одной рукой. Только отойдя от поселения на некоторое расстояние, он уселся на край акведука и принялся вытирать клинок платком и шарфом. Я молчала, чувствуя себя абсолютно вымотанной. — Тебе, Дина, надо к нам в Тайную канцелярию, — ехидно сказал вдруг Страшила. — Они там тоже больше всего любят уболтать преступника, чтоб он осознал глубину своей вины и покаялся. Сам иногда молит, чтоб ему огненную карту выписали, дабы мог прегрешения свои искупить; простить себя без этого не готов. Ворониха-то до такого катарсиса не дошла, но ведь и ты новичок в этом деле. Я не ответила. — Ну и что? — спросил Страшила сквозь зубы. — Думаешь, она что-нибудь поняла? — Ничего она не поняла, сокол мой, — мрачно отозвалась я. — Более того, подозреваю, что мы в её глазах выглядим мягкосердечными лохами, которых легко обвести вокруг пальца; уж лично я — точно. Но может, хоть что-то в голове осталось. Блин, я так устала, пока разговаривала с ней. Как об стену бьёшься. — Это тяжёлая работа, — ехидно согласился Страшила. — Реморализовать такую-то… бесовку. — Ну какая это реморализация,— хмыкнула я с тоской, — что я тебе, Антон Городецкий? А было б намного проще, надо сказать… потому что слов человеческих она не понимает. Но гораздо хуже, что и ты ничего, ничего не понял из того, что я говорила. Я бы в первую очередь реморализовала тебя, а не её; ты ведь меня с ума сведёшь такими темпами. Ну убил бы ты её, и что бы это дало, в чём уж таком она виновата? Она же просто продукт среды, чему её научили, то и воспроизводит; как все живут, так и она. Здесь надо думать, как поменять ей рефлексы и поставить мозги на место. Страшила уставился вдаль, губы у него искривились в горькой усмешке. — Знал я, что ты наивная, всё за чистую монету принимаешь, — вымолвил он, не глядя на меня. — Но чтобы настолько… — Я не настолько наивна, чтобы верить, что она перевоспитается от одной беседы, — окрысилась я. — Но если мы с тобой будем убивать всех, кто мыслит так же узколобо, как она, у вас на Покрове людей не останется! — Не собирался я её убивать, — произнёс Страшила глухо. — Я просто хотел, чтобы она запомнила как следует этот случай… чтобы зареклась совершать что-то подобное. Но я услышал, Дина… что ты тогда сказала. Что ты считаешь меня таким же, как она. — Ты не планировал её убивать?! — не поверила я. — Тогда ты слишком хороший актёр! Ты бы, блин, хоть подмигнул мне или намекнул как-нибудь!! Страшила резко засмеялся, запрокинув голову. — Значит, так ты обо мне думаешь, — проговорил он сквозь смех. — Всерьёз считаешь, что я и впрямь мог бы лишить её жизни твоим лезвием? Думаешь, я не понимаю, что ты после этого просто сошла бы с ума? Я не умею говорить так, как ты, чтобы она меня не слышала, и не мог объяснить тебе всё прямо; но я как раз и пообещал ей именно смерть от меча, чтобы ты сразу поняла, что у меня на самом деле нет таких намерений! — Ты до этого сулил и еретиков с антитеистами мною убивать, — мрачно напомнила я. — И ты был очень убедителен. Лично я поверила. Я до сих пор сомневаюсь, что это была игра. — Я не собирался убивать Ворониху, клянусь честью, — жёстко сказал Страшила. — А если б и решил, то просто сломал бы ей шею: ибо она недостойна и того, чтобы пачкать твой клинок своей кровью. И сделал бы я это, не предупреждая: потому что таким, как она, всё равно бесполезно молиться. Я вымотанно заткнулась. Заново оценивая всю эту безобразную сцену, я видела теперь «красные флажки», которые косвенно указывали на то, что у Страшилы и впрямь не было намерений убивать Ворониху, особенно мною. Но ведь я поверила в его прекрасную актёрскую игру не просто так. Я же слышу, какими категориями он оперирует («недостойна пачкать клинок своей кровью…»), и понимаю в целом, на что он способен; я знаю, что у него в принципе нет блока на то, чтобы ударить или убить себе подобного. Он-то считает, что отнюдь не такой же бессмысленно жестокий, как ведьма; а я вот подозреваю, что она осталась жива лишь потому, что Страшила неосознанно перенёс на неё часть своего отношения к матери, которой не знал, а  то бы действительно сломал ей шею, да и дело с концом. А может быть, я вообще не понимаю его мотивов. Просто снова преломляю всё через призму своих собственных ограниченных взглядов… так же бездарно, как Ворониха… Меня заново охватила страшная тоска, которая уже обожгла меня, когда я, потеряв терпение, сорвалась в крик и начала цитировать ведьме целые формулировки с того трибунала; а она ехидно уличила нас со Страшилой, что мы перед ней разыгрываем доброго и злого полицейского, хотя лично у меня-то и в мыслях подобного не было. Может, у меня такое же изломанное, извращённое восприятие, как у Воронихи, и поэтому я не могу поверить, что тогда на трибунале мне не желали зла? Вообще-то я знала за собой, что, напротив, склонна к утопизму и, как ни осаживаю себя, часто думаю о людях лучше, чем они того заслуживают. Что, если после того референдума мне застила глаза влюблённость, и я вижу реальность уже в другом искажении, через розовые очки? Может, это всё же была игра в злого и доброго полицейского, и она принесла отсроченные плоды, как я ни противилась этому? Однако референдум-то действительно был. И магистр согласился помочь Августинчику в личной беседе с нами; и обронил в ней же массу намёков, от которых меня с новой силой потянуло принять участие в перекраивании Покрова. Правда, я так и не могу сподвигнуть Страшилу пойти хоть в какой-нибудь департамент; но, может, для меня как поющего меча могли бы сделать исключение, оставили бы бойца моего в покое, раз уж он такой неамбициозный, а мне предоставили бы фронт работ по моему вкусу? Даже неспособная двигаться, я всё равно в силах очень многое тут изменить, улучшить, модернизировать — или хоть дать нужный порядок действий… И ведь Катаракта прямо пообещал на трибунале, что, если я заговорю, ничего плохого с нами не случится. Конечно, обещаний-то и я могу каких угодно надавать… Я вспомнила слова магистра, обращённые к Страшиле: «Думаешь, я бы тебя останавливал, если бы ты мог что-то изменить? Вот если б Дина твоя и вправду говорить умела…» Но как мне откатить-то всё назад, если допустить, что поющий меч вроде меня нужен ордену для чего-то дельного? Как мне теперь признаваться, что я живая, ведь это будет значить, что мой боец наплёл священному трибуналу лжи с три короба под протокол? Впрочем, необязательно ж прямо признавать, что он лгал: возьму и навру, что я со Страшилой и правда до этого не разговаривала; он, мол, и не знал о моих способностях. Как бы только они и мою ложь не почуяли и не прицепились… Я вдруг вспомнила, как магистр резко произнёс, что они даже не станут спрашивать, беседовали ли мы со Страшилой или нет; может, мне удастся просто обойти опасные моменты? Ну в конце концов жалобно извинимся, повинную голову меч не сечёт… так-то Щука и на референдуме показал, что не зверь… При этом я даже не могла понять, чего именно лично мне надо от магистра; сейчас мне хотелось, чтобы он всего лишь знал обо мне правду, которой добивался зачем-то столько времени; но человек же никогда не бывает доволен тем, что имеет, чего я захочу следующим этапом? А я чувствовала, что влюбилась в Щуку просто без памяти, со всем своим двадцатилетним максимализмом, когда творишь из объекта своей привязанности кумира, и плевать мне с высокой башни на то, что делать это не рекомендуется: мне ли, атеистке, оглядываться на эти дебильные заповеди? Притом я-то их хотя бы помню, а большинство верующих и не воспроизведёт даже первую, в точности как Страшила первое правило устава… Всю жизнь я старалась не доверять своей интуиции, зная, как легко обмануть человека и манипулировать им. Но никогда ещё она не говорила со мной так властно, не тянула меня с такой силой, что я чувствовала себя железной опилкой, попавшей в магнитное поле. Мне безумно, безумно хотелось довериться магистру, и в то же время я понимала, как отреагирует мой боец, и так глубоко задетый поступком Воронихи, если я решусь говорить с ним на этот счёт. Он оскорбится и ещё больше замкнётся; а я — едва ли не единственное существо, которому он сейчас может полностью доверять. Вот придурки, что ж они так рано трибунал свой дебильный устроили, подождать неделю не могли?! Если б он состоялся сейчас, я бы с чистой совестью могла признаться в своей поющей сущности, и даже Страшила не высказал бы мне ни слова упрёка; он и так-то в шоке был, что я ухитрилась молчать, от меня и правда нельзя было бы ожидать подобного… Я даже заподозрила, что формат допроса мог иметь одной из целей возможность для меча сохранить лицо перед своим носителем: ну да, пришлось заговорить, нарушив устав и прямой запрет от воина, так не по своей воле, по принуждению, «просто инстинкт, его нельзя ослушаться»… все претензии адресуйте священному трибуналу заказным письмом по Почте России… А пробу-то для меча проводят только раз, теперь надо ещё что-то придумывать. Выходит, я потеряла свою попытку, потому что неверно оценила ситуацию и чужие намерения? Или же тогда я всё-таки провела оценку верно, а сейчас выдаю желаемое за действительное и заодно творю ложные воспоминания? — Помнишь, я цитировала Тютчева в день, когда мы познакомились: «мысль изреченная есть ложь»? — мрачно сказала я; Страшила искоса взглянул на меня. — Очень сложно понять других людей и их мотивы. Думаешь, что понимаешь, а на деле всё оказывается наоборот. Вот и Ворониха не понимает, потому что ослеплена страхом и злобой. Жалко, я не могу изобрести джуэйнизм, как в «Городе» Саймака, чтобы можно было чувствовать настроение, мотивы, подлинные намерения собеседника; чтобы точно знать, что он хочет выразить, передать речью, которая несовершенна по своей природе. — Ещё мне не хватало, чтобы эта тварь точно знала, что я думаю и чувствую, — отрезал Страшила. — А я бы хотела, чтобы была такая возможность, чтобы при желании можно было дать понять ей и тебе, что я говорю именно то, что думаю. Все беды в этом мире как раз оттого, что между разумными существами нет взаимопонимания. Вот мы с тобой говорим вроде на одном языке чисто с точки зрения лингвистики, но смысловой аппарат у нас отличается, мы вкладываем кардинально разное в одно и то же понятие. Плюс когда зашкаливают эмоции, ты теряешь над собой контроль, и точность формулировок утрачивается окончательно. — Все беды в этом мире вовсе не оттого, что ты не можешь доказать другим, что хочешь им добра, Дина, — сумрачно сказал Страшила. — А оттого, что некоторые из этих других, даже если б и знали точно, что ты хочешь им добра, ответили бы на твоё добро злом. Чтобы спать по ночам крепче… ладно, оставим это… Дина, я попрошу тебя ответить мне сейчас честно… — Я немного напряглась. — Лично ты можешь читать чужие мысли? Мои или кого-то ещё? — Мысли? — я откровенно ошалела от его вопроса. — Нет, не могу. Ну по крайней мере, я этого не умею. Если научусь, обещаю сообщить, — прибавила я ехидно. — А тогда как так получается, — хмуро произнёс Страшила, — что ты чувствуешь чужую боль как свою? Ты же поэтому плакала, когда я бил эту тварь? Я с подозрением сфокусировала на нём взгляд. — А как ты это понял? — Да сам бы я и не понял, — так же хмуро ответил Страшила. — Это на трибунале говорили. Объясняли мне, как разум у тебя работает… по их мнению. Я тогда им не очень-то поверил, если честно; да и ты не реагировала так, как они ожидали. — Ну, скажем так, это не телепатия, — сказала я мрачно. — Если, например, ты подвернёшь ногу, но не подашь вида, я и не замечу ничего. Но если я точно знаю, что в конкретной ситуации человеку должно быть больно… и особенно если могу заранее спрогнозировать, что вот сейчас он испытает боль… то да, чувствую как свою. Плюс у меня-то от природы болевой порог аховый, а меряю я неосознанно своей меркой; для человека боль может быть терпимой, а мне она кажется уже запредельной. И я тебе даже больше скажу: от собственной боли ещё можно абстрагироваться, а от вида чужой — чёрта с два. Страшила уронил голову на руки. — И поэтому ты всячески упиралась, чтобы я не влезал в стычки с антитеистами и прочей швалью, — через силу констатировал он; я возмутилась, что здесь вообще-то главную скрипку играют простой гуманизм и моя любовь к делиберативной демократии, но он словно бы не услышал. — И с сожжениями теперь понятней стало… почему ты так себя вела… Дин, а как ты вообще живёшь-то? Вокруг ведь постоянно бьют кого-то и убивают, у тебя хватает разума, чтоб это осознавать. — Ну я же на этом не зацикливаюсь, — объяснила я мрачно. — Я вон на Земле и мясо ела, оттого что лично я от него отказалась бы, в макромасштабах ничего бы не изменилось. Если постоянно целенаправленно думать о страданиях людей и зверушек — конечно, рехнёшься. Я так и не делаю. Но если что-то происходит прямо передо мной, тогда уж никуда не денешься. На Земле легче было, если честно; а здесь даже глаза не закроешь. — Но а что мне делать-то было с этой тварью? — раздражённо спросил Страшила. — Должна ж она была хоть как-то ответить за свои фокусы! — Стоп, боец, я тебе никаких претензий вообще-то и не предъявляла! — возмутилась я. — Ничего умнее того, что сделал ты, я всё равно не могла придумать. И да, за такие фокусы реально должно бы быть отрицательное подкрепление: как говорится, не доходит через голову, постучим в печень. Этой тётке я бы, наверное, тоже леща отвесила, зла на неё не хватает; мои педагогические таланты здесь бессильны. Боец, я, бывает, и сама людей бью, если приходится; иногда они не понимают иначе. Ты просто взвешивай, когда это реально оправданно. Если сомневаешься, спрашивай у меня. И ещё… подожди, дай я скажу… прости меня за то, что я тогда ляпнула в сердцах. Я неправильно оценила твои намерения. Я думала, ты говоришь всерьёз, и не знала, как тебя остановить. Вот поставь себя на моё место! Я не то чтобы оправдываюсь… ну да, я оправдываюсь… но я не хотела делать тебе больно просто так! Страшила посмотрел на меня и коротко кивнул. — А что ж ты сразу мне не сказала прямо про эту свою особенность? — Ну во-первых, я в обычной жизни не вспоминаю о ней и не осознаю её отдельно, — проворчала я. — Ты вот замечаешь, как дышишь? Заметишь, только если дыхалку перекрыть: так и с этим. А во-вторых, если ты подумаешь, то поймёшь, что о подобном лучше помалкивать. Это не камушек конкретно в твой огород, но люди разные бывают. Такими, как я, можно манипулировать на раз-два. — Дина, — сказал Страшила очень серьёзно, — но ты ведь можешь это остановить? Ты же это имела в виду, когда сказала, что в любом случае нашла бы выход, чтобы, как ты выразилась, не «засветиться» перед трибуналом? — Я утвердительно звякнула. — Ну, может, ты так и сделаешь? Ведь тебе и самой тяжело от своего восприятия. — Ну, есть некоторая вероятность, что эта моя особенность прямо связана с тем, что я могу говорить и вообще всё воспринимаю, — призналась я. — В тот раз, когда я попыталась её отключить в принципе, я как раз и вырубилась, картинка сразу поплыла. Возможно, это было как-то связано. — Я понял тебя, — сказал мой боец, и лицо у него вдруг сделалось страшно усталым. — Я тебя понял. — Но это реально может быть только лирика, я и на трибунале об этом думала, — поспешно возразила я. — «После» — не значит «вследствие»; я могла потерять сознание и по другой причине. Мы можем провести эксперимент уже в спокойной обстановке… — Нет! — резко произнёс Страшила. — Нет, даже не вздумай! Во второй раз ты можешь и не ожить. — Да я и так-то не живу в прямом смысле слова. — Навсегда умолкнешь. — Лирика это всё, — упрямо проворчала я. — Но пробовать второй раз я бы и сама не хотела. Страшила пристально рассматривал собственные руки. — Я хороший мечник, Дина, — сказал он сумрачно. — Но я не знаю… действительно не знаю, как работать таким мечом, как ты. Как мы с тобой будем республику защищать с твоими-то особенностями? — А ты просто слушай меня, — распорядилась я. — Защищать страну вовсе не обязательно металлическим дрыном, это-то уровень обезьяны с дубиной, а мы можем больше. Мы распугаем вражеские армии инфразвуком, я лично перемудрю руководство враждебных стран, проведу бескровный переворот и устрою у вас тут коммунизм! А махать мною ты будешь только в лабиринте в дружеских спаррингах. Я ведь тебе уже говорила: давай подадимся в какой-нибудь департамент и прорвёмся ускоренными темпами до верха, а там всё поменяем! Или просто бросим орден и пойдём бродить по свету; это меня тоже устроит. — Тебе с такими амбициями и впрямь надо в мечи к магистру, — через силу сказал Страшила. — Дина, я не могу, не хочу, не готов участвовать в том, что ты от меня требуешь. Я не способен на это; я просто хотел всегда жить, как все, что бы это ни значило; мне достаточно быть обычным воином. Я… наверное, взял ношу не по себе, когда молился после экзамена о том, чтобы у тебя была живая душа; но клянусь, я не знал, что это значит. И я не могу… не могу никому тебя отдать. — Боец, ну не нагнетай, — мягко сказала я. — Чего ты так переживаешь? Честное слово, я бы вообще всё сделала сама, если б могла двигаться; но двигаться-то можешь только ты. Не надо меня никому отдавать, я готова действовать через тебя; но действовать в любом случае нужно. Ты ведь понимаешь, что у вас тут бардак и беспредел, здесь нельзя жить по инерции, здесь надо всё менять. Я вот не хочу тебя задеть, просто ведь и матушку твою сожгли как раз из-за того, что все здесь мыслят логикой «моя хата с краю». Мы не можем это отменить, но можем добиться того, чтобы больше ничьих матерей не сжигали. — Если она была такая же, как Ворониха, — чуть слышно ответил Страшила, — может, мне и не стоит держать сердца на законы республики. — Нет! — резко перебила я его. — Ворониха не на пустом месте такая сделалась, она всего лишь впитала в себя ваши обычные установки. Повторюсь, она абсолютный продукт среды, глупо винить за что-то лично её. Боец, ну это ж классика, Стэнфордский тюремный эксперимент прямо по учебнику, мы все по умолчанию принимаем правила игры мира, в котором рождаемся. И мы эволюционно стремимся подчиниться авторитету и не поднимать волну: тот, кто склонен к обратному, с высокой долей вероятности не передаст свои гены и активные установки потомству, понимаешь? Так и закрепляется в обществе проигрышная для всех стратегия. Эти-то установки тебя и тормозят. Но ты можешь их перебороть, боец; я знаю, я правда знаю, как это сложно, но ты можешь: постарайся, возьми себя в руки. Страшила поднялся, вложил меня в ножны и медленно побрёл по акведуку, в порядке исключения глядя под ноги. — Ну неужели ты всерьёз думаешь, что сумеешь всё поменять? — сумрачно сказал он наконец, не глядя на меня. — Ты и одну Ворониху не смогла бы заставить мыслить иначе. — А потому что точечно такие вещи и не решаются, здесь нужно решение для общего случая, — авторитетно объявила я. — Она сама говорит, что живёт как все; надо проводить изменения именно что массово, повсюду, чтобы подобное скотское поведение, как у неё, стало нонсенсом. Казни надо будет отменить первым делом, но секретным декретом, а то здесь все пойдут вразнос, ощутив безнаказанность. И надо менять матрицу мышления, как мы в Союзе в двадцатые годы меняли; учить людей мыслить самостоятельно. На самом деле, боец, — осторожно прибавила я, — было бы классно, если б я могла кооперироваться с руководством вашего ордена, потому что у вас есть централизованная структура, а ещё… ну, в общем, на ваше мышление не влияют родители, поэтому его удобнее перезаписать. Проматывая в памяти земной опыт, я прихожу к мысли, что там, где стремились кардинально перекроить людей, как раз изымали детей из родных семей. Вот это правда абсолютное беспримесное зло, стресс для детей и родителей, потом этот опыт лежит в истории тяжёлым грузом. Помнишь, я тебе рассказывала про понятие украденных поколений в Австралии? Детей аборигенов забирали у родителей, воспитывали в традициях, привычных белому человеку. Видела мерзкую фотографию, как монахиня с набожным видом ведёт стайку детей то ли по полю, то ли по берегу. Вот это, боец, законченный трэш. Ребёнок должен жить с родителями, за очень редкими исключениями, которые только подтверждают правило. Естественно, поставленных целей в Австралии не добились, принесли потом извинения местному населению. Я сама никогда не пошла бы на подобное; но раз у вас уже есть целый орден сирот, грех будет не использовать такое преимущество. Я подумала, что, возможно, зря так прямо делюсь своими соображениями и сомнениями со Страшилой. Но, блин, когда обсуждаешь тему с другим человеком и проговариваешь спорные моменты, то лучше видишь слабые места своего плана! Да и с кем мне ещё-то делиться? — Вот у вас в каждом селе есть воин-монах, объясни мне, чем он занимается? Зачем он там поставлен: сопли жевать и в потолок поплёвывать? А он мог бы проводить обучение, учить местных активной позиции, чтобы они сознавали, что только сами ответственны за свою жизнь, знали, в какие ловушки мышления рискуют попасться. Для начала, конечно, и воину нужно объяснить, что происходит; но это-то можно сделать централизованно. И надо организовывать для жителей досуг, чтобы были развлечения поинтереснее сожжений. — Развлечения, значит, для них организовывать, — горько отозвался Страшила. — А они будут оценивать, интереснее ли то, что для них организовали, чем публичная казнь? — Так а что в казнях интересного-то? — возмутилась я. — Что прикольного в чужих страданиях, объясни мне? Нервы пощекотать, что ли? Для этого можно парк ужасов построить, с хоррор-квестами! Вам надо полноценную индустрию развлечений создать, скажу я тебе. А ещё присвоить каждому социальный рейтинг, и тем, кто вообще не понимает своего добра, устраивать индивидуальные хорроры с инфразвуком. — Вот это уже ближе, — хмуро одобрил Страшила. — Твой-то инфразвук, пожалуй, любого вразумит. — Это не для постоянного воздействия, а чисто толчок, чтобы сдвинуть мозги с мёртвой точки. Антон Макаренко вон тоже пару раз по шее дал особо наглым, иногда без такого не обойтись; просто это должна быть крайняя мера. И нечего смеяться: он таких волчат перевоспитывал! а когда у них мозги на место встали, они и сами стали править по себе установки других людей. Я ведь тебе пересказывала его «Педагогическую поэму»; если взять тот же Куряж, это же трэш, абсолютно оскотинившиеся, опустившиеся, безразличные люди; но на то Антон Макаренко и великий педагог, что горьковцы, которых он уже привёл в божеский вид, их перековали по своему образу и подобию. — Ну и что он за это получил от наробраза? — хмыкнул Страшила. — А всегда достойные люди получают по шапке от посредственностей и бесталанных завистников, — признала я. — Знаю, сокол мой, на что ты намекаешь; но я-то в курсе исторического опыта, помню, где возникают перегибы, и могу предотвратить подобное. Если б Макаренко можно было размножить на принтере, а заодно прогнать поганой метлой тех умников-теоретиков из наробраза, которые и с детьми-то никогда не работали, то мы бы уже Марс заселили. — И куда бы ты их дела, этих умников? — ехидно спросил мой боец. — Беломорканал копать? — Ну если бы они захотели копать каналы, я бы им предоставила экскаватор, — сказала я мрачно. — И все условия труда, что были бы в моих силах. Но по умолчанию я бы предложила им поработать по специальности; выдвинул теорию — так докажи её правильность на деле. В Куряж воспитателем — и пусть добиваются реальных результатов. Или меняют профессию. И вообще-то, сокол мой, — прибавила я яростно, — ты меня ставишь на место этих самых теоретиков-словоблудов! А я хочу действия, слышишь? Я требую, чтобы ты дал мне возможность действовать! Боец, блин!!! Время уходит, дело с мёртвой точки не двигается, а ты ни мычишь ни телишься! Как у тебя шерсть на ушах ещё не выросла? Давай уже решайся, мать твою ведьму!! — Зачем тебе это? — с отчаянием спросил Страшила. — Зачем, Дина, ты не понимаешь, кому переходишь дорогу, для тебя это всё игрушки! Ты не знаешь, как ревниво наша богема держится за власть! Наш магистр-то по грани ходит, ни на кого не пишут столько доносов и жалоб, как на него! Если до тебя обычные слова не доходят, так представь, что с тобой будет, если меня решат пытать у тебя на глазах по-настоящему! — Это не повод, — авторитетно возразила я, — страх перед тем, что теоретически может случиться, — не повод не делать вообще ничего. Наши с тобой личные риски несоизмеримы с пользой, которую я могу принести этому миру. И я могу тебя защитить, хотя бы тем же инфразвуком. Да и ультразвуком; ты и так хорошо сражаешься, а я могу при желании перерезать любой клинок. — И даже другой поющий? — Да я не знаю, по какому принципу меч, попадая сюда, становится поющим или нет! — разозлилась я. — Но если он будет способен разговаривать и воспринимать информацию, то с ним в первую очередь нужно будет поговорить! И если этот меч будет разумен, то вполне вероятно, что у нас с ним окажутся общие цели, и мы, дискутируя, сможем избежать кучи ошибок! А если этот меч будет, как Ворониха, то я отказываюсь верить, что он способен додуматься, что ему доступны те умения, которые и я-то не сразу открыла! — Ты как будто живёшь в своей собственной сказке, — глухо сказал Страшила. — И не способна поверить, что можешь проиграть. Ворониха-то сразу гордыню твою заметила, родная моя; а ты её и не замечаешь. — Каждый сам автор собственной сказки, — подтвердила я. — И кузнец собственного счастья. А я хочу заодно отковать счастье и написать хорошее продолжение для вашей сказки, и я могу это сделать, потому что это мой мир, моя игрушка, я тут — говорящий меч! Вы все мне тычете моей гордыней, да и чёрт бы с ней; а вы все инертные фаталисты, и хуже от этого только вам. Вы бы хотели остаться в вашем уютном болотце на веки вечные, и наплевать, что вокруг людей сжигают. Да и вообще! Тебе ли меня в гордыне уличать, сокол мой? Ты вон жителей республики-то вашей откровенно презираешь и за равных-то их и не думаешь считать. Полагаешь, если тебе повезло стать воином и меня заполучить, так ты чем-то лучше них сделался? Нет! Они случайно расположились по статусу ниже тебя, это не твоя личная заслуга; и ведь ты при этом хочешь сохранить статус-кво! А я не собираюсь лицемерить: да, у меня больше умений, это объективная правда, но мои таланты — это общественное достояние, и я хочу не утаивать их, а использовать на благо вашего Покрова. И моя гордыня не мешает мне сознавать, что я так же подвержена когнитивным искажениям, так же могу ошибаться: я за собой слежу и приветствую конструктивную критику. И я не собираюсь самодурствовать, сажать кукурузу в тундре и прочее; я в принципе все усилия приложу, чтобы не навредить вам и сохранить вашу уникальность и самобытность. — Ты этот мир просто сожжёшь, — сказал Страшила с глубокой убеждённостью. — Я повторю: для тебя всё игрушки, ты не сознаёшь, за что берёшься. Надеешься, что здешний подлый народ оценит то, что ты для него хочешь сделать; а они молиться будут о том, чтобы всё вернулось к привычному состоянию. И когда ты проиграешь — а я заверяю тебя, что богема победит, ты не сможешь противостоять богу — для народа всё станет ещё хуже, чем сейчас, Дина. И проклянут за это меня, потому что это я призвал тебя сюда и не смог остановить. — Боец, вот тебе точно семнадцать лет, а? — засмеялась я. — Ты прямо Вечный воитель, на которого давит груз прежних воплощений! Я знаю, как важно направить общественное мнение в нужное русло, ты Америку мне не открыл. Направим! Всё, дружок, смирись, ты меня уже призвал, поздно пить боржоми. Никто нам с тобой Танелорна не предложит; мы сами обязаны его выстроить. — Ты послушай себя со стороны. Послушай, какими категориями ты мыслишь… какими… — …литературными штампами, — подсказала я. — Да! Потому что это моя сказка, и я отказываюсь поверить, что в ней что-то пойдёт не так. Боец, я говорящий меч, такого не бывает! но вот она я. В сказках добро побеждает, так что нам главное — не встать на сторону зла. А добро, с чьего молчаливого согласия творится зло, ничем от зла не отличается, усёк? Страшила хмуро промолчал. Я прекрасно видела изъяны в своей логике, но предпочитала сознательно их игнорировать. Потому что если и я усомнюсь в собственной правоте и непременной победе, это будет значить заведомый проигрыш. — А если кто-то не захочет перевоспитываться по твоей методике? — мрачно спросил наконец Страшила. —  Вот хоть та же Ворониха. — Значит, будет жить, чувствуя себя живым анахронизмом и мучаясь от своей очевидной ущербности по сравнению с нормальными людьми. Надоест — живо перевоспитается. Страшила вдруг прыснул и залился смехом, так что у него слёзы выступили на глазах. — Дина, — проговорил он сквозь хохот, — да ты бы и змея в рай поместила… чтоб он там перевоспитался… хахаха… — Абсолютно ущербная аналогия, — отрезала я. — По используемой тобой парадигме люди в раю разумом не обладают и, следовательно, перевоспитать хоть кого-то не могут. Не тычь мне этими сказками; схема, которую я хочу воплотить, реальная и рабочая. Опробована у нас в Советском Союзе. — Интересно, сколько времени тебе потребуется, прежде чем убедишься, что здесь эта схема не сработает, — сумрачно сказал Страшила. — Ой, всё сработает, не ной… — я вдруг развеселилась и не смогла сдержать дикого хохота: — Мы с тобой, боец, будем как бог и дьявол!! Я ставлю на то, что жители Покрова придут-таки в божеский вид, а ты — на то, что они неисправимы! Блин, мне уже нравится эта игра! Здесь дьявол с богом борется, а поле битвы — сердца людей!! — Дина, ну как ты можешь так богохульствовать?.. — прошептал Страшила, прижав руку ко лбу. — Если уж ты задумываешь какое-то великое начинание, тебе молиться нужно со смирением, чтобы всё получилось! — А зачем? — задала я резонный вопрос. — Молятся пусть те, кому нужно дополнительно обрести уверенность в своих силах. И кто в правоте своей сомневается. Богемщики ваши пусть боженьке своему молятся, чтобы он их от меня защитил, хаха. Только не помогают такие молитвы, боец, я тебя уверяю. — Ты поймёшь, как страшно заблуждаешься, — сказал Страшила шёпотом. — Но тогда будет уже поздно. — Ой всё, не нагнетай. Я уже поняла: ты ставишь на то, что я не справлюсь. Ну как, на что поспорим с тобой, товарищ дьявол, что жители Покрова станут-таки приличными людьми? Надо только придумать метод измерения их прогресса, чтобы избежать разночтений. Давай им и правда социальный рейтинг будем присваивать? Будем смотреть и на динамику в общем, и на исходную точку, с которой начинался отсчёт. Я даже придумаю отдельную формулу, этакий KPI. А вот смешно будет, боец, если где-то реальный Всевышний с дьяволом и впрямь вот так играют, а? У них там, может быть, и фьючерсы в ходу: ставки на то, как изменится рейтинг конкретной души за время жизни! Например, вот этот квакер хорошо трудится, ближних своих уважает; и прогнозная цена фьючерса по нему будет выше, потому что в неё заложены данные итогового отчёта, который ожидается сильным. А? Религиозное контанго! А опубликуется-то отчёт только к моменту исполнения фьючерса, надо полагать, это смерть или там Страшный суд. Страшила вдруг остановился как вкопанный. — Дух святой, смилуйся над ней! — воскликнул он с отчаянием. — Она просто ребёнок и не ведает, что говорит! Она хочет добра так, как понимает его, не гневайся на неё! Лучше покарай меня, чем её, это я виноват, что не могу объяснить ей, над чем нельзя шутить! — Боец, ну всё, хватит, — пробурчала я. — Ладно, я больше не буду, раз это тебя так задевает. Вот опять я прыгаю по тем же граблям. Зачем надо было провоцировать монаха, в картине мира которого железно зашито злое и мстительное сверхъестественное, зачем выкладывать ему всё, что мне приходит на ум? Ведь я же знаю, что людям неуютны мои шуточки; даже если они ни во что, в общем-то, не верят, всё равно боязливо оглядываются, слушая меня: как бы чего не вышло… Господи, да есть ли в этом свете хоть кто-то, с кем я могла бы общаться полностью откровенно, отпуская остроты на религиозную тему, не оглядываясь на то, как воспримут мои слова? Вот поэтому-то, видимо, люди и молятся воображаемым сущностям: Всевышний выслушает и ни слова не скажет, что логично, потому что его нет. Как там у Макаревича: «Вы не поняли, Лорд, я отнюдь не прошусь к вам в чертог, мне вот только казалось — нам есть, что поведать друг другу»… Какой же дурдом. Мы почти дошли до монастырского поселения; Страшила подошёл к краю акведука и задумчиво уставился на заснеженное поле. — Дина, ты ведь слышала проклятие Воронихи? — тихо спросил он. — Ты же знаешь, что меч воина-монаха положено ломать на его глазах ещё до сожжения, сразу после зачитывания приговора. А она сказала, что ты будешь всё видеть. Понимаешь, что это может значить? — То, что в проклятии нарушена стандартная процедура, а значит, оно тем более не сбудется, — ответила я хладнокровно и рассмеялась. — Боец, ещё я в проклятия не верила! Они сбываются, только если ты сам убеждён, что они работают. Зацикливаешься на том, что тебе предсказали, и сам фактически воплощаешь это в жизнь, трудишься над исполнением. Я вижу, что ты, к сожалению, достаточно внушаемый. А я вот — нет. — Это значит, — тихо сказал Страшила, словно бы пропустил всё сказанное мимо ушей, — что либо ты меня предашь, понимая, что со мной не воплотишь того, к чему стремишься… а я не отдам тебя по доброй воле, Дина: ни один воин-монах никогда не отдаст свой меч… Либо я всё же поддамся на твои уговоры, нас схватят, у тебя отнимут голос и переломят уже потом, когда ты всё увидишь. Чтобы больнее было тебе. Видно, много ты тут натворишь, раз для тебя даже изменят процедуру. — Это значит всего лишь то, — возразила я металлическим голосом, — что поскольку Воронихе официально нельзя выходить из дома, она никогда не видела сожжения лично и не так хорошо представляет точный порядок. А ты, золотой мой, множишь сущности. Уже выстроил возможные вероятностные линии, посмотрите-ка на него! Я тебе говорю: пустые слова остаются пустыми словами, пока ты сам не вливаешь в них жизнь! Зачем ты это делаешь-то, объясни? «Сволочь, — подумала я, глядя на Страшилу, — он так убеждает, что сейчас и я-то заражусь его безысходностью и поверю в то, что это чёртово проклятие сбудется… Мы слишком активно его обсуждаем, от него уже не получится просто отделаться…» Ну тогда, как говорил дедушка Ленин, мы пойдём другим путём. — Хорошо, боец, — сказала я зло, — будем исходить из того, что проклятия всё-таки сбываются. Итак, мы уже знаем нашу судьбу: она нас найдёт вне зависимости от того, что мы предпримем. Так что же, мы будем сидеть сложа руки или всё-таки что-то сделаем?! Если мы считаем, что это чёртово проклятие нас всё равно настигнет, не кажется ли тебе, что логично будет пострадать за что-то стоящее, а не просто умереть, ничего не изменив и даже не попытавшись изменить?! Я кричала уже почти в полный голос, чувствуя, что окончательно взбесилась. Страшила мрачно взглянул на меня и ничего не ответил. Мы спустились с акведука. — Ну ладно! — неожиданно сдался Страшила. — Ладно, уговорила! Ты же мне всё равно жизни не дашь. — Так что ты решил-то? В департамент и менять систему изнутри — или бродить по Покрову и беседовать с людьми? — А придём сейчас, загадаю и посмотрю, что выпадет, — проворчал мой боец. — Бумажки из шапки тянуть будешь, что ли? — ошалела я. — Ну неужели у тебя самого ни к чему конкретному душа не лежит?! Страшила мрачно покачал головой. Я невольно подумала, что Цифра на его месте метался бы, куда приложить мои умения, куда бежать, как по максимуму их использовать. А этому ничего не надо. Может, потому Цифра и погиб на четвёртом кольце. — Ладно… аппетит приходит во время еды. Авось втянешься. — Я не верю, что ты преуспеешь, — хмуро сказал Страшила. — Ты очень наивная и не сознаёшь, как жестоки законы этого мира. Впрочем, мы оба с тобой хороши. Я вот знал, что от ведьм ничего нельзя брать, а взял. Поверил, что Ворониха и впрямь хочет мне помочь. — А старая Дина-то сразу велела тебе выкинуть её отраву. Вроде хвалишь мою интуицию, а не делаешь, что я говорю. — Потому что ты требуешь невозможного, — проворчал Страшила. Ах ты мой Люк Скайуокер… Ну как у вас мозги так работают, парни, а? Один почти приподнял корабль, чуть-чуть не дотянул — сел и голову повесил: «Ты требуешь невозможного». Другой отхватил уникальный артефакт, можно сказать, священную реликвию — и продолжает ныть, что ничего не получится: проиграем, не справимся, умрём — не стоит и пытаться что-то предпринять… Прав был Йода: не пробуй — делай! Или не делай, но такой вариант я не рассматриваю. — Интересно, как ты ухитрился выздороветь, — сказала я задумчиво. — Может, в лекарстве Воронихи всё-таки были действующие компоненты, просто она дополнительно добавила к ним яд? — Можем вернуться и спросить у неё, — съязвил Страшила. — Всё, помалкивай в коридорах, к виску я тебя прижимать не буду, у тебя клинок ледяной. Снова нерв застужу, чего доброго. Какой умница. Разок схлопочешь парез — сразу о здоровье заботиться начинаешь, по себе знаю. Чёрт. Мы напрочь забыли спросить у Воронихи про Украину. Правда, что ли, вернуться?.. Ну уж нет. Спрашивать — значит согласиться с тем, что её слова — не просто сотрясание воздуха. А я в это не поверю никогда. Мир вдруг резко вздрогнул, и я не сразу поняла, что коридор перевернулся, потому что мой боец меня выронил. Основной удар приняли на себя ножны, но я ударилась об пол гардой и внутренне сжалась, боясь зазвенеть; потом вспомнила, что мечи звенят, когда падают, и с небольшим опозданием всё же звякнула. Вышло не совсем естественно — этакий меч-слоупок; к счастью, этого никто не заметил. Страшила стремительно наклонился, не глядя, сгрёб меня и стремглав кинулся вперёд. Я всё ещё не понимала, в чём дело, а увидев и поняв, замерла от ужаса. У нашей двери лежал Августинчик. Мой боец подбежал к нему, быстро подхватил на руки и куда-то потащил, положив меня плашмя ему на грудь. Я чуть было не зазвенела, что ребёнку будет тяжело, но вовремя сообразила, что вообще-то во вселенной действует такая штука как распределение веса, а бросить меня в коридоре Страшила не решился бы в любом случае. И он правильно сделал, что не стал тратить драгоценные секунды даже на то, чтобы оставить меня в комнате. А вот то, что это всё до меня дошло не сразу, как раз и скверно. Я слышала, как бьётся сердце Августинчика; лица его я не могла видеть, но за несколько мгновений ранее успела заметить, что вокруг глаз у него были жуткие синяки, как будто ему надели широкие очки. Я не знала, что это означало, но оно явно не сулило ничего хорошего. «Может, ещё выживет, — подумала я безнадёжно. — Хотя когда вот так висок… Правда, Страшила говорил, что здесь больница хорошая, с того света вытаскивают…» Больница, по-моему, и вправду была неплохая. Вопреки моим опасениям, на входе не полагалось никаких процедур дактилоскопирования и прочей бюрократии: просто двое парней без курток, эмблем и каких-либо опознавательных знаков на одежде подхватили Августинчика и унесли. Страшила опустился на скамейку и медленно потёр висок. И на этот раз меня внутренне передёрнуло от его привычного жеста. — Виноват, — вдруг тихо выговорил он, явно вспомнив, как выронил меня, — ты не ушиблась? Как мне ни было плохо, я еле поборола желание подтвердить, что да, ушиблась, и теперь в моём железном теле ноют все атомы. — Быстро поднятое упавшим не считается, — прошептала я Страшиле. — Я же предмет, успокойся… всё понимаю. Через некоторое время к нам быстрым шагом подошёл невысокий воин-монах с книгой в руках. Один глаз у него был перетянут широкой замшевой лентой. Мне было так тошно, что я даже не сумела создать никаких ассоциаций. Только задалась вопросом, почему Чупакабра не носит такую же. Выглядело бы красивее… — Номер какой у мальца? — обратился одноглазый к Страшиле. — 50373. Зовут Августин. — А лет сколько? — Тринадцать. Одноглазый записал, и я подумала, что, наверное, поторопилась хвалить местных эскулапов: всё это, кроме разве что имени, можно было узнать при одном взгляде на предплечье Августинчика. — В лабиринте зашибли, что ли? Случайно, намеренно? — Я его нашёл напротив своей двери в коридоре. Когда возвращался к себе с прогулки. Комната 60412. — Сам не пытался оказать помощь? — осведомился одноглазый, и Страшила с усталым непониманием поднял брови. — Ладно… Височек ему, да? Так… Одноглазый сухо поджал губы. Да мы и без него знали, что ничего хорошего это не означает. — Но он жив останется? — резко спросил Страшила. — Кто ж знает, раз ушиб мозга, — хмуро отозвался одноглазый. — «Маску» видел? Он провёл пальцем вокруг глаз, как будто чертя знак бесконечности, и я поняла, что он говорит о характерных синяках, похожих на очки. — Видел, — тихо сказал Страшила и обхватил голову руками. — Он говорить не может… имейте в виду. Он сам не сумеет ни о чём попросить… если придёт в себя. Одноглазый не сразу понял, а потом явно удивился. — А ты брат его, что ли? — уточнил он с сочувствием. — Куратор будущий, — чуть слышно ответил Страшила. — Он бы… Я бы добился для него сдачи экзамена, несмотря ни на что. Этот мужик с книгой нахмурился ещё сильнее. — Ты пока иди к себе, — сказал он. — Отдохни, переоденься, поешь. Меч, опять же, в комнате оставь, ты ведь не неофит, чтобы всюду таскать его с собой. — Я механически отметила про себя слово «неофит», впервые услышанное на Покрове. — Можешь в часовню зайти, помолиться духу святому, здесь больше его юрисдикция. Вечером заглянешь, расскажем, что и как с твоим подопечным, — добавил одноглазый успокаивающе, пресекая возражения Страшилы. — Всё, иди, не мешай работать. И он буквально вытолкал нас за дверь. — Боец, а давай их убьём, а? — прошипела я севшим голосом. — Я почти уверена, что это те красавчики-недобитки. Страшила, по-моему, не услышал меня. Мы кое-как добрели до нашей комнаты. «Сколько он тут, интересно, пробыл? — подумала я, глядя на пространство у нашей двери, где ничего не напоминало о том, что только что тут лежал Августинчик. — Десять минут? Двадцать? И никто не остановился помочь ему. Диффузия ответственности, классика… И всё-таки: кто его ударил-то?..» Нет, об этом я даже думать не буду. «Но если Августинчик умрёт, — мрачно заметила себе я, — то я никогда не смогу быть уверена, что это — не для того, чтобы мой боец оставил в покое правозащитную деятельность. Чтобы не лез не в своё дело. Может, нас не просто так прогнали из больницы?..» Страшила вышел из душевой, и я на миг задумалась. Не решит ли он обвинить себя, если я скажу? А если промолчу, не отниму ли я тем самым у Августинчика последний шанс? Хотя если он уже мёртв, то этот шанс ему не пригодится, а я всего лишь причиню моему бойцу боль, и к тому же чёрт его знает, что он тогда сделает… Но долго взвешивать варианты я не стала. — Послушай меня, боец, и воспринимай мои слова буквально. Только не волнуйся. Ты можешь пойти в вашу больничку, прорваться к Августинчику и лично контролировать, что именно с ним происходит? Назовись его официальным куратором, крёстным, единоутробным братом, наплети чего хочешь, но не оставляй его одного. Помнишь Михаила Фрунзе? Ты только не нервничай… Страшила побледнел до восковой желтизны, глянул на меня и бросился вон из комнаты. Причём даже дверь запер не сразу: я услышала, как он вернулся бегом и лишь потом с лязгом провернулся ключ. Иногда я крепко жалела о том, что вообще обладаю голосом. Тогда по меньшей мере не стояла бы дилемма — говорить, не говорить… Может, я зря возвожу на людей обвинения. Может, это просто те самые ненормальные монахи. К Страшиле с его комплекцией сунуться побоялись, а ребёнку отомстили за прищемленные пальцы… А если это то, о чём я думаю, то боец мой там не поможет и ничего не сделает. А он ещё и ушёл безоружным! И отчего тот одноглазый рекомендовал ему не брать с собой меч? Что, если это та самая комбинация, которой я опасалась? Почему я не убедила Страшилу покинуть монастырь накануне вместе с Августинчиком? Я бы полжизни отдала, чтобы иметь возможность хоть что-то сделать, а не лежать в держателе беспомощным куском металла, сходя с ума от тревоги. Я пыталась себя успокоить — и снова накручивала. Перед моим мысленным взором плясала троица хулиганов, привязавшихся к Августинчику; усмехался, завязывая шнурок, фараончик с заклёпками-петушками на потрескавшемся коричневом ремне; неодобрительно хмурился бритоголовый, убеждавший нас сбежать из монастыря. И куда-то поверх наших голов смотрел глазами Дага Хаммаршёльда усталый Катаракта. А ведь я точно знала, что мой обожаемый магистр без колебаний делает то, что должен и что считает разумным в конкретной ситуации… и, стало быть, вполне мог приказать убить Августинчика, от которого его драгоценному ордену всё равно не будет особой пользы. А так получился воспитательный момент для Страшилы… Бежать, бежать нам надо было… ещё вчера… решаться, а не разводить антимонии. И настоять на этом должна была я, потому что инициатива была моя, а последствия её напрямую грозили не мне, а Страшиле, который в большинстве случаев не разделял моих убеждений и рекомендовал мне сидеть тихо и ровно. Или вот… Августинчику. Я рвалась всеми силами, пытаясь освободиться от ненавистной неподвижной железной болванки, служившей мне телом. Я не знала точно, что буду делать, если действительно вырвусь, но меня мутило от осознания, что у меня отняли право и саму физическую возможность действовать, не подвергая никого опасности из-за моих взглядов. Тишина беззвучно звенела, мир плыл вокруг, как будто меня решили покатать на карусели. Само моё несуществующее тело словно бы залили в невидимую «липкую пену», которую американские морпехи использовали в Сомали, и мне казалось, что я никогда, никогда не смогу вырваться… «Это нечестно, — подумала я, вконец вымотавшись, — теперь вы отняли у меня даже привилегию меча быть всюду со своим носителем… Почему Страшила сейчас один? это не по правилам!» — Если с моим бойцом что-нибудь случится, — произнесла я, уже плохо соображая, — вашему богу тоже конец. И я все усилия приложу, чтобы уничтожить и сам ваш драгоценный Покров. В порошок хитиновый сотру. Я тебя предупредила, дух святой. На кой чёрт ты вообще нужен, если не можешь защитить даже ребёнка? Правильно тебя ещё Левий Матвей проклинал: бог разбойников, их покровитель и душа… Страшила вернулся только вечером. Я, в принципе, сразу поняла всё по его лицу. — Когда? — Не знаю, — ответил он вяло. — Там не было часов. Недавно. — К тебе по дороге никто не подходил? Страшила покачал головой. — В себя он так и не пришёл, — добавил он равнодушно. — Не плакала ты? — Нет, — жалобно звякнула я. Страшила молча кивнул и опустился на пол, прислонившись спиной к матрацу и неловко откинув голову назад. Он смотрел в потолок, и глаза у него были как слюда. Я не знала, что сказать, чтобы ему стало легче. — Крепись, боец, — мрачно посоветовала я наконец. — В конце концов, все умирают, рано или поздно… сам же говорил. Я терпеть не могу, когда лезут с непрошеными советами, и ты, думаю, тоже, но это просто надо пережить. Знаешь, у вас такой весёлый мир, что надо радоваться тому, что человек хотя бы умер без особенных страданий. Когда бабушка сказала мне это, после того как погиб мой братик, я чуть не ударила её по лицу. — Это да, — вяло согласился Страшила, даже не шевельнувшись. — Ты же сам говорил, что неправильно придавать жизни какую-то особенную ценность, — напомнила я осторожно. — Любой ведь рано или поздно всё равно умирает, и когда — в семнадцать лет или в тридцать — не имеет никакого значения. Я, честно говоря, ждала, что в ответ на мою провокацию Страшила сорвётся, но он просто вяло перевёл взгляд на окно. — Я всё думаю, кто это сделал, — сказал он вдруг равнодушно. — Может, тот вчерашний хмырь… он же крикнул мне вслед, что я пожалею. И что всё обо мне знает… а личное дело моё лежало у него на столе. Может, из-за того что я не смог стерпеть несколько пустых слов, у моей двери оставили умирать ребёнка, который очевидно был мне дорог? Может, если бы я не стал писать прошение по поводу экзамена, Августина не так легко связали бы со мной и он сейчас был бы жив? — Боец… — я даже не нашла слов. — Прекрати это самоедство. Да если бы ты не стал писать прошение, он сам через три года вскрыл бы вены. Или, что хлеще, его бы по умолчанию сожгли! К тому же, может, это и не тот хмырь, а те монахи, которые задирали Августинчика… — И это может быть, — тихо подтвердил Страшила и закрыл глаза. — А в больничке меня убеждали, что он, наверное, пробовал силы со сверстниками, и его случайно ударили, как это бывает… он же был совсем неопытный. И принесли к моей двери, зная, что я с ним занимаюсь. А может, этому как раз и позавидовали… и ударили намеренно. Может, мне надо было просто настоять на том, чтобы его обучали, как всех. Или вообще… плюнуть пока на фехтование и заниматься с ним книгой. А может, — Страшила сцепил пальцы в замок, не открывая глаз; я видела, что он говорит через силу, — может, это Щука так забрал своё обещание помочь ему сдать экзамен… после моего выступления. Он вообще-то всегда был против сожжений немых, слабоумных… не преступников. При нём у нас ни разу подобного не случалось. И в последние два года такие вот дети просто пропадают… ещё до четырнадцатилетия. Я слышал предположения, что их потихоньку убивают… потому что если такой ребёнок успевает выбрать куратора, то может произойти, как с другом Цифры… а это, как ты говоришь… трата ресурса. — Ты поэтому задумался, стоит ли прямо упоминать Августинчика, когда защищал перед Щукой наши инклюзивные идеи? — ужаснулась я; Страшила нехотя кивнул. — Ну в последнем-то варианте ребёнка не оставили бы лежать у нашей комнаты, а скорее уж инсценировали бы самоубийство! Ведь суть и цель изложенного тобой метода — в том, чтобы избежать психологической травмы у потенциального куратора… а у нас-то с тобой ещё какая травма! — Потому я решил, что стоит назвать его имя, — сказал Страшила сквозь зубы. — Чтобы чётко обозначить, что намерен его защищать; чтобы, хоть я и не куратор ему официально, он уже не смог «просто пропасть» в одно прекрасное утро. Я только не учёл, что для магистра и моя жизнь не ценнее пыли под ногами. Это для тебя была бы трата ресурса, потому что у нас с тобой больше нет ничего. Я несколько часов до этого барахталась в сомнениях, подозревая в том числе и Щуку, но только после слов Страшилы смогла наконец оценить ситуацию со стороны. — Боец, поверь моему опыту, — произнесла я медленно, — когда подчинённых считают пылью под ногами, так себя с ними не ведут. Я столько видела самовлюблённых упырей вроде вашего пятого заместителя… Я не считаю, что Щука способен на то, что ты описал. Тем более что ты и не знаешь ничего наверняка, слухи пересказываешь. Про судьбу ваших библиотекарш ты мне тоже ужасы баял. Я даже думаю, что в стиле Щуки было бы скорее тайно отселять этих детей в четырнадцать лет в отдельное место и спокойно развивать их навыки, наплевав на то, как и что принято официально. — Это было бы в твоём стиле, — коротко сказал Страшила. — Ты просто ищешь ему оправдания со всей своей изобретательностью. — В моём стиле, — возразила я задрожавшим голосом, — было бы вымести с верхушки вашего общества всю шваль поганой метлой и кардинально изменить всё устройство социума, чтобы те же немые спокойно ходили по улицам, ничего не боясь!.. Но так случилось, что здесь я могу разве что говорить, а действовать можешь только ты; знаешь такую поговорку: «бодливой корове бог рогов не даёт»? Сколько я тебя умоляла хоть пойти в департамент, хоть вообще уйти из ордена… — Ответь, — перебил меня Страшила, не открывая глаз, — ты вчера просила меня уйти вместе с Августином. Сказала, что на следующий день будет поздно. Ты это чувствовала? — Да если б я знала, что чувствую именно это, я бы тебя убедила уйти!! Страшила молча стиснул зубы и прижал к груди сжатые кулаки. — Боец, не грызи себя, сейчас уже ничего не изменить, — взмолилась я. — Нельзя было предположить, что случится именно такое. Это не повод делать с собой что-то необратимое. Соколичек мой, не надо, пожалуйста! На этом месте у меня в голосе пробились непритворные слёзы, и я поспешно замолчала. — Да ты же сама только что говорила, что рано или поздно все умирают, — невесело пошутил Страшила, но привстал и взял меня на руки. — Не бойся, Дина, мне этот путь закрыт… как бы я тебя оставил? — Этот путь в принципе закрыт! Если бы все люди после смерти друга решали, что жить незачем, то род человеческий вымер бы ещё во времена Гильгамеша! Страшила безучастно пожал надплечьями, глядя в стену равнодушными, какими-то потускневшими глазами. Он не знал, кто такой Гильгамеш. — Пойдём побеседуем с теми уродами, — предложила я мрачно. — Если они признаются, вызовем их и убьём без всякой жалости. А пятого заместителя убьём завтра. — Обязательно, — тихо пообещал Страшила. — Но позже. Это надо на холодную голову. Я сейчас не смогу в должной мере сосредоточиться. А мне нужно их убить, а не просто самому погибнуть. — Верно мыслишь. А скажи… только не нервничай… нам не притащат, как после смерти Цифры, этот ваш питательный мясной отвар? А то, может, снова прошение написать? — Он в больничке умер, так что его в зал идентификации, где эта шваль ошивается, не носили, — тихо сказал Страшила. — Поэтому нет, не притащат. А если вдруг притащат, я их просто всех убью, и наплевать мне, что потом будет. Он подошёл к шкафу, порылся в нём и вытащил непочатую бутылку вина. Я молча наблюдала, как мой боец вгоняет кинжал милосердия в пробку и осторожно вытаскивает её. Мне было тошно смотреть, как он наливает эту местную дрянь в стакан и деликатно, как обычно, пьёт. Будь я на его месте, вырвала бы пробку рывком, а то и попробовала выбить, ударив донышком об стену, и вылакала бы всё «из горла», как алкоголик со стажем. Впрочем, я сомневалась, что от выпивки в таких случаях становится лучше. — Теперь ты, по идее, должен захотеть спать, — подсказала я осторожно. — А когда ты проснёшься, тебе будет уже легче. — Сомневаюсь, — чуть слышно отозвался Страшила. — Дина, пойдёшь со мной? — Хоть на край света, — заверила я. Мы вышли из монастыря. Темнело; ёлки только начинали загораться. Страшила куда-то зашагал, неровно вбивая подошвы в брусчатку. «Может, мы всё же уходим из монастыря? — подумала я, боясь позволить себе такую надежду. — Может, смерть Августинчика показала ему, в каком страшном месте он живёт?» Но мы, как оказалось, направились всего лишь к какому-то домику с малиново-золотистыми витражами. С виду он казался стандартным, как и все здешние типовые строения, но впечатление это было обманчивым. Войдя внутрь, мы оказались в необычно просторном помещении со вторым светом; я впервые видела тут что-то подобное. Полноценный второй этаж здесь занимал только половину здания, и туда вела роскошная изгибающаяся лестница. Я видела за резными перилами и другие деревянные столы; лично я бы там устроила вип-зону с кожаными диванами. Больше всего, однако, меня поразило, что я вообще не находила здесь взглядом чёрно-серого камня, ставшего для меня привычным фоном; стены были обмазаны чем-то вроде светлой глины, и на стыках стен прямо в неё были вмазаны грубо обтёсанные брёвна, так что если бы я точно не знала, как выглядит домик снаружи, решила бы, что он из бруса. Перекрытия второго этажа поддерживали бревенчатые колонны, и в целом в отделке хватало дерева, потемневшего от времени или от стараний дизайнера. Всё это громадное роскошное помещение было абсолютно пусто, за исключением немного косящего глазами человека неопределённого возраста, который предупредительно приблизился к нам. — Выпить? — осведомился он, и я с сожалением поняла, что Страшила просто решил как следует напиться. Но почему тут так пусто-то? Может, дерут втридорога, поэтому сюда никто и не ходит? Впрочем, это даже хорошо, что рядом нет лишних глаз… Если уж на то пошло, стоило бы пить вместе с каким-нибудь алкоголеустойчивым другом, чтобы он позаботился о сохранности наших вещей и приволок моего бойца обратно, если он не сможет стоять. А так я даже не знала, когда на Страшилу подействует то, что он уже выхлестал в комнате, и что произойдёт, когда ему непреодолимо захочется спать в общественном заведении. Косоглазый, которого я, недолго думая, окрестила барменом, приветливо улыбнулся в ответ на кивок Страшилы: — С мёдом, с можжевельником, с листьями мирта и полыни? «Белое, красное? — подхватила я про себя голосом Басилашвили. — Вино какой страны предпочитаете в это время дня?» — Любого, — Страшила равнодушно пожал надплечьями. — Всё равно. Какого побольше. — Много пить собираемся? — сочувственно кивнул бармен. Я поняла слова Страшилы в том смысле, что он просил не тратить на него редкое дорогое вино, а дать то, какого много и которого поэтому не жалко — в силу обратной пропорциональности между количеством и ценностью ресурса. Может, он и имел это в виду с самого начала, но, не споря, кивнул на слова бармена. Выходило, что мы будем пить много вульгарной дешёвой дряни. Страшила смотрел на столешницу, опустив глаза; по-моему, он её не видел. Я давно бы уже начала уговаривать моего бойца уйти, пока не поздно, но косоглазый находился рядом, а мне никак не удавалось определить его возраст, так что я не рисковала начать говорить даже на высокой частоте. Я надеялась вмешаться, когда бармен уйдёт за спиртным, однако этот недоделанный Гудини наклонился и, как фокусник, вытащил откуда-то бутылку прозрачного стекла в блестящей нитяной оплётке. Мне показалось, что у него был устроен погребец в ножке стола. — Могу предложить чистейшее хлебное вино: прозрачное, как родниковая вода, лечит все болезни тела и души. «Какие мы лекари человеческих душ, однако, — со злобой подумала я. — Чёрт возьми, боец, ты что, тупой, соглашаться? Кто же пьёт водку после виноградного вина?» У меня оставалась последняя надежда: я сомневалась, что здесь наливают бесплатно; меня и так настораживало, что никто не счёл необходимым проверить нашу платёжеспособность перед тем, как предлагать ассортимент. Платить нам, насколько я заметила, было нечем, денег Страшила с собой не брал; и я надеялась, что бармен, узнав об этом, вежливо уберёт водку обратно. Я не возражала, чтобы мы в ответ немного погромили его заведение и после, уже успокоившиеся, ушли в закат. Но Страшила кивнул, и косоглазый, не спрашивая денег, лёгким отработанным движением ударил ладонью по дну бутылки. Пробка выскочила наполовину с первого же раза; я злобно списала этот красивый жест на неумение делать хорошо притёртые пробки. Бармен элегантным движением налил полный стакан; к слову, если эта мутноватая бурда была «прозрачна, как родниковая вода», то я — Папа Римский. Страшила взял стакан, брезгливо понюхал, не скрывая отвращения, и, поморщившись, отхлебнул. Тут он, судя по всему, впервые в жизни осознал неожиданную разницу между вином и водкой и закашлялся. Бармен, воплощение тактичности, даже не улыбнулся. Денег он так и не спросил, и это меня сильно беспокоило. Если мой боец собирался трагически заливать своё горе, не хмелея, как Атос, у него ничего не вышло. Как только Страшила сделал первый глоток, я поняла, что надеяться не на что. Настолько грубо нарушенное правило «зерна и виноградины», известное даже мне, обязано было дать немедленный эффект. О том, что будет на следующее утро, когда алкоголь, расщеплённый в печени Страшилы, которой сегодня предстояло нелёгкое испытание, должен был превратиться в ацетальдегид, я боялась и думать. Кроме того, я не знала, как отреагирует на водку организм Страшилы, засыпающего от нескольких стаканов вина. Но сказать ему я ничего не могла, потому что хозяин этой мерзкой таверны вертелся рядом, а к виску меня поднимать никто не собирался. Бармен ненадолго отошёл, а я получила возможность заговорить, только когда у Страшилы осоловели глаза. Поскольку была нарушена первая заповедь пьющего: «Не смешивай», произошло это очень быстро. — Боец, не пей больше, слышишь меня? В ответ я получила какой-то мяукающий смех и поняла, что говорить уже слишком поздно. — Не надо, сокол мой, хватит… хотя бы меня постыдись, — попыталась урезонить я его вполголоса. Страшила вынул меня из ножен, поднёс к глазам и произнёс неверным языком скомканную тираду о том, как ему тяжело и как он виноват перед Августином. Нет, плакать воин не может, он мужчина. А вот утопить горе в вине — это допустимо. «Соколичек мой, я понимаю, что ты не от хорошей жизни пришёл сюда, — с тоской подумала я, слушая эту рваную речь. — Но не нравится мне, что ты в одиночестве в каком-то мерзком общественном заведении глушишь водку… Кто тебе мешал остаться пить в своей комнате в монастыре, как раньше, если уж на то пошло? И мужик этот, содержатель, мне не нравится…» Мне неоднократно случалось видеть, как пьют и пьянеют люди, и никогда созерцание этого процесса не причиняло мне особенной душевной боли. Даже когда батя приползал с работы в стельку: впрочем, тогда я была ещё юная и не шибко умная. Меня даже несколько забавляло, как у пьяных теряется координация движений, как в голосе возникают характерные «аккордеонные» нотки, когда они изрекают свои великие мысли, которые приходят в отуманенный алкоголем мозг. К тому же когда ты, единственный трезвый на празднике, ехидно смотришь на происходящие вокруг метаморфозы личностей, чувствуешь себя колоссом мысли. (Это был один из моих наиболее известных закидонов: никогда ничего не пить ни на каких вечеринках; он родился из прочтения в отрочестве «Белых одежд» и укрепился после практики в ФСКН). Видимо, именно за это проявление гордыни, которое я всегда считала безобидным и позволяла себе как профилактическую терапию от низкой самооценки, мне довелось видеть, как метаморфоза личности происходит со Страшилой. Я сама не сумела бы объяснить эту свою атипичную, болезненную реакцию, но мне было невыносимо смотреть, как он пьянеет. — Не умеешь пить — не берись, — сказала я чуть слышно. — Подумай хотя бы о том, что ты позоришь свой орден. И республику тоже. Интернетный тезис, что к пьяному буянящему кавказцу достаточно подойти и указать, что он позорит свою родную республику, чтобы он принял человеческий облик, в случае со Страшилой не сработал. Он начал что-то бормотать, наклонившись ко мне, не понимая, что для меня не могло быть ничего хуже его лихорадочно блестевших глаз и нетрезвого голоса. А мой боец всё нёс какую-то чушь и потом неловко покачнулся, схватившись за столешницу. Я даже не могла отвернуться или закрыть глаза, чтобы не видеть этого. К нам подсел бармен и с любопытством уставился на меня. — В первый раз собственными ушами слышу, как меч разговаривает, — сказал он доверительно, кося глазами, — обычно-то мечи молчат, сама понимаешь. Да ты не робей. Ну, услыхал я, как ты говорила с хозяином, слух у меня острый. Никому не скажу, хоть и рискую, затаскают ведь потом по трибуналам: почему не донёс? «Урод ушастый, — подумала я, пытаясь взять себя в руки. — Остроухий-острослухий. Дефекты зрения, как видно, компенсировались развитием слуха». — Да кто этих трибуналов боится? — с презрением проворчал Страшила заплетающимся языком. — Сказать бы, что об этих т-трибуналах думают на самом деле, так ведь никто не осмелится. Все, как трусы, дрожим от страха, пока нас убивают поодиночке… А я из-за тебя, Дина, бросить всё это не могу: я же на твоей рукояти клялся. Мне говорят, что надо, а я не могу. Я ради тебя так старался… оделся, как чёрт знает кто… а ты меня за горло держишь, как петля ант… атеистов. Не дёрнешься н-никуда. — Он добавил несложную конструкцию из мата. — Ещё и толкаешь меня говорить прилюдно разную ерунду при казнях. Ерунду!! Я в неё не верю!! Республике служу — из-за тебя. Подохну на вилах — тоже из-за тебя. Ты меня самим своим существованием… по рукам и ногам… А р… республику я ненавижу. Она мне не мать. Она у меня мать… отняла. Я молча смотрела на Страшилу. Меня не слишком задевали его бессвязные слова: я отлично знала, что за человека в таком состоянии говорит хмель, а сам он на следующий день может искренне ужасаться тому, что изрекал накануне. И хорошо, если только изрекал: Александр Македонский вон убил во хмелю своего друга Клита Чёрного, а потом плакал и каялся. Но просто было что-то донельзя мерзкое и непристойное в том, как умный, рассудительный, уверенный человек терял над собой контроль, как у него начинали блестеть и потом тупо мутнели глаза… Бармен наклонился и с любопытством постучал по мне ногтем. Страшила ничего не заметил, а я чуть не вскрикнула вслух от отвращения. Я всегда ненавидела непрошеное нарушение личного пространства посторонними, а на Покрове меня вообще приучили к абсолютной моей неприкосновенности. Мне очень хотелось пожаловаться Страшиле, но я представила, как мой бравый воин, уже упившийся в хлам, начинает предъявлять претензии этому косоглазому мерзавцу… и усилием воли подавила ярость. «Мы подадим ему месть позже, когда остынет», — успокаивала я себя, пытаясь абстрагироваться от ухмыляющегося лица бармена. А он вытащил откуда-то из-под стола ещё одну бутылку, и в ней было что-то тёмное: по виду красное вино. — С мёдом, перцем и финиками, — объявил он, кося глазами. — А что, нас и на трибунал уже вызывали? Уж содержатель-то подобного места должен знать, что виноградные вина не мешают с водкой. Зачем тогда… Я посмотрела на него и вдруг вспомнила, чем занимались целовальники в Российской империи (и, вероятно, раньше): внимательно слушали — ибо что у трезвого на уме, то у пьяного на языке — и потом докладывали в какую-нибудь Тайную канцелярию. Поэтому он небось и выспрашивает, вызывали ли нас на трибунал. Сейчас ещё осведомится, как мы относимся к тезису о непорочности Первой непорочной матери, и нам хана. Впрочем, нам и так хана: Страшила уже достаточно натрепал про родную республику. А если этот бармен и впрямь слышал, как я говорила, а не просто берёт меня «на испуг»… Да я бы на его месте уже мчалась строчить рапорт! Может, поэтому-то тут и нет народа, что все знают об опасности пьяных откровений в этом месте. Я всерьёз задумалась, не попросить ли моего бойца взять меня и отправить бармена к херувимам и серафимам. Останавливало меня только то, что, судя по текущей координации Страшилы, его шансы убить кого-то уступали опасности напороться на собственный же меч. — В… вызывали, — отозвался Страшила хрипло, явно пытаясь говорить отчётливо. — Ничего особенного. Даже пытать в р… республике нашей не умеют… Зато детей убивают на ура… — А меч-то у нас и правда живой, или это мне показалось? — Живой, — подтвердил Страшила и расхохотался жутким пьяным смехом. — Живой, к сожалению. Наградил дух святой на мою голову. Она в нашего магистра влюбилась и без капли стыда мне об этом сказала. Он говорил что-то ещё, но я уже не слышала ничего от бешенства. Я понимала, что мой боец пьян; что он не просто так напился, а пытается заглушить боль от смерти Августинчика; что он не может отвечать за свои слова. Вот только мне вообще-то тоже плохо, но я же не распинаю чувства Страшилы на столе перед разными фискалами, как Базаров — лягушку! Бармен снова с интересом вытянул руку по направлению ко мне. — Ещё раз ты меня коснёшься, наливальник, и будешь завтра же наполнять бездонную бочку на пару с Данаидами! — заорала я, уже не сдерживаясь, и он подскочил на месте. — Как не стыдно тебе поить людей, которые уже в таком непотребном состоянии? — А чего ты волнуешься-то? — сочувственно хмыкнул бармен. — Ну, выпил немного твой хозяин… Действительно. Ну вот, великая беда, что выпьет лишнего мужчина! Пьяный разговор — для души простор и немалый плюс к харизме! — Это у тебя хозяин есть, холуй! — крикнула я звенящим голосом, не помня себя от ярости. — Беги уже строчить ему свою кляузу, не споткнись по дороге! А мне вы хозяев не навяжете никогда! Бармен смущённо улыбнулся, и я ошалела от того, что он не стал возражать моему обвинению хотя бы для вида. — Вот, — пожаловался Страшила. — Не могу приучить её к дисцп… к дисциплине. — Себя приучи лучше! Не умеешь пить — так не пей! Каждый в меру свою напивайся! Слава гостю, который за чашей беседует мудро и тихо! — От… тлично сказано, — одобрил Страшила с нетрезвым удивлением. — Это кто сказал? — Это стихи. Был такой поэт Александр Сергеевич Пушкин. — Вечно ты кого-то цитируешь, — заметил мой боец вполне связно. — У тебя своих мыслей, что ли, нет? «Ах ты скотина», — подумала я; его смех почему-то задел меня сильнее всего. Страшила поднял голову и попытался сфокусировать на мне мутный взгляд. Вот почему я должна это видеть? Ведь это же не его глаза… — Ты такая же, как он, Дина, — произнёс Страшила, с видимым усилием произнося слова внятно. — Он чёрт знает во что верит, с прожектами своими безумными носится: у нас не просто так кресала сперва напоказ носили, а теперь их прячут. И ты в сказках своих прекраснодушных живёшь. И Цифра такой же был. Нельзя поменять то, что складывалось веками, а вы этого не видите. Вы все… светом вашим ослеплены. Вы не видите того, что к вам крадётся из тьмы. — Боец, ступай спать. — Не смей мне указывать, — с ненавистью сказал Страшила. — Сперва тварь эта, что в названые матери мне навязывалась… рыло своё показала… Потом Августин… и я не знаю, кто его убил, душа моя… и ты не знаешь… И ты, родная. Ты ведь даже между мной и Цифрой клин сразу вбила. Он на меня смотрел и думал: почему ты мне отвечаешь, а ему Струна его — нет, что бы он ни делал? Он позавидовать мне боялся, и поэтому избегать меня стал, в это самое заведение пить приходил от отчаяния! Не знал только он, что нечему тут завидовать: такого креста, как ты, врагу злейшему не пожелаешь! Потому вам и запрещают говорить, что едва вы голос свой подадите, так брат на брата кинется! — Ну да, конечно, во всём бабы виноваты, — ехидно сказала я, не в силах сдержаться. — Говорят — плохо, молчат — плохо. Если помнишь, это ты мне велел заговорить с Цифрой, я этого делать как раз и не хотела. — Конечно, это я во всём виноват, — зло согласился Страшила. — Лучше б у меня язык отнялся… когда я у духа святого тебя просил! Он расстегнул ворот у куртки, едва не вырвав пару пуговиц с мясом, сорвал с шеи кресало и швырнул его прочь. — Какой ты умница, — холодно одобрила я. — То-то Цифре было бы радости, если б он узнал, как ты с его подарком обошёлся… Послушай, целовальник, подними-ка кресало с пола и повяжи мне на рукоять. Рекомендую не касаться клинка, если хочешь жить. — Не смей! — внятно и со злобой прошипел Страшила бармену, наклонившись вперёд. — Не могу, он главнее, — извиняющимся тоном сообщил мне косоглазый. — Ты ведь по нашим законам его собственность. — Ладно, — сказала я с угрозой. — Потом не ной, когда тебя по нашим законам при новой власти задолбают проверками на пожарную безопасность и санитарные нормы… Как ты такую планировку согласовал, кстати? У тебя разрешение на неё получено? — Он непонимающе улыбнулся. — Ты даже не знаешь, что это такое? узнаешь, золотой мой… А у тебя всегда народа так мало? Как ты ещё не прогорел-то? — Обычно-то больше, — смущённо улыбнулся бармен. — Сейчас просто великий пост. Даже ваши, видишь, не пришли, по кельям сидят. Я впервые слышала, что тут бывают общие посты, а не индивидуальные, как в тот раз, когда мы старались увильнуть от бульонных забав Земляники. Лично мне-то, конечно, на посты было наплевать… но вот неплохо было бы в порядке исключения, чтобы Страшила задумался, что он всё-таки воин-монах, которому по корпоративной этике нехорошо ходить в подобное время по кабакам… — Ведь злейшему врагу не пожелаешь такую, как ты… — с усилием повторил Страшила, не слушая нас. — Землянике тебя, что ли, отдать? — А отдай, — сказала я язвительно. — И побьёмся о велик заклад, за сколько времени я из него сделаю приличного человека. У него амбиции-то есть, с ним работать будет легче. Я его ещё в магистры выведу, помяни моё слово. Эй, бармен, катись отсюда, и так уши погрел знатно! — Он ведь не такой, как я, — возразил Страшила, с ненавистью глядя на меня мутными глазами. — Он, если поймёт то, что я про тебя понял, всех мышей в монастыре отловит, будет при тебе и тобой же их убивать, ещё и не сразу… А я про тебя понимаю теперь, и что ты не нам добра хочешь, права была Ворониха… ты только о себе заботишься, чтоб лично тебе больно не было… — Господи, Америку открыл. Конечно, я забочусь о своём комфорте, а вы и этого не можете! Просто если включить мозги и мыслить шире, то любому здравомыслящему человеку станет очевидно, что абсолютный эгоист обязан быть альтруистом, потому что лишь так он получит максимальное благо для себя самого и своих детей. — А ты тут детей родить собираешься? — оскорбительно засмеялся Страшила. — Скажи уж прямо: ты хочешь нам всем причинить добро против нашей воли, чтоб тебе все благодарны были, кланялись при встрече и имя твоё в веках прославляли! Не с моего ли голоса поёшь эту песню, святой брат Страшила? Знал ли ты до меня эту формулировку — «причинить добро»? — Ну было бы приятно, если б мне хоть спасибо сказали, — признала я. — Но люди — существа неблагодарные: имя моё в лучшем случае забудут с концами, а в наиболее вероятном — польют грязью; так что это вообще не основная моя мотивация. И даже не эмпатия моя дурацкая. Главное — это то, что я вижу беспредел и могу его устранить. А раз я могу это сделать, мне нельзя бездействовать. Чтобы каждому было по потребностям, сначала надо каждому вложиться по возможностям. А ты мне этого сделать не даёшь, ты таланты мои в землю зарываешь. Меня, золотой мой, полностью устроит, если ты будешь действовать с моей подачи, и вся слава тебе достанется. Славой мой бравый боец не соблазнился; вместо этого он упился до бесчувствия, после чего бармен выволок нас с ним наружу и положил под ёлочку на снег, как новогодний подарок. Предварительно он, виновато покосившись на меня, закатал Страшиле рукав и посмотрел номер. Я не сказала ему ни слова.