Ты моё предназначение

Джебисашвили не могла сказать, когда это началось, дни слились между собой в бесконечно прокручивающуюся бесцветную плёнку с размытыми изображениями лиц и мест. И неизменно единственным цветным пятном была она. Чёртова северная колдунья. Хотя говорить о цвете как таковом при её описании не имеет смысла. Чёрный и только он. Подчёркивающий бледную кожу и болотно-медовые глаза, которые с такой насмешкой смотрели на неё, а может и на весь мир. И ноги подкашивались, так словно ей опять десять и директор отчитывает её за поведение перед всем классом. С тех пор прошла пара десятков лет, жизнь успела её потрепать, а затем заставила сплести вокруг разума и тела непроницаемый кокон — так было проще, меньше чувствуешь, больше работаешь, а то, что внутри другим знать необязательно. Но Изосимова не другие, она пробивалась одним, вскользь брошенным, взглядом, через, казалось, непроницаемые стены и видела изнанку души, всё то, что она сама от себя скрыть пыталась. Или ей так только чудилось, сказывалось недосыпание, или голод, лишь изредка притупляемый чаем, но чаще сигаретами. В последнее время она стала чаще курить, мозг услужливо подсказывает списать всё на стресс, участие в программе и нервотрёпки от испытаний, на которых приходилось выполнять глупые задания и убеждать, скорее саму себя, чем окружающих, что проклятий не существует, подклады не имеют магической силы, а большая часть мистики была и остаётся лишь разыгравшимся воображением. Но Изосимова верит в это: порчи, заговоры, привороты в её представлении вполне реальны. И спорить с ней с каждым разом труднее и труднее, в начале кипела злость и непонимание, горечью оседая на языке, и слова сами складывались в нужные фразы. Постепенно запасы иссякли и теперь перепалки потеряли запал, превращаясь в одностороннюю непоколебимую уверенность в собственной правоте и нервные огрызания в ответ. И это пиздец как пугало. Смех колдовки, разносимый по студии, отскакивающий от стен готического зала или звучащий совсем рядом, настолько, что воздух вибрировал, действовал подобно тригерру и её энергетические поля сходили с ума, посылая волны искрящейся энергии по телу. Она и сама сходила с ума, только для признания в этом была излишне упряма. Квартира у неё небольшая, но ночи увеличивали пространство, отдаляли её от мира, и кровать превращалась в огромный необитаемый остров. Холод в отопляемом помещении стал привычен, как и тёмные фигуры на периферии зрения. Если удавалось заснуть, то лишь на пару часов, кошмары снились беспрерывно, заставляя вспоминать прошлое и бояться за будущее. Нет, она определённо никогда не верила в порчи. Лина чувствовала — из неё высасывают силы, не столько магические, сколько физические, но одно неотрывно связано с другим, и теперь ей значительно сложнее проходить испытания. Группа и гости не замечали этого, некоторые участники — да. Влад точно знал, и трансформация злорадства в жалость на его лице подтверждало всю пиздецовость ситуации. Изосимова молчала, видела и ничего не говорила, качала головой, улыбаясь уголком губ. Снег падал крупными хлопьями, ложился на грязную улицу и застилал обзор. Такси должно приехать минут через десять. Клубы дыма растворялись в морозном воздухе. Голос внутри говорил ей бежать, но сил не было сделать и шага. Слева мелькает силуэт и она уверена — очередная галлюцинация. — И снова здравствуй, — чуть насмешливый голос заставляет содрогнуться и выронить сигарету. — Здрасьте, — на большее её не хватает. Хочется курить, но пачка, купленная утром, полностью выкурена. — Бери, девонька, не стесняйся — перед лицом нераспечатанная пачка с привычной маркой табака. Лина молчит до тех пор, пока первая затяжка не достигает лёгких. — Спасибо, — протягивает сигареты обратно, но колдовка игнорирует жест. — Не курю я такое. — Тогда нахуя купили? — неясная тревога вынуждает защищаться, она не понимает, что происходит. Изосимова не отвечает, только глядит в черноту неба и снежинки на её коже, казалось, тают медленнее положенного. — Бледна ты в последнее время, случилось что? — спрашивает, повернув голову в сторону застышей девушки, точно ворона на кладбищенской оградке. — Нет, — врёт, и понимает, что бесполезное дело это, но поделать с собой ничего не может. В ответ прищуренный взгляд и вздёрнутая бровь. Что ж, она и не ждала расспросов, колдунья редко настаивала или уговаривала кого-то, только если это не касалось работы. Усталость заполняла тело, руки подрагивали, когда она доставала телефон — такси на месте. Мир терял и без того малую чёткость, ей казалось, что она падает, но сильные руки подхватывают у самой земли, не давая встретиться с асфальтом. О поездке сохраняются отдельные эпизоды: вот её пытаются привести в чувства чем-то горьким и пахучим, и она, опираясь на подставленное плечо, плетётся к машине, салон и знакомый голос шепчет что-то на ухо, прижимая к себе. Как добралась до квартиры она не помнит. Проснулась посреди ночи, плавно перетекающей в раннее утро. Луна заливала комнату из не зашторенного окна. Пальцы покалывало от пронизывающего холода в спальне. Свернувшись калачиком, натянула одеяло выше, силясь вспомнить, что произошло. Получалось, что Изосимова помогла ей, дотащив до квартиры. Или не только до квартиры, чужая энергетика витала в воздухе, колеблясь и изменяясь, как если бы её хозяйка всё ещё была здесь. «Попробовать позвать?», — мысль в затуманенном сознании не успела оформиться, как в комнату вплывает фигура с подносом в руках. Поставив его на тумбочку, она присела на край кровати так, словно являлась хозяйкой в этом доме. Лина слегка приподнялась, занимая полулежащую позицию. В момент в её руках оказывается кружка с варевом, терпко пахнущем травами. — Выпей это, девонька, — тоном не терпящим возражений, будто у неё возможность поспорить есть. Выпивает ни слова не говоря, шум в голове стихает, а перед глазами чуть проясняется. Волосы у неё после сна спутаны и в глаза лезут мешая. Изосимова аккуратно заправляет прядь за ухо, и в местах, где пальцы коснулись кожи разливается тепло. Чуть поведя головой, Лина утыкается в раскрытую ладонь, вдыхая полной грудью запах полыни и душицы. Северная колдунья не мешает, позволяет ненадолго задержаться в неудобном положении, но убирает руку, стоит почувствовать, как дрожь отступает. В темноте глаза колдовки светятся по-кошачьи зелёным, и лунный свет накидывает на неё прозрачно-белую вуаль. Лина смотрит и тиски, сжимающие сердце ослабляются, словно одно присутствие Изосимовы приносит облегчение. И ей хочется кричать от неправильности происходящего. — Я, — голос, хриплый ото сна, отказывается подчиниться. — Что всё это значит? — Плохо тебе стало, — знает же, что не об этом, не может ни знать, а издевается. — Не пизди. Прекрасно знаешь о чём я. Решила от препятствия избавиться, да? Навела на меня хуйню свою! Харе уже так пялиться, будто нихуя не понимаешь! Из-за тебя мне так хуёво, — пустая чашка летит на пол, ударившись, но не разбившись. Изосимова и бровью не ведёт. — Успокойся, — приказной, низкий тон заставляет замолчать и вжать голову в плечи. — Я и впрямь тебя, не понимаю, деточка. — Порча, — шепчет Лина, будто боясь, что её услышат посторонние. — Ваших же рук дело, да? — Какая ещё порча? — громко спрашивает и, наклонясь к чужому лицу непозволительно близко, зло шипит. — Шутки шутить со мной вздумала? — Н-на мне порча, — на место гнева приходит запоздалое понимание, что и кому она сказала. Привычное обращение исчезло, значит дело дрянь. Цепкий взгляд пробегает по ней сверху вниз, ноздри подёргиваются, пытаясь почувствовать знакомый по практике запах. — Нет на тебе ничего, — она отстраняется. Устало вздыхает и указательными пальцами виски потирает. — Нет? Значит вы… — Я не навожу сглазы. Сколько раз это говорить? — и впрямь, эти слова звучали из её уст удивительно часто. — Простите, — извиняться тяжело и непривычно, обычно она не ошибалась в своих доводах. — Что тебя на мысль такую навело, девонька? И она рассказывает, перебивая сама себя о кошмарах, видениях, вечном холоде, о потерявшем краски мире. Изосимова с интересом слушает, а по окончанию рассказа невесело смеётся. — Это понятно, подобные мысли в такой светлой голове на пустом месте не появляются. Я про другое, девонька. С чего взяла ты, что я её наслала? — смотря в глаза напротив, она забывает прошлые доводы, они кажутся ей глупостью, бессмысленной кашей из обрывков мыслей в воспалённой голове. — Молчишь значит? По лицу колдовки пробегает рябь, что-то тёмное и чужое маской застывает на нём. Длинные пальцы хватают Лину за подбородок, вынуждая поднять голову. Они вновь смотрят друг другу в глаза, только теперь их разделяет лишь несколько сантиметров. Дыхание на губах отключает на мгновение мозг, и этого хватает, чтобы запустить руку в чёрные волосы, притянуть к себе и впиться в мягкие не сопротивляющиеся губы. Поцелуй напоминает драку за первенство, и как в любом другом споре, сколько не скаль зубы, ничего из этого не выйдет. Изосимова не даёт забыться. Воздуха начинает не хватать, Лина силится отстраниться, но ей не позволяют. Мазнув по губам, язык проникает внутрь, настойчиво прося разомкнуть стиснутые зубы. Осторожные встречные прикосновения служат ответом. Лину потряхивает, лёгкие горят огнём. Колдовка отрывается от своего увлекательного занятия с явной неохотой, но от вида раскрасневшейся девушки под ней ухмылка расцветает на припухших устах. Смазанными поцелуями она покрывает горящее лицо, спускается по шее, оставляя метки по пути. Руки беспорядочно блуждают по раскинувшемуся на кровати телу. Толстовка летит куда-то в угол, ловкие пальцы находят застёжку бюстгальтера и замирают. Изосимова мотает головой и взгляд её немного проясняется. — Слово скажи, и я прекращу. А Лине орать хочется, чтобы даже не думала останавливаться. Из горла выходит только сип, но её и без слов понимают. Целуют жадно, так, чтобы и капли сомнений не осталось, её не кинут, только не сейчас. Лифчик снят в секунду. Прохладный воздух проходится по открывшимся участкам кожи, заставляя мурашки бегать по телу. Чужие пальцы играются с затвердевшими сосками, вскоре к ним присоединяется язык. Медленно. Слишком медленно для Джебисашвили. Она тянется к штанам, но её останавливают, играть по собственным правилам сегодня не получится. Мучения продолжаются слишком долго для неё. Изосимова вообще была одним сплошным «слишком». И только когда медиум начала мысленно умолять взять её по-настоящему, происходит чудо — штаны с бельём отправляются на пол. Ноги не слушаются, разъезжаются по простыне, по беззащитным бёдрам проходятся поцелуями-укусами. Лина смотрит на неё сверху вниз и та, будто почувствовав на себе взгляд, поднимает голову и весело подмигивает. И это тоже слишком. Нежные, едва ощутимые прикосновения к клитору только распаляют бушующее внутри пламя. Изосимова спускается ниже и в девушку входит горячий язык, посылающий по телу разряды удовольствия. В тишине комнаты стоны кажутся оглушительными. Но этого не достаточно, ей хочется ещё, вобрать в себя как можно больше этой невозможной женщины. И когда на место языка приходят чуть прохладные пальцы Лина судорожно притягивает к себе колдовку, намертво вцепившись в плечи, целует, чувствуя свой вкус на её губах. Быстрый темп как награда после долгой пытки. Внизу всё пылает, и ей не требуется много времени, чтобы кончить, прикусив чужую губу до крови. Изосимова отстраняется, вновь садясь на край кровати. Лине кажется, что она сейчас сдохнет, ведь так хорошо просто не может быть. Перед глазами вспыхивают и гаснут цветные круги. Она переворачивается на бок, утыкаясь лбом в бедро застывшей женщины, и та начинает задумчиво перебирать растрёпанные волосы. — Не порча это. — Ага, приворот, — млея от прикосновений отвечает насмешливо, хотя менее часа назад и не думала смеяться. — Пространство тебе бы почистить, да защиту усилить, девонька, — словно не слушая говорит она. — Я тебе амулет защитный принесу, поможет по первости, но надолго работу не откладывай. — А может вы и почистите, Ангелина Юрьевна? — рука гладившая волосы останавливается. — Наглеешь, милочка, — и вновь тот самый голос, грудной, призывающий подчиниться. — Так поставьте меня на место, — прыгнуть выше головы ещё ни у кого не выходило, но Лина была бы не собой, если бы не попыталась. Комната заполняется смехом, от которого слёзы на глазах выступают и сердце совершает кульбит. На голое тело опускается одеяло. Колдовка поднимается и медиум хватает её за запястье. — Останетесь на ночь? — и всё равно, что скоро рассвет. — Если хочешь. И давай уж на «ты», девонька, — Изосимова, нет, Ангелина наклоняется, целуя в пульсирующий висок. Нет, она определённо никогда не верила в порчи.