Круто. Ты попал

У Вики подтверждается перелом лодыжки, это означает, что в Дом она, скорее всего, уже не вернется и они остаются всемером. Стас сообщает эту новость, когда появляется вечером для совместного просмотра концерта. Экранный Антон, исполняющий Behind Blue Eyes, идеален в своей искренности, и плевать, какого там на самом деле цвета у него глаза. Лимпы, как всегда, драйвовы и хороши, и, если поставить бутылки с водой к экрану, она наверняка зарядится от их энергетики, но дух все равно иррационально, необъяснимо захватывает именно в тот момент, когда к ним на последней песне присоединяется Антон. Он безыскусен в том, как отдает себя музыке, почти уязвим в этой открытости. У Арсения мурашки бегут по рукам, переходят на поясницу и спускаются к голеням, когда тот расщепляет голос, сольно вступая в припев, и делает это по-своему, не похоже ни на манеру Дёрста, ни на то, как исполняли эту песню The Who. Его взгляд пробирает даже через экран, от него физически трудно оторваться, и впервые Арсений готов признаться себе, что это пробуждает в нем не зависть, не страх, а что-то светлое, хоть и болезненное. В голове чей-то лукавый голос, возможно, Викин, поет на мотив набившей ему оскомину за два с лишним месяца песни: очень плохо, Арс, все плохо, слишком плохо, ты попал. В конце номера Фред улыбается и одобрительно хлопает Антона по спине. Парни сделали верный выбор, и, возможно, даже если бы Арсений тогда не проспал, все равно все произошло бы так, как произошло. Он косится на пустующее место на диване. С тех пор, как они вернулись в Дом, Антон не сказал никому ни единого слова и избегает чужой компании, прячась либо наверху, либо во дворе. Смотреть на то, как проходит голосование команды, чуть менее мучительно, чем участвовать в нем. Арсений на экране бледный, беспомощно хлопает глазами, и Арсений в реальности радуется, что хотя бы в обморок там не свалился. После того как он произнес «Антон» и бо́льшая часть зала взорвалась в истерическом припадке, он сначала хотел вернуться к остальным ребятам на ступени, но на полпути вспомнил, что до сих пор держит в руках звездочку, которую нужно отдать Антону. Он было повернулся назад, но увидел, что Антон судорожно обнимает Диму, некрасиво стискивая футболку у того на спине. Арсений не посмел подойти тогда к ним. Дима на экране с грустной улыбкой благодарит зрителей и преподавателей, а потом поворачивается к другу. — Антох… — тот все еще стоит сзади, закрыв лицо руками, и на зов Димы не откликается. — Ну не раскисай, всякое бывает. Ты же крутой. — Дима вновь смотрит в зал. — Катя. Я тебя люблю. Я иду к тебе. После этих слов Яна, которая Чурикова, захлебывается сальным улюлюканьем, найдя выход к завершению шоу на позитивной ноте. Играет слезодавительная аранжировка «Круто», все бегут обнимать Диму. Лёля плачет на экране и на диване. Арсений тогда долго жался в стороне, не решался приблизиться, боясь увидеть в глазах Димы укор. В итоге тот подошел к нему сам уже за сценой, когда пришло время собираться. — Да все в порядке, Арс, ну что ж тут поделать. Ты не виноват. И, наверное, поступил правильно. Если здесь вообще можно сделать хоть что-то правильно. На слове «здесь» Дима неопределенно развел руками, подразумевая то ли фабрику, то ли Первый канал, то ли Останкино, то ли все вместе. Выключив телевизор, Стас глубоко вздыхает и заводит старую шарманку в духе новогоднего обращения президента: это была тяжелая неделя, но пока мы вместе, мы справимся, мы потеряли двоих сразу, но мы все еще сильны… И если президент хотя бы номинально, но новый, то Стас с ними от начала и до конца. Арсению погано. Он чувствует себя виноватым и перед Димой, которого отправил домой, и перед Антоном, в котором, похоже, развил синдром выжившего. Даже после отбоя и отключения света тот не возвращается в спальню. Арсений тупо сидит на краю своей койки и смотрит на две пустые кровати справа от себя. Одна из них сегодня точно будет пустовать, но можно попробовать вернуть хозяина второй. Антон предсказуемо обнаруживается на улице. В этот раз без гитары. Одиноко сидит на скамейке, и, если бы Арсений его целенаправленно не искал, точно бы не заметил в полной темноте сгорбленный силуэт. — Шаст, — осторожно зовет Арсений, боясь напугать. Не заметить, как открывается дверь и выходит человек, конечно, сложно, но, может быть, тот в наушниках. И опять же — темно. Антон не поднимает головы, не откликается, и в целом не принимает другую позу, но язык его тела все равно неуловимо меняется. Его фотку сейчас можно было бы для наглядности ставить вместо черепа с костями над надписью «не влезай! убьет!». Закрытый, отдалившийся, несчастный. А всего-то несколько часов назад весь мир был у его ног. Ну ладно, может, не весь, а одна шестая суши. Ладно, не вся одна шестая, а какая-то ее часть. Преимущественно женская. Преимущественно младше двадцати лет. — Антон, — Арсений повышает голос до обычной громкости, — пойдем спать, замерзнешь же. Ночь на самом деле по-летнему теплая, но Арсений не очень представляет себе, с каких аргументов лучше начинать. Он приближается к скамейке мелкими шажочками, будто к хищнику подходит. В голову невольно лезут ассоциации с демотиваторами про манула. Погладь кота, сука. — Голос посадишь… — жалобно убеждает Арсений. Антон по-прежнему не реагирует. Какой там был первый пункт в инструкции, как погладить манула? Заранее вызвать себе скорую помощь? Арсений впервые радуется наличию камер вокруг — в случае чего помощь ему окажут незамедлительно. Второй пункт: перетяните жгутом правую руку выше локтя, вколите обезболивающее (потребуется несколько минут, чтобы оно подействовало). Что ж, наверное, нет смысла больше делать вид, что никто не замечает слона в комнате, который все продолжает жрать и расти. — Антон, слушай, я понимаю, что ты думаешь, будто Димка ушел из-за тебя, но если кто и виноват в этом, то только я… Третий пункт: погладьте манула. Спусковой крючок срабатывает, и Антон распрямляется. Белки его глаз болезненно сияют даже ночью. От него веет такой агрессией, что Арсений лихорадочно вспоминает, закрыл ли за собой дверь во двор, на случай отступления. Блин, и мяса для отвлекания манула от гладящей руки, как гласила инструкция, он с собой не захватил, дурак. — Нахуя ты это сделал? — выплевывает Антон без малейшего намека на вопросительную интонацию — все подтексты затопила собой ярость. — Ты же хотел голосовать за него, да? Что за внезапная всевышняя милость? Чтобы я, блядь, чувствовал себя обязанным и ноженьки тебе целовал? Унизить меня решил? — Да чем я тебя унизил? — оторопев, пытается прервать эту пулеметную очередь из вопросов, которые звучат как обвинения, Арсений. — Не строй из себя долбоеба! Сам прекрасно знаешь, — Антон спрыгивает со скамьи и подходит вплотную. Арсений чувствует, как часто тот дышит. — Ты ненавидишь меня, считаешь бездарным выскочкой, а теперь снизошел до того, чтобы спасти. Как все удачно сложилось: ты в сияющих доспехах на белом коне, а меня выловил из лужи говна, да еще так, что я же в ней лучшего друга потопил! Понятно, как теперь я выгляжу на твоем фоне! — Я не считаю тебя бездарным. И не ненавижу. Никогда не ненавидел, — это правда. Самому трудно в это поверить, но правда. Завидовал — да. Боялся — да. Раздражался — еще как. Но ненависть и Антон — это что-то семантически не сочетаемое, как Золотая пальмовая ветвь и сериал «Ранетки». Тот будто и не слышит Арсения и продолжает наступать. — Что ж ты не избавился от конкурента? Благородство в жопе слишком зудит? А я бы слил тебя, окажись в такой же ситуации. С превеликим, блядь, удовольствием. Это, сука, обидно. Почти до слез. Хотя какой смысл плакать над тем, чего никогда не было. А потом Арсений вспоминает, что еще неделю назад думал так же. Что слил бы Антона, если бы представилась возможность. Да что уж там, он так думал, уже стоя у микрофона. Возможность представилась. А он тем не менее ею не воспользовался. С потоком слов гнев, кажется, понемногу выходит из Антона. Он выдыхается, дрожит, то ли все-таки замерзнув, то ли потратив все силы. Но голос его становится спокойнее, хотя боль и обида звучат все так же отчетливо. — Почему ты проголосовал за меня, Арс? Просто, блядь, скажи: почему? — Я не знаю, — честно отвечает Арсений. — Правда, не знаю. Просто понял, что иначе не могу. Что по-другому будет неправильно. Антон молчит несколько секунд и смотрит в упор. — Пиздишь, — решает он. — Пиздишь, как дышишь. Не переживай, я иду спать. Пацан сказал — пацан сделал. Последние пункты инструкции: подберите оторванную руку оставшейся рукой и поместите ее в холодильник, дождитесь машины скорой помощи. После ухода Антона Арсений действительно ждет, но не медиков. Еще с десяток минут дышит ночной Москвой, подозревая, что Антон будет не очень рад еще раз столкнуться в спальне, и давая тому возможность закончить все необходимые процедуры. Когда Арсений наконец заходит в комнату, Антон уже лежит, накрывшись одеялом с головой, и его ступни, как и всегда, немного свисают со слишком короткой для его роста кровати. Арсений подавляет желание набросить на него и подтолкнуть второе одеяло и грустно плетется к своему месту. Поздравляем, вы погладили манула.

***

Перед выездом в дом отдыха в воскресенье Арсений успевает позвонить маме. Она долго поздравляет его с великолепным выступлением с Ротару, тактично забывает упомянуть его перформанс в образе Лесной Феи Любви и напоследок ужасается кошмарным американским разукрашенным рокерам. — Я думала, смерть моя пришла, Арсюша, когда они выбежали. Какое счастье, что тебя с ними петь не поставили. Я уж хотела телевизор выключать, пока не вышел этот ваш мальчик высокий. Только ради него досмотрела. Ну хотя бы здесь они с мамой во вкусах совпадают. Мальчик высокий на глаза старается не попадаться, и Арсений следует его примеру. И дело даже не в ночном инциденте во дворе. Вчера произошло нечто куда более неловкое, хотя голос никто ни на кого не повышал. Арсений думал, что Антон после того разговора и близко к нему не сунется. Но у последнего есть странный талант вечно ставить Арсения в тупик и заставлять поражаться его непредсказуемости. Антон, Тимур и Марина должны были ехать на съемки «13 злобных зрителей», и, пока мальчики спешно собирались, Арсений не совался в спальню, чтобы никого не смущать своим присутствием и не мешать. Он валялся наверху, перечитывая «12 стульев», когда услышал тяжелый топот кроссовок по лестнице. — Ты тут, — выдохнул запыхавшийся Антон, — а я тебя везде ищу. Он обладает забавной особенностью при малейшем усилии выглядеть так, будто разгрузил четыре фуры. Это даже мило. — Я здесь, — подтвердил Арсений, отложив книгу в сторону. Антон подошел ближе, но все равно вел себя, как гость в грязных ботинках, который боится наследить и топчется на месте. — Тут такое дело… — начал он, помявшись. — В общем, ты извини за вчерашнее. Я так расстроился из-за Поза, а ты просто под горячую руку попал. Не стоило мне… всего этого говорить. — Да… Ничего страшного, бывает, — а чужое смущение, оказывается, заразно. — Нет, правда. Мне очень стыдно. Ты вообще такого не заслужил. Уж тем более от кого-то вроде меня. И это… Типа, спасибо? То есть, не типа… Вполне конкретно — спасибо. За то, что спас. В общем, блин… Я тут… Ты только не подумай там чего. Короче, вот. И окончательно сравнявшийся по цвету щек со свеклой Антон вынул из-за спины руку с зажатой в ней тетрадью, раскрытой посередине. Арсений непонимающе посмотрел на нее и перевел вопросительный взгляд на собеседника. — Помнишь, я увидел, как ты играл на фортепиано? Я клянусь, я не собирался за тобой подглядывать, это случайно вышло! Я вообще мимо хотел пройти и не мешать, но… Блин, сорян, мне так понравилось, что я заслушался. И потом меня мелодия все не отпускала, и я попробовал записать то, что в голову лезло… Это все так, несерьезно, но ты просто посмотри, ладно? Арсений машинально взял тетрадь и увидел, что страницы исписаны стихотворными столбцами. Только тут до него дошло, что это та самая тетрадь. Сорок восемь листов подноготной Антона Шастуна. Антон очень скомканно попрощался и сбежал вниз, а вскоре вместе с Тимуром и Мариной покинул Дом, оставив Арсения наедине с продуктом бумажно-целлюлозной промышленности и собственным не пойми почему разыгравшимся волнением. В этой тетради — весь Антон как он есть. Вместо элегантного молескина или яркого скетчбука для выражения собственных мыслей он выбрал простую общую тетрадь в клетку с безвкусным красным «Феррари» на обложке. Края обтрепались, страницы кое-где заломлены. В общем, с эстетикой довольно туго, а Арсений все равно держал тетрадку, как священный манускрипт. Никому Антон здесь ее в руки до сих пор не давал. Тетрадь была раскрыта на последнем исписанном листе, и после прочтения первых строк Арсений напряг мозжечок, вытаскивая из долговременной памяти ту спонтанную мелодию, сыгранную им в минуты душевной невзгоды. Буквы перед его глазами смешались с нотами, и, даже не дочитав до конца, он понесся вниз, в репетиционный зал к инструменту. Он откинул крышку, поставил тетрадь на пюпитр и начал играть, не успев еще приземлить зад на табурет. Сочиненный Антоном текст работал с памятью Арсения на манер кисточки в руках археолога: смахивал песок с недоступных мест и восстанавливал то, что было забыто. Он пропел получившийся припев вслух, аккомпанируя себе: Но было ли что-то до? До того, как мы зажглись? Объятья, губы, упрек, Во взгляде черти взвились. Я бы забыл все, что до, До того, как мы зажглись, Всю ложь, все крики, всю боль, Все клятвы, что не сбылись. Сердце колотилось в ритм мелодии, и Арсению казалось, что он слышит, как звук полнится другими инструментами, утяжеляясь и расширяясь. Как к его тембру присоединяется голос Антона. Его охватило непонятное напряжение, так что пальцы одеревенели, и он пару раз чуть не ошибся. Сыграв песню до конца, Арсений дал себе несколько секунд, чтобы просто отдышаться. Схватил тетрадь до сих пор не слушавшимися пальцами. Антон дал ее ему только ради этой последней песни, и Арсений не имел никакого права читать то, что было написано раньше. Разумеется, это его не остановило от того, чтобы с жадностью впиться в строки других записей. Тексты были записаны пастами разных цветов, и самые ранние уже побледнели со временем. Было заметно, как менялся почерк Антона и по-детски округлые буквы стройнели, вытягивались и учащались на строке. Кое-где стояли даты, но большинство стихов было не датировано. Листая страницы, Арсений наткнулся на текст «Про меня» — оказывается, она была написана где-то за год до фабрики. Песни этого периода были под стать ей — преимущественно бодрый легкомысленный речитатив, который, даже несмотря на то, что Арсений не знал мотива, звучал в его голове веселым антоновским голосом. Он пролистнул дальше, ближе к концу, и заметил дату — 27.03.2009, то есть, начиная с этого момента, шли песни, сочиненные Антоном на фабрике. Тону и задыхаюсь. А стены рушатся внутри меня. Порой смолчать непросто, Но правда жжет язык, пьяня. Я лишь тебя виню, Жалею и молю. Это шло в разрез с тем образом Антона, который выстраивался у Арсения в голове месяцами. Стихи были полны переживаний, непонимания, иногда обиды. Он невольно примеривал их на себя, и его внутренний голос вторил прочитанному. Арсений скользнул взглядом по страницам дальше, дойдя до последних записей. Скажи, ты счастлив? Или, быть может, взбешен? Мне не узнать, не так ли, Буду казнен или прощен? Тебе не важно, Что там под кожей у меня. А мне так страшно, Что не спасусь из твоего огня. Ты должен быть милым, мальчик мой, Ты должен улыбаться широко. Ты должен постараться для других, Чтоб не свалиться вниз, Чтоб не свалиться вниз. Арсений захлопнул тетрадь и вытер рукой неожиданно повлажневший лоб, хотя в Доме стабильно поддерживалась нормальная температура. Было такое ощущение, будто он без спроса посмотрел чье-то хоум-видео, нарушив все границы. И это и стыдно, и неловко, и, блядь, да, возбуждает. Нет, Арсений не настолько ебнутый, чтобы дрочить на тексты песен, но мысль о том, что только ему Антон доверился и показал эту часть себя, привела его в трепет. Проклятая совесть тут же осадила: он тебе доверился только в рамках одной песни, а дальше ты уже сам полез, как та самая свинья за столом. Совесть, конечно, была права, и Арсений уполз спасаться от нее в объятия Семнадцатой. С Сережей говорить про Антона он теперь стеснялся. Да и в целом Сережа все еще выглядел так, будто не хотел обсуждать с Арсением вообще что-либо. Поэтому он плюхнулся на пол под плазмой, и камера вопросительно развернулась в его сторону. — Я уже ни хрена не понимаю, маленькая. Ни хрена. Вот, собственно, и все. За неполные двадцать четыре часа, что прошло с тех пор, Арсений в обществе Антона в искусстве светской беседы не упражнялся, а тот отвечает взаимностью. Тетрадь остается в аренде у Арсения, и он понятия не имеет, как вернуть ее Антону и не выпалить как бы между прочим: «Прикольно, Антох, а ты специально используешь мужской род, когда обращаешься к адресату песни, или это у тебя проблемы с окончаниями, ммм?» Активность фабрикантов во время воскресных выездов в дома отдыха не блещет разнообразием: там они могут жрать и спать, и это не сильно отличается от их времяпрепровождения в Доме, но зато без ебучих камер. Арсений направляется из своего номера в бассейн, когда его на полпути прерывает Марина. — Хорошо, что я на тебя наткнулась! Как люди раньше вообще обходились без мобильников, я за два месяца все не могу привыкнуть, что человека нельзя найти, просто набрав его. Ладно, извини. Там Стас приехал, ищет тебя и Шастуна. — Стас? — неподдельное изумление отражается на лице Арсения. Стас во время этих выездов никогда их не тревожит, да и что ему тут делать? — Я сама удивилась, когда его встретила. Сказал, что будет ждать вас двоих в конференц-зале, — пожимает плечами Марина. — А зачем, не сказал? — Передо мной не отчитывался, — в голосе девушки начали проклевываться нотки раздражения. — Арсений, я тебе все сказала, дальше сам разбирайся. — Ладно, спасибо. Арсений возвращается в номер, чтобы оставить купальные принадлежности, а затем тратит еще минут пять, пытаясь найти путь до конференц-зала. То ли Марина нашла Антона раньше, то ли он оказался расторопнее, но, когда Арсений наконец сворачивает в нужный коридор, Антон стоит перед широкими дверями в явном ожидании. — Привет, — он едва заметно и немного вопросительно улыбается, будто пробует локтем воду, чтобы не обжечься. — Привет, — довольно глупо вдруг приветствовать друг друга, когда они проснулись в одной спальне и полдня провели в непосредственной близости, хоть и не особо контактировали. — Не знаешь, зачем нас тут собрали? — Надеялся, ты мне объяснишь. — Понятно. Ну, значит, будем выяснять вместе, — Арсений тут же стесняется этого вырвавшегося «вместе», но Антон только кивает и толкает дверь. Стас не восседает во вращающемся кресле, не поглаживает рукой с кольцом-печаткой на мизинце белоснежного кота, да и вообще встречает их дружелюбно, но у Арсения все равно ощущение, что дело пахнет керосином. — По лицам вижу, что вопросов много, — комментирует Стас, когда парни размещаются напротив него на диване. — Тянуть кота за яйца не буду, давайте сразу к делу. Я специально сюда приехал, чтобы не под камерами такие разговоры вести. И вам, и мне будет проще. В общем, пацаны, в продюсерском центре принято решение делать бойз-бенд. Арсений хлопает глазами. — Круто, — не совсем уверенно одобряет Антон, — а мы тут при чем? Стас делает глазами финт, который Арсений бы назвал «внушительное внушение». И он не работает, потому что Антон смотрит все так же недоуменно. — При том, что делать его будем из вас. Поздравляю, вы теперь группа. — А? — спрашивает Арсений. На большее словесное выражение эмоций его пока не хватает. — Вы не думайте, это не чья-то внезапная блажь. Такие мысли ходили уже несколько недель, и выступление с Линдой было экспериментальным. Хотели посмотреть на вас в связке, и вышло отлично. Канал одобрил решение. Так что начинаем работу над новым проектом. Арсений переводит взгляд на Антона. Еще неделю назад он бы рассмеялся, потому что у того выражение лица человека, который эволюционирует в обратную сторону. Это смешно, но Арсений подозревает, что у него на лице отражается примерно то же самое. — Это же шутка? — на всякий случай решает уточнить он. — Да почему? — не вникает Стас. — Совершенно обычное продюсерское решение. Я понимаю, что неожиданно, но вы со временем все осознаете. — Что мы осознаем? — Антон обретает дар речи. — Блин, это что, мы будем новой группой «БиС»? Сладкими мальчиками — страшным сном диабетика? — Не нужно сравнивать с другими проектами. Вы — это вы. Концепция группы пока в разработке. — А нас кто-нибудь будет спрашивать по поводу этой концепции? — вставляет Арсений. Подуспокоившаяся в нем за последние несколько дней под давлением чувства вины злость начинает проситься наружу. — Мы — не проект, мы — люди. Живые. — Парни, вы сейчас адекватно не способны оценить эту новость и перспективы такого решения. Обсудим детали, когда у вас эмоции остынут. — Да вы вообще слышали, что он сказал? — встревает Антон. — Это нас касается напрямую! Почему мы узнаем об этом, когда все уже решено? — Потому что это правила проекта, Шастун. Ваша творческая судьба на время фабрики в руках Первого канала и продюсерского центра. Ты это знал, когда подписывал контракт. — Но это же не по-человечески — ставить нас перед фактом! Я всегда думал, что буду петь сольно. Арс — я уверен — тоже. Можно же, бля… блин, было поговорить, спросить нас, чего мы хотим? Стас нервно жует губами, пытается распробовать мысль на языке, решая — облечь ее в словесную форму или проглотить. Арсений тут же вспоминает это выражение лица — он его уже видел, когда Стас отчитывал его в среду, а Антон полез со своими контраргументами. В тот раз Стас промолчал. Сегодня он решает иначе. — Ты, Шастун, вообще последний, кто имеет право предъявлять какие-то претензии. Тебя здесь изначально не должно было быть. Помнишь Славу — паренька из Беларуси с кастинга? Антон растерянно, с заминкой, но кивает. Арсений вспоминает: действительно, был такой, дошел до самого последнего отбора. — Когда мы утверждали финальный состав фабрики, выбор стоял между вами двумя. Вы совпадали по типажу — высокие, светловолосые, улыбчивые. И я склонялся к тому, чтобы взять его — для расширения географии проекта. Но там далеко не все от моей воли зависело, если вы до сих пор не поняли. Ко мне подошел один человек, — Стас так выделяет это слово, что сразу понятно — речь не о бомже у Останкинского пруда, — и рекомендовал взять тебя. — Какой человек? — потерянно выдыхает Антон. — Я там вообще никого не знал… — Это не важно, — отрезает Стас. — Он тебя тоже не знал. Но заметил. И когда понял, что ты можешь не пройти, подошел ко мне и сказал, что у тебя, кхм, невероятный рот. И будет жаль потерять такого «хорошенького мальчика» — слова не мои. Это и стало финальным аргументом в принятии решения. Арсений летит в даль воспоминаний еще глубже. Точно, когда их уже приглашали для последнего тура кастинга в пугающе пафосный зал в офисе того-кого-нельзя-называть, там, помимо Стаса, Аксюты, продюсеров и режиссеров, было много других незнакомых людей влиятельного вида. Арсений помнит их взгляды на себе — у кого-то равнодушные, у кого-то цепкие. Да неужели же… Он поворачивает голову в сторону Антона. Последний стоит, открыв тот самый невероятный рот, и меняется в лице, пока до него доходит смысл услышанного. Арсений шумно сглатывает. Что-то здесь душно. — Вы, — начинает Антон, запинаясь, — вы… Вы, что… Хотели меня кому-то… — Да нет же! — перебивает Стас озлобленно, и Арсений замечает, что этот разговор тому в тягость. — Ни под кого я тебя подкладывать не собирался. И не собираюсь. Но вы имейте в виду, — он переводит взгляд на Арсения, — оба, потому что тебя это тоже касается: если кто-нибудь сделает вам какое-нибудь предложение, не спешите оскорбляться. Я вас ни к чему принуждать никогда не буду — вы люди взрослые, можете сами решать, на что соглашаться, а на что нет. Но и запрещать не буду. Сами понимаете, это шоу-бизнес. И здесь, — Стас преувеличенно удрученно вздыхает, — связи решают очень многое. Не то чтобы Арсений до сих пор был невинной снежинкой и никогда раньше не слышал постулата «в шоу-бизнес через постель». Разумеется, он понимал, как тут все устроено. Но ему почему-то казалось, что такие условия касаются только девушек с силиконовыми губами и сиськами, а хорошие мальчики типа него и Антона никому вообще не сдались. У Антона лицо сначала идет лихорадочными пятнами, которые Арсений, будь он художником, обязательно бы нарисовал, а потом бледнеет. Хочется взять его за руку или хотя бы погладить по спине, но это неуместно сразу по нескольким причинам. Во-первых, Арсений сам в состоянии шока. Во-вторых, тут все еще Стас. В-третьих, какое вообще Арсений имеет право дотрагиваться до Антона. — В общем, образ и стиль группы мы еще отдельно обсудим, — вновь переводит Стас тему, явно ощущая себя не в своей тарелке. Речь о группе уже идет как о свершившемся факте, который после услышанного никто не оспаривает. — Официальная презентация вас как дуэта будет позже. А пока публика должна привыкнуть видеть вас в паре. На следующем концерте выступите с одной новой группой, их клип сейчас в активной ротации. Вот, — Стас протягивает Арсению диск, — можете ознакомиться и уже, в принципе, начинать репетировать. Все, парни, до встречи. Завтра увидимся на объявлении номинантов. Антон все еще находится в каком-то ступоре, не двигаясь, и Арсений дергает его за рукав, направляясь к выходу. Тот послушно разворачивается: его лицо не выражает никаких эмоций. Выглядит это на его вечно оживленной физиономии, честно говоря, немного пугающе. Перед выходом Арсений вдруг вспоминает, что они не прояснили важный вопрос. — Станислав Владимирович, — оборачивается он назад, — а как мы будем называться? — Вы, — с гордостью матери впервые испражнившегося твердым стулом ребенка сообщает Стас, — будете группой «Бусинка». — …«Бусинка»? — после паузы уточняет Арсений. — «Бусинка», — подтверждает Стас. — Дрон придумал. — А, — кивает Арсений. — Тогда понятно. Сил на дальнейшие пререкания у него уже не остается. Да и какой в них смысл? Антон идет прямо по коридору, потом наверх по лестнице на полшага впереди. Даже его походка сейчас отдает безэмоциональностью: когда он полон энергии, то пружинит буквально на каждом шагу, когда устал — шумно плетется, пятна́я долговязым телом все углы. Сейчас он неестественно прямой, шагает размеренно и ритмично. Арсений без понятия, как его вывести из этого состояния. Они поднимаются на этаж, где расположены их номера, когда Арсений все же созревает для того, чтобы вымученно выдавить из себя: — Пойдем, послушаем песню? С тем же успехом он мог предложить прополоть лужу. У Антона китайский эмпэтришник, у Арсения старенький айпод, ноутбуками они пользоваться не могут, и до возвращения в Дом им просто не на чем прослушать диск. Однако Антон алогичности вопроса не замечает, тупо кивает и достает ключ-карту, потому что они уже подошли к их с Тимуром номеру. Он не приглашает Арсения зайти, но дверь за собой оставляет зазывно распахнутой, и последний юркает внутрь. Там обстановка точно такая же, как и в номере Арсения с Сережей, разве что вещи разбросаны хаотичнее. Тимура поблизости не наблюдается. Антон стоит спиной к Арсению и лицом к кровати, и тот не решается его обогнуть и заглянуть в глаза. Возможно, Антону сейчас хочется поговорить с кем-то из близких, к числу которых Арсений уж точно не относится, или вовсе остаться наедине с самим собой. По-хорошему, уместнее всего Арсению сейчас свалить, но и оставлять Антона в такой апатии кажется совершенно немыслимым. Тот прерывает внутренние терзания своего — теперь уже — коллеги, потому что вдруг резко разворачивается, отталкивает Арсения с пути и бросается в сторону ванной комнаты, опять не захлопнув за собой дверь. Не успев понять, как реагировать, Арсений по инерции следует за ним, но спотыкается на пороге, когда слышит недвусмысленные звуки рвоты. Вот черт. Антона знатно полощет над унитазом, и теперь вопросов на тему, что делать в такой ситуации, еще больше. Сделать вид, что ничего не заметил, и уйти — значит выставить себя полнейшей мразотой. Завалиться внутрь и предложить подержать волосы — тоже не идея на миллион. Подпирать стенку снаружи и заслушиваться чужими рвотными позывами — просто тупо. Пока Арсений невольно осуществляет третий вариант, но Антона, кажется, немного начинает отпускать, и звуки спазмов сменяются глубоким кашлем. Арсений все-таки перестает прикидываться ветошью и идет к столу, чтобы взять бутылку с водой и стакан. Он деликатно стучит по косяку и едва заглядывает внутрь. Антон стоит над раковиной и как раз включает воду, а затем в течение минуты сморкается и методично промывает себе рот, завершая процедуру тем, что склоняется к струе и жадно пьет прямо из-под крана. Выключив воду, он устало опирается спиной о стенку душевой кабины и кинематографично сползает вниз, пока не оказывается на полу. Арсений подходит, всем своим видом стараясь выразить: если ты попросишь, я тут же исчезну. Но Антон молчит и немного сдвигается в сторону, освобождая рядом с собой больше пространства на холодном кафеле. Арсений плюхается на задницу сбоку от него и протягивает бутылку и стакан. Несмотря на то, что Антон только что выхлебал половину водопровода, он берет бутылку, игнорируя посуду, и снова пьет большими глотками до тех пор, пока пластик в его руках не начинает с жалобным скрипом сжиматься. — Блядь, — первое, что произносит он, оторвавшись от опустевшей емкости и прижимая ладони к лицу, — блядь, блядь, блядь, сука, блядь, говно… Есть ощущение, будто он разом пытается наматериться за все те месяцы в Доме, когда этого делать было нельзя. Голос из ободранного горла вырывается хриплыми клочками, и у Арсения сердце разрывается от жалости, которую проявлять нельзя, потому что жалость унизительна для них обоих. Это они уже уяснили. — Блядь, какая ж сраная хуйня, блядь… — Эй, Шаст, ну ты чего… — переполошившись, пытается заглянуть тому в лицо Арсений. Неужели плачет? — Я еблан, какой же я тупой еблан, — Антон с силой трет лицо, и, когда отнимает руки, видно, что глаза у него сухие, но злые и безумно расстроенные. — Ебануться можно. — Почему ты еблан? Арсений ожидал, что тот будет ругаться на Стаса или других продюсеров, но этот акт самобичевания сбивает с толку. — Потому что, блядь, реально думал, что чего-то сто́ю. Что, если меня, голожопого лимитчика, взяли на фабрику, значит, я действительно не бездарен. Я же на концерте-открытии мысленно фак в камеру показывал школьной директрисе: смотрите, Юлия Санна, сами вы в колонии окажетесь, а меня теперь по телеку показывают! А выясняется, все это только потому, что я приглянулся какому-то богатому пидарасу! Пиздец, я лох… — Ты не лох, что за бред. Шаст. Антон! Прекращай себя жалеть и реветь! — Я не реву! — упрямо вскидывает голову Антон, шмыгая носом. — Вот и правильно делаешь. Какая разница, кому ты там приглянулся. Кто бы это ни был, до того, как он тебя увидел, ты прошел пять туров кастинга. Сам. Да даже если бы тебя не взяли на финальном отборе, неужели этого мало для того, чтобы понять, сколько в тебе потенциала? Вспомни тех, кого отсеяли на последнем этапе. Неужели ты считаешь, что они были хуже Бузовой или Кошкиной, которых в списках первыми написали? — Это не имеет значения, — Антон отворачивается. — Все равно из меня ничего не выйдет. Стас был прав, что не хотел меня брать. — Да почему?! Арсений искренне изумляется, потому что Антон не производит впечатление человека, который будет кокетничать и напрашиваться на комплименты. Он, похоже, действительно верит в то, что говорит. Или он непроходимый идиот. — Блядь, Арс, ты сам прекрасно знаешь. У меня же ничего не получается. Аксюта вечно отчитывает меня за то, что я недостаточно гибкий. И он не только хореографию имеет в виду. На меня уже все наши преподы давно забили. Коробко со мной всего четыре раза позанимался вокалом и махнул рукой: говорит, тебя не переучишь, вечно будешь петь по-дворовому. — То есть как это — четыре раза? У нас по расписанию вокал каждую неделю. — Это у тебя, — вздыхает Антон. — А мне он сказал, что все бесполезно и я никогда не научусь дышать правильно. Это вообще клиника какая-то. Мама по телефону меня хвалит: вот, по телевизору каждую неделю показывают, как ты занимаешься, молодец. А я вообще не ебу, какие такие занятия? Потом дошло: это они все четыре раза порезали и вставляют рандомно в выпуски. Вот тебе раз. А Арсений был уверен, что это его на фабрике обделяют вниманием. — Да и не только в пении дело, — продолжает грустить Антон. — Не умею я на сцене держаться. Я там просто лишний. — Но это же неправда! — горячо возражает Арсений. — Все же от песни зависит. Если бы ты видел себя со стороны, когда пел Behind Blue Eyes и «Про меня»! От тебя такая сумасшедшая энергетика шла — это что-то невероятное! И то же самое с Линдой было… Тебе ведь просто нравятся эти песни, да? — Ну, наверное… — Ну вот в этом и дело. Когда ты делаешь то, что тебе по душе, ты горишь этим. И вместе с тобой горит весь зал. А по поводу вокала… Кого из зрителей волнует, правильно у тебя голос поставлен или нет? Да, ты никогда этому не обучался, но тебе оно и не нужно. Ты берешь другим. Искренностью, чистотой, обаянием. Такому не научат ни на фабрике, ни в музыкальном колледже Беркли. Это либо есть в тебе, либо нет. У меня вот нет. Антон смотрит на него недоверчиво, но так, будто очень хочет поверить. — Ты пиздишь. Тебе ли вообще жаловаться на какие-то недостатки? — Почему нет? — Да потому что ты идеальный, Арс. Абсолютно универсальный артист. Признаю, я сначала думал, что у тебя серебряная ложка в жопе и ты, кроме арии Ленина, вообще ничего спеть не сможешь. — Ленского… — Да не суть. Мне казалось, пиздюк из Консерватории будет самым унылым говном за всю историю фабрики. Да не дуйся ты, дай договорить. А потом тебя на втором концерте поставили петь «Вахтерам». Я пиздец злился, так хотел сам выступить с «Бумбоксом». Считал, что ты своими академичными завываниями все превратишь в филиал похоронного бюро. И как же я объебался с этим анализом… Ты был вообще другой — драйвовый, нереальный, на своей волне с пацанами, и так это у вас красиво и легко вышло… С каждым словом Антона брови Арсения ползут все выше. Он этому номеру толком значения не придал, почти забыл его, а на Антона он, оказывается, вон какое впечатление произвел. — И ты прости меня за то, что я тогда сказал. Ну, про то, что слил бы тебя, если бы мог. Это неправда. Мне бы просто совесть не позволила от тебя избавиться. Ты лучший среди нас, я просто в шоке от тебя. Ты ведь все умеешь. Абсолютно все. Ты играешь на таких инструментах, названия которых я даже не знаю, как правильно писать. — Ты преувеличиваешь, — смущается Арсений. — И не забывай, что я музыкой всю жизнь занимаюсь, а так до сих пор и не понял, чего именно хочу. А ты сам пишешь свои песни и знаешь, что можешь показать зрителю. Кстати, об этом… Я… Я посмотрел ту песню из тетради, даже сыграл ее. В общем… Это круто, Антон. Реально очень круто. Шея Антона вновь покрывается живописными пятнами. Он сидит, повернувшись к Арсению профилем, и тот вдруг замечает, какие, оказывается, у Антона ресницы — длинные и загнутые идеальным бубликом, но такие светлые и тонкие на концах, что издалека этого вообще не замечаешь. А сейчас Арсений близко. Ближе, чем когда-либо. И он с жадностью подмечает мелкие детали: эльфийскую форму уха, пушистые завитки на виске, прилипшие к влажной коже, потрескавшиеся от частого облизывания губы. Он понимает, что если уж завел речь про пресловутую тетрадь, то признаваться нужно во всем. И это безумно стыдно. Хотя стыдно ему было и в момент просмотра, но тогда это чувство разбавлялось любопытством. — И… Ты уж извини… Я понимаю, что это мерзко, но не удержался и прочел и остальные стихи. Антон хмыкает. — Арсений, если бы я не хотел, чтобы ты прочел все, я бы вырвал листок с той песней и дал тебе только его. Арсений облегченно выдыхает. — А как тебе… Ну… Все остальное? — Антон по-прежнему не поворачивает головы, и смущение невероятно идет ему. — Как тебе сказать. Врать не буду — новым Мандельштамом я тебя не вижу, но и не думаю, что ты на это претендуешь. Но ты очень честный в своих песнях, Шаст. И это трогает. — Спасибо. — Может быть… Ты бы хотел показать ту песню Стасу? Раз уж мы теперь дуэт, это имело бы смысл. — Блядь, нет, только не это. Во всяком случае, не сейчас, если ты не возражаешь. Оно — все, что в этой тетради… Оно другое, понимаешь? Не про фабрику. — Понимаю. Антон вздыхает. — Блядь, мне жаль, Арс. Я знаю, что не этого ты хотел. Уж точно не участия в сопливой мальчуковой группе. Уж точно не со мной под боком. И теперь сидишь тут, вытираешь мне сопли, пока я реву, хотя тебе ничуть не легче. — Ты же не ревешь, — улыбается Арсений. — Да, точняк. — Мне тоже жаль. Насчет того, что наговорил Стас. Точнее, насчет того, что ты это так узнал. Антон морщится от воспоминания. — У меня, сука, до сих пор в башке не укладывается. Какой-то хуй решил, что можно купить всех и вся. Почему я-то?! — Ты на тот этап приперся в футболке с надписью «Йа криветко», — вспоминает Арсений. — Возможно, он решил, что человек с таким интеллектуальным уровнем будет самой легкой добычей. Антон мягко смеется. — Знаешь, если этот жирный мудак потом опять объявится и реально ко мне полезет напоминать, чем я там ему обязан, я буду ждать с нетерпением, чтобы от души его послать нахуй. — С чего ты взял, что он жирный? Ты ведь даже не представляешь, о ком речь. — Ничего, у меня богатое воображение. Наверняка это какое-нибудь сальное хуепучело с мелким членом и в огромной тачке. — Хуепучело звучит как финская фамилия. Думаешь, он мог бы быть финном? — Не знаю, — задумчиво чешет подбородок Антон. Видно, что нервное напряжение его отпустило, и у Арсения от этого гора с плеч сваливается. — В моей башке его зовут как-нибудь, ну, обосраться как. Типа Иероним Гобеленович. — Да, солидно. Учитывая вновь открывшиеся обстоятельства, может, и хорошо, что мы теперь будем выступать вдвоем. Ну, понимаешь, можно всегда прикрывать тылы друг друга от Иеронимов Гобеленовичей. Ты присматриваешь за моим задом, я за твоим. — Если тебе хочется, чтобы я смотрел на твой зад, мог бы просто об этом попросить. Пиздец. Это что, был флирт? Или Арсений пытается выдать желаемое за действительное? Он отвечает максимально осторожно, боясь сделать неверный шаг и провалиться в болото: — В следующий раз обязательно попрошу. И Антон улыбается — легко, тепло и радостно — так, как улыбается зрителям, когда поет свою песню. Но здесь они только вдвоем, и быть единственным непосредственным адресатом этой улыбки, оказывается, в тысячу раз охуительнее.

***

Ни Арсения, ни Антона на этой неделе не номинируют, и у них есть возможность спокойно заняться репетициями. Группа, с которой им предстоит выступить в пятницу, обоим незнакома, но песней они остаются довольны. Стас теперь уделяет им больше внимания, дает рекомендации и советуется с Андреем по поводу постановки номера. Когда последний предлагает связать участникам «Бусинки» руки и ноги кинопленкой, которую они должны будут совместно разгрызть в течение песни, даже Стас недоуменно произносит: — Ну, это уж как-то чересчур… В итоге совокупными усилиями Арсению и Антону удается отстоять наиболее минималистичную версию выступления, как это было с «Про меня», и на этом все успокаиваются. В среду они вдвоем сидят на одной кровати в спальне, соединенные наушниками, подключенными к плееру, и слушают сведенную песню. Антон в задумчивости отбивает пяткой ритм по каркасу кровати и не замечает, что на каждом движении носком задевает лодыжку Арсения. Но тот не возражает. В Доме как будто становится легче дышать, хотя фотосинтезом тут заниматься некому: из растений их по-прежнему окружают только пластмассовые суккуленты, которые, впрочем, нужно исправно поливать под строгим наблюдением Оксаны. Арсений даже как-то забывает общаться с Семнадцатой, потому что все время неожиданно оказывается занято Антоном: они рядом на репетициях, записи, примерке костюмов, занятиях. И не то чтобы у них остается свободное время на поболтать по душам, но простое присутствие Антона рядом уже наполняет спокойствием. Единственное, что напрягает Арсения, это отношения между ним и Сережей. После фиаско на прошлой неделе Арсений принес свои извинения, и Сережа их принял, но между ними явно похолодало. Ситуация усугубляется тем, что Сережа номинирован вместе с Тимуром и Лёлей и явно переживает по этому поводу, но на контакт не идет. Арсений чувствует себя виноватым за то, что ему сейчас слишком легко и хорошо, в то время как друг загоняется, и еще более виноватым за то, что не чувствует себя виноватым в должной мере. Когда он пытается объяснить это Антону, тот говорит, что это слишком сложно, но Сережа — классный парень, а значит, он все поймет. В ту же среду Антона с Арсением везут получать заслуженный приз в виде конной прогулки. Вместо обещанного ипподрома их выгружают в ближайшей зеленой зоне рядом с двумя худосочными лошадками, которые выглядят весьма недовольными, когда их отрывают от пощипывания ранней июньской травы. Арсений бы выглядел так же, если бы его вытащили одновременно из-за стола и с горшка, если бы, конечно, он умел так мастерски совмещать эти два процесса, как эти благородные животные. Инструкторов на месте тоже не обнаруживается: вместо них девушка с усталым трамвайным лицом, которая придерживает лошадок под уздцы. Арсений не успевает толком оглядеться по сторонам, как оператор кричит им садиться верхом. Он коротко гладит коня по холке, знакомясь, вдевает ногу в стремя, подтягивается и усаживается в седле поудобнее. Антон выглядит не слишком воодушевленным от встречи с непарнокопытным. Полминуты он тратит на то, чтобы вскарабкаться в седло, а оказавшись верхом, раскачивается, как маятник, и испуганно ойкает на каждом движении животного. — Все, выходите на тропинку, гарцуйте в мою сторону и улыбайтесь! — кричит оператор. Девушка тянет безразличных к происходящему лошадей к дорожке и хлопает обеих по крупу. Они неспешно труся́т вперед, но Антон тихонько блякает и ебтвоюматькает на каждом шаге, распластавшись пузом по конской спине и судорожно вцепившись в уздечку, а Арсений из-за этого еле сдерживает смех. Оператор заставляет их проехать таким манером два небольших круга. — Отлично. Теперь слезайте. Встань сюда, посередине. Положи ей руку на морду. Да не на глаза! Вот так. А ты свою возьми под уздцы. Заебись. Теперь ты говори: «Спасибо MTV за то, что исполнили мою мечту!» Да громче, ебать тебя в сраку! Вот. А ты скажи: «И зрителям, самое главное, зрителям спасибо!» Ага. Ага. Улыбайтесь. Все. Супер. Олежа, мы закончили! — кричит он курящему у березы водителю и выключает камеру. — В смысле — закончили? — Арсений еле успевает пригнуть голову, уворачиваясь от мохнатого микрофона, который складывает звуковик. — Мы и трех минут не откатали! — А ты чего хотел? Мне здесь до ночи с вами возиться? Я и так ебашу за кашу, теперь еще и ваш детсад выгуливать, — ворчит оператор. Олежа уже заводит их микроавтобус, мужики сворачивают оборудование, и Арсений понимает, что споры бесполезны. А жаль — денек чудесный. Хотя для человека, который три месяца сидит в четырех стенах, и прогуляться по зимнему Норильску будет счастьем. — Да и слава яйцам, — шепчет Антон. — Я вот не уверен, что мои сейчас не всмятку после этого седла. — Олежа! — кричит оператор, безуспешно дергая пассажирскую дверь микроавтобуса. — Че-т заело! Олежа с кряхтением ссаживается с насиженного места под елочкой-вонючкой и идет так же безуспешно дергать дверь. Пока они разбираются с автоматикой, Арсений ворует пару минут, чтобы отойти в сторону и упасть спиной в еще короткую траву. Проходит секунд пять — и Антон валится рядом. Солнце гладит Арсения по носу, заставляя прикрыть глаза, ветер шумит негромко, листва шелестит в ответ, и все такое. Молчать — комфортно. — Арс, — первым нарушает тишину Антон. — Сейчас, когда эмоции уже поутихли, скажи: ты очень сильно расстроился из-за этой новости про группу? Давай только по чесноку. Арсений мысленно взвешивает свои переживания. Как ни странно, крах его сольной карьеры — последнее, о чем он сейчас думает. А еще несколько недель назад он бы вопил от возмущения и сучил ножками. — Ты, может, удивишься, но нет. Да, не об этом я мечтал, но… Сука, я уже и сам не знаю, о чем я мечтал. О какой-то эфемерной славе и признании. Типа, чтобы вышел Стас, сказал мне: «Арсений, ты лучший», — и вручил шоколадную медальку. Ну, я, конечно, знал, что хочу петь, но не видел четкого образа для себя на сцене. И жанра не видел. Думал, что на фабрике мне как раз подыщут свой стиль. Ну а тут… Сам знаешь. Дрон и его Кобзоны в предрассветной тиши. И в какой-то момент я вообще перестал думать о сути, о содержании своих выступлений. Осталась только цель — выиграть. Глупо, я знаю. — Я думаю, что стиль — это хуйня на самом деле. Очередные навязанные рамки. Допустим, я не ебаться какой крутой металлюга, сочиняю песни про кровь, кишки и мертвых девственниц, а потом мне захотелось вдруг спеть, как я ромашки понюхал. И что, мне гроулить это надо, чтобы меня попсой не обозвали? — Обзовут в любом случае. Даже если продолжишь петь исключительно про кишки. — Тем более. Какой в этом смысл? Надо заниматься тем, что тебе нравится в этот момент, и не оглядываться на какой-то там жанр. А то так и будешь до пенсии кататься по провинциальным ДК, распевая одну и ту же песню. Арсений поворачивает голову. Длинная травинка-акселерат щекочет Антону щеку и вот-вот норовит залезть в ноздрю. Арсений тянет руку, чтобы убрать ее, и в этот момент Антон тоже поворачивается к нему, нечаянно проезжаясь губами по тыльной стороне ладони. — Арс. Я тебе обещаю: я сделаю все, чтобы мы выиграли. Радужки у Антона огромные, темно-зеленые, круглые. Как у кота, который загипнотизированно смотрит на елочный шар. — Эй, вы, соловьи драные! Хорош на земле валяться, придатки отморозите! Мы уезжаем! — раздается голос оператора, и Арсений снова учится моргать и дышать.

***

Стас показывает Арсению и Антону клип на песню, которую они должны исполнять в пятницу. По сюжету два солиста группы дерутся из-за роковой красотки, которая играется ими, но в конце побеждает дружба и ребята решают свой конфликт объятиями. Стас настаивает на том, чтобы фабриканты попробовали воссоздать в номере такой же дух соперничества. Арсений поджимает губы. Он уже довольно наконкурировался с Антоном по-настоящему, чтобы теперь еще и разыгрывать это сцене. Они проводят с этой группой пару репетиций, и все идет весело и ненапряжно, возможно, потому что ребята, по сути, такие же новички, как и Антон с Арсением, только-только хлебнувшие славы. Нет высокомерия, снисходительных взглядов и покровительственного тона. Они на равных. Выходить на сцену бок о бок с Антоном легко и приятно, словно говорить правду. Они присоединяются к группе на втором куплете, который полностью отдан в их распоряжение. У каждого в руке по микрофону, и, хоть они и поют под плюс, это не мешает синхронизироваться друг с другом в эмоциях. Антон — как батарейка, и Арсений подпитывается его энергией, взамен отдавая свой игровой настрой. В оригинале песня поется от лица одного персонажа, но в их исполнении это диалог, который они ведут на глазах у тысяч зрителей перед экранами. Арсений поет «я в этом фильме главный актер», а Антон, улыбаясь, отвечает лично ему «я сценарист в нем, я режиссер». И на словах «не отрекайся от меня» Антон смотрит не в камеру, а только на одного человека. Арсений думает, что, если так, как сейчас, будет всегда и они подберут себе репертуар, который устроит обоих, то станет абсолютно плевать на все, пусть даже их будут считать сопливой мальчуковой группой. От скорости, с которой меняются его приоритеты и рушатся прежние представления о славе, конкуренции и месте на сцене, кружится голова. Ему хватило недели, чтобы забыть о былых неудовлетворенных амбициях и посмотреть на себя другими глазами. Хотя, если верить слухам, другие до него умудрялись за неделю мир сотворить, так что не столь уж его перемены и шокируют. А может, они начались гораздо раньше, просто Арсений в этом не отдавал себе отчета. Откланявшись зрителям и тепло, со взаимными пожеланиями успехов, распрощавшись с ребятами из группы, вдвоем они направляются в гримерку. Арсения немного пошатывает, как пьяного, да он и ощущает себя впервые дорвавшимся до алкоголя подростком. Антон идет рядом, совсем близко, и Арсений слышит, как шуршит при соприкосновении их одежда. В гримерке никого, Арсений проходит на середину помещения и оборачивается. После выступления у Антона на лбу испарина, заботливо уложенные стилистами волосы он каким-то макаром уже успел взъерошить, но все равно умудряется оставаться в своей неидеальности идеально прекрасным. Арсений мог бы использовать Антона вместо торшера, потому что улыбка того светит, и он любуется ею до самого последнего мгновения — до тех пор, пока эта улыбка не отпечатывается на его губах. Арсений прикрывает глаза, ощущая, как щекочут щеку ресницы, вдоль брови скользит влажный лоб, а губы слегка царапают зубы. Он боится дотронуться до Антона, потому что и этого всего слишком много — в самом хорошем смысле. Но спустя пару мгновений ему на подбородок ложится большой палец, тянет челюсть вниз, и Арсений не выдерживает — счастливо смеется и, выдыхая этот звук, толкается языком Антону в рот. Они так и целуются — сквозь тихие смешки и радостные вдохи, будто не могут поверить в происходящее. Это и правда похоже на чью-то выдумку: ровно семь дней назад Антон стоял почти так же близко, но говорил, что избавился бы от Арсения при первой же возможности, а сейчас последний сжимает ладони на его талии и думает — хрен ты от меня избавишься. Губы Антона сейчас мягкие и отдают лимонным бальзамом, которым их намазала гримерша перед выходом на сцену. У Арсения мелькает восторженная мысль о том, как потом он обязательно попробует их настоящий вкус, пусть даже расцарапается о запекшиеся корочки. Ладони Антона гладят его шею сзади, а большими пальцами он аккуратно придерживает подбородок, чуть наклоняя голову Арсения вбок, чтобы пройтись губами от уголка рта до скулы, от скулы до переносицы, спуститься по трамплину носа и замереть, прижавшись лбом ко лбу. Арсений решается открыть глаза и видит перед собой зрачок, расширившийся, словно Антон свалился лицом вниз в сугроб из кокаина. — Ладно, — отдышавшись, произносит Арсений. — Ладно. — Ладно, — соглашается Антон.