Ласковая

— Глеб! Постой! Куда ты собрался? — кричали ему вслед недовольно и удивлённо. — В пизду всё это, тупо в пизду, — хлопая дверью и едва не бегом спускаясь по лестнице, шипел он ядовито. Он только что понял, что его оленёнку это бы не понравилось, и в секунду перечеркнул всю проделанную с командой работу. Это и не удивительно, что он пришёл к такому заключению, ведь не зря в последние ночи его мучила боль, вынуждая подняться с постели и бродить по комнате. Объятый серыми тенями, с переломленными костями, едва живой, он метался как в бреду и разрушал себя ещё больше, окунаясь с головой в воспоминания об Оле. Ему так хотелось преподнести ей для оценки свою работу, чтобы она похвалила и сказала, что он не зря вкалывал как ломовая лошадь, как те чёртовы собаки из Юкона, что не мог найти себе покоя. Всего пару минут назад он просматривал результат почти недельного труда, и всё пошло насмарку, потому что… — Она сказала бы, что это пошло, — бурчал он себе под нос, нервно пытаясь нашарить в кармане пачку смятых сигарет. — Глеб! Вот куда ты ушёл? — с верхнего пролёта до него долетел обеспокоенный голос менеджера. Её присутствие вдруг столь сильно разозлило, как если бы она взяла и намеренно защемила ему обожжённые пальцы. Было мучительно и хотелось орать на неё, чтобы она убралась куда подальше, потому что пальцы его дрожат неестественно убого. На плитку упали сигареты, Глеб нервно выдохнул и принялся с остервенением топтать их ногами. — Тварь! Как же мне тебя переиграть? Как? — орал он не своим голосом. Что-то прорывалось из его глотки, царапало язык, а после исторгалось в мир уродством и ненавистью. На него накатывали моменты, как каток, мяли его, а после превращали в тонкую полоску бумаги, грязную такую и мерзкую, накатывали те самые моменты, когда он мечтал не об Оле, а о том, чтобы избавиться от неё. Вот взять и отрезать её от всего мира, от себя, поселить где-нибудь на другой планете, оставив её без воды и пропитания, и смотреть, как она… Екатерина, его менеджер, осторожно коснулась рукой его плеча. Он вздрогнул, а после замер и удивлённо уставился на развороченное нутро сигарет под кроссовками. — Глеб? — звала она его тихо и обеспокоенно. — Что случилось? Ты вдруг сорвался, ничего никому не сказал… Что не так? Женщиной она была искренней и заботливой, но даже ей он не мог доверить всех своих секретов. Только раз он как-то вскользь упомянул, что есть одна… одна особа, мечта, ласка, о которой он грезит, та самая ласка, которая всё и решает в его жизни. Екатерина была не глупой и сразу смекнула, что в жизни Глеба приключилось огромное, непоправимое поражение: он проиграл своей любимой. — Глеб, это из-за… неё? — осторожно спросила она, боясь потревожить его боль. Она ощутимее сжала ему плечо, демонстрируя, что рядом, что готова поддержать. Глеб не спешил скинуть её руку, всё так же тупо глядя себе под ноги. Спектакль там, что ли, ставили для него? — Не надо никакого клипа, — заговорил он немного погодя. — Это не то, что мне поможет. — Как это не то, что тебе поможет? Глеб, мы ведь все старались, работали, чуть ли не покладая рук, угробили кучу денег на аренду стадиона и… и потом вся команда так надеялась… Ты не можешь так просто поставить на этом точку! Сперва растерянная, Екатерина всё же взяла себя в руки. Ей стоило больших сил овладеть собой и не встряхнуть Глеба, приводя его в чувства. Глаза её почернели, зрачки расширились, и если бы не её умение владеть собой, то она смело могла сойти за фурию. В её словах была доля правды, ведь команда действительно надеялась. Всего пару минут назад они все вместе смотрели на результат своей кропотливой работы, сошлись во мнении, что все недочёты были скорректированы, как Глеб вдруг поднялся со своего места и сказал, что ничего не будет, вот так вот просто убил весь их труд. — Мне жаль, но я, правда, не могу. Это выше моих сил, понимаешь? — он наконец поднял на неё глаза, и Екатерина едва не шарахнулась в сторону. Выражение его лица, полное безнадёжной тоски, и глаза, в которых всплыло неприкаянное, неприрученное и жестокое, поразили её до глубины души. — Я не могу себя пересилить, не в этот раз. Это было сущей правдой, он не мог пересилить то, что жило в нём уже очень давно, что укоренилось там и питалось его собственными соками, не мог пересилить совсем как когда-то не мог победить Олю и её любопытство, когда она всюду лезла своим длинным носом.

***

Её появление произвело целый фурор хотя бы потому, что свой музыкальный кружок она решила устроить прямо в стенах школы, набирая туда учеников всех возрастов. Директору подобная идея понравилась, ведь пусть уж лучше дети будут заняты чем-то полезным, чем после занятий отправятся слоняться по тёмным дворам. Виктория Анатольевна, директор школы, представляла Олю на классных часах всю первую неделю сентября, водя её из класса в класс. Наконец, очередь дошла и до выпускников, и они обе думали, что шансов у них никаких нет, ведь впереди учеников ждали важные экзамены, и родители как никогда прежде просили своих детей учиться усерднее. Где же им достать время ещё и на музыкальный кружок? Да им хватило музыки до девятого класса, когда пожилой Владимир Петрович приносил в кабинет свой старый магнитофон, включал «Вальс цветов» и рассказывал нудные истории о своей молодости, когда он ещё был всем нужен и интересен. Пока директор лепетала о музыкальном кружке, не давая самой Оле вставить и слово, Глеб принялся откровенно рассматривать чудо, что пожаловало к ним в класс. Она стояла за спиной Виктории Анатольевны, полноватой женщины в строгом костюме и круглыми очками, которые висели у неё на шее, и переминалась с одной ноги на другую, покорно ожидая, когда ей дадут высказаться. Оля больше походила на пташку, которая случайно залетела в клетку и теперь не знала, что делать. Глеб и сам не понял, как его привлёк её смущённый взгляд и чуть виноватое выражение лица, что она была такой вот трусихой, которая не могла сама рассказать о своём кружке, перебив ради этого директора. Наверное, поэтому в синем блокноте, куда она вносила имена желающих прийти на занятие в следующую среду, значилось лишь несколько фамилий. Кому нужна такая робость? В классе тихо перешёптывались, и девчонки обговаривали между собой, что это очередная нагрузка к их графику, но сходить всё же было нужно хотя бы один раз, а дальше уже видно будет. Глеб всё больше и больше без всякого стеснения рассматривал Олю, подперев голову рукой. Скучно ему было, а судя по её виду, джинсам и застиранной блузке, вряд ли стоило ожидать от неё чего-то грандиозного. Оля старалась сделать вид, что её вовсе не тронул этот испепеляющий взгляд, который она ощущала на себе вот уже вторую минуту. Нужно быть сильнее, ведь это были всего лишь дети, верно? Вскоре ей выпала возможность сказать хотя бы слово, но вместо этого она подошла к учительскому столу и стала отбивать пальцами ритм. Оля не любила болтать попусту, и решила, что будет лучше сразу что-нибудь продемонстрировать, тем более она слишком хорошо понимала, что слова её никому здесь особо не нужны. Песня могла привлечь к себе хотя бы смехом, поэтому она и принялась тихо напевать знакомые всем строчки из «А ты меня любишь?» Долго терпеть этот цирк Глебу не хватило сил. Он и раньше не особо отличался учтивостью на уроках, учитывая, что любящий отец всегда списывал все его оплошности, бросив на стол директора пачку денег. Только вот Олю его выходка задела, ведь остальные в классе, наоборот, поддержали её, и припев они пели почти хором, а он поднялся и вышел в коридор, громко хлопнув дверью. Классная руководительница уже было хотела пойти за ним, встав со своего места и принося извинения, как Оля решила всё уладить сама. Она догнала Глеба на повороте, найдя в себе смелость даже взять его за руку. Другого способа остановить его Оля не видела, учитывая, что она пару раз окликнула его. — Подождите хотя бы минутку, пожалуйста, — просила она его, сильнее стискивая своими влажными пальцами его запястье. — Почему вы так быстро ушли? Я сделала что-то не так? Вы просто так смотрели на меня, будто я полная дурочка и… Глеб горько усмехнулся и вырвал руку из её «хватки». Оглядев её с головы до ног, он задержал свой взгляд на её небольшой груди и фыркнул. На блузке была расстёгнута всего лишь одна пуговица, и она ещё спрашивала, что не так. Чтобы завлечь на свой кружок хотя бы кого-нибудь из парней, одеваться нужно было сексапильнее, а так… ему запомнились одна лишь её робость и приятный голос. — Красиво поёшь, — признал Глеб, поднимая наконец глаза на её лицо. — Только подача херовая. Людей судят по этикетке, а у тебя она, — он с неким пренебрежением коснулся пальцами ворота её блузки и погладил указательным ту самую перламутровую пуговицу, что была расстёгнута, — в общем, на кружок твой сраный пойдут только из жалости. Оля застыла каменным изваянием от подобной дерзости, и лишь розовеющие щёки выдавали в ней тепло жизни. Она убрала его руку, пусть всё же мягко потянув за запястье вниз, сразу же, как к ней вернулось самообладание. Только вот за это время Глеб мысленно успел приклеить к ней ещё пару далеко не льстящих прилагательных. — А вы? Вам совсем это не интересно? Ни капельки? — допытывалась Оля дрогнувшим голосом, чувствуя себя мелкой и слабой под его всепоглощающим взглядом. — Идите вы нахуй, Оленька! — Глеб поправил лямку рюкзака и, ещё раз усмехнувшись, направился к выходу, оставляя позади плачущую девушку. В голове звучали её приятный, обволакивающий голос и слова глупой песни. Наверное, именно это его и взбесило, а ещё то, что она вновь вынудила его сбежать, совсем как в прошлый раз, и, выйдя на улицу, он потянулся за сигаретой. В дыме хотя бы лицо можно было спрятать, а ноющее сердце пусть само справляется. А вот Оле повезло и того меньше, потому что она успела полностью разглядеть его ещё тогда, в коридоре, когда он смотрел на неё столь неоднозначно. Будто пытался выведать все её секреты и ждал приглашения забраться ей под самую кожу. Хотя, судя по дерзости, Глеб мог это сделать и без приглашения, которое давать ему она всё же не собиралась. Вытерев слёзы тыльной стороной ладони, Оля поправила волосы, будто за столь короткий разговор испортилась причёска. Жаль. С волосами всё было в порядке, а вот на душе… Оля и сама не понимала, почему ей стало так обидно от его циничных слов. Она всегда знала, что подростки жестоки, но до последнего надеялась на их сострадание, в конце концов ничего дурного она не сделала, чтобы заслужить к себе подобное отношение. Направляясь обратно в класс, Оля взяла с себя слово, что этот разговор никак не повлияет на её решение работать в школе. Её не должны трогать подобные выходки, ведь для таких, как Глеб, всё это было просто забавой, и с её стороны будет глупо реагировать на это столь эмоционально. Да, именно так она и поступит, если только… Небо, чистое и яркое, к вечеру замёрзло и решило приодеться в рваную, но пушистую белую кофту. Собрав клочками облака, оно не оставляло попыток заигрывания с землёй, оголяясь то тут, то там. И только ветер, неустанный и вредный, всё гонял эти клочки по голубому телу, то сбивая их в кучу, то разрезая будто ножом, вклиниваясь между и разделяя этот маленький союз. Через едва приоткрытое окно класса до Оли доносился шелест листвы. С каждой минутой он усиливался, ветер подгонял листья, подстёгивал ветви гнуться сильнее. Ей богу, казалось, что его понукал сам Броуди, твердя своим громовым и всюду проникающим голосом: «Налегай! Если что делаешь, то делай это хорошо!» Сперва уличный шум виделся Оле пустяком, и она едва ли замечала его. Во время занятия у неё были совсем другие заботы. Хоть это был уже её не первый урок, волновалась она всё же как в первый раз. Ей до сих пор казалось, что дети видели в ней не учителя, а, скорее, новую диковинку, которую интересно было узнать поближе. Вот уже несколько дней её тревожило чувство страха, что как только этот самый интерес будет в них удовлетворён, то занятия музыкой тут же прекратятся и никто больше к ней не придёт. Даже вот на сегодняшнем занятии отсутствовало трое учеников, а когда она попыталась узнать причину, то в классе раздался тихий смех. — Надеюсь, с ними всё в порядке. Они ведь не заболели, правда? — всё же допытывалась она, вглядываясь в лица своих учеников с надеждой хоть на один единственный ответ. — Осень порой бывает довольно скверной, и простудиться ничего не стоит. — Да вы не волнуйтесь так сильно, Ольга Николаевна, — ответил ей с заднего ряда парень, едва сдерживаясь от смеха. — Вы же им не мамочка, верно? Вот они придут на следующее занятие, и вы сами у них всё спросите. — Да, да, конечно. Вы, конечно, правы, Алексей, — закивав, согласилась с ним Оля. — Нам сейчас надо сосредоточиться на занятии, а об этом я подумаю позже. Это «позже» наступило слишком быстро, и к размышлениям Оля оказалась не готовой. Всё норовило отвлечь её от действительно важных дел, и она, разозлившись на ветер, встала и окончательно закрыла створку окна. «Вот тебе, негодный», — думала она, возвращаясь обратно за учительский стол. Для занятий ей был выделен один из самых больших классов, где помимо обычных шкафов и парт располагалось ещё и пианино. Оно было поставлено у окна, и сегодня, когда она играла, над старой, покрытой лаком крышке весело перебегала кромка лёгкой занавески. — Красиво, не так ли? Вам не кажется, что занавеска всё пытается уловить ритм мелодии и станцевать? Вон, глядите, как она старается, — с улыбкой говорила Оля в надежде немного разрядить обстановку и хоть чем-то привлечь к себе внимание. Дома она каждое утро настраивала себя на трудности, которые ей предстоит преодолеть в школе, вот только в голове всё выглядело куда проще, чем в жизни. Во время занятий ей удавалось привлечь внимание лишь нескольких, кому действительно была интересна музыка. С малышами ей работалось легче, хоть они и были слегка рассеянными и очень часто отвлекались по мелочам, но вот для занятий со старшими классами Оле приходилось прилагать все свои усилия, настраивая себя долго и основательно. Здесь перед ней стояла цель не только привлечь их внимание, но ещё и утвердить саму себя, как фигуру важную и знающую своё дело. Не то чтобы ей не хватало профессионализма, но в голову не раз закрадывалась мысль, что её не воспринимали всерьёз. Домой Оля не торопилась, задержавшись после занятий в классе. Ей нравились выкрашенные персиковым цветом стены, огромные окна, впускающие много света, а доска за спиной напоминала те времена, когда и она сама была ученицей. А теперь она была учителем, вела дневник, куда вписывала свои личные заметки о каждом ученике. Ей не терпелось найти к каждому особый подход, и, ведя такие записи, она надеялась, что ей удастся завоевать их любовь, уделяя достаточно внимания каждому. Удобнее устроившись на стуле, она расстегнула ремешки коричневых туфель и откинула их куда-то под стол. Несмотря на широкий и низкий каблук, к вечеру ноги успели устать, и теперь, скрестив лодыжки и вытянув ноги вперёд, она наслаждалась тем, как приятно тянуло икроножные мышцы. Открыв дверцу стола, с нижней полки она достала свой запас еды, который принесла из дома. Обед в столовой хоть и был довольно плотным, но, будучи ужасной сладкоежкой, Оля приносила что-нибудь с собой, чтобы перекусить во время перерыва и тем самым поднять себе настроение. На этот раз она достала контейнер, где хранился хлеб, чайная ложка и крошка-банка ягодного варенья. Там ещё оставалось немного, и ей как раз хватало на небольшой перекус, и, как любила себе говорить Оля, сладкое здорово стимулировало мозговую деятельность. Ей это сейчас было очень кстати, потому как решения, как сделать свои занятия интересными и привлекательным, у неё всё ещё не было. Музыку она любила до безумия, готовая тратить на неё часы напролёт, но, чтобы вести занятия, этого было мало. Ей следовало пробудить такую же любовь в сердцах других, зажечь их изнутри и показать, какие чудеса способна была творить музыка. Пока что занятия вытягивали её личные пыл и страсть, но Оле хотелось большего и она желала разделить эти чувства со своими учениками. Пока она думала, как проникнуть в их душу, руки её принялись за работу, и она намазывала себе ломтик хлеба вареньем. Ветер за окнами сбил белых барашков в стадо, отняв свет, и в классе воцарилась лёгкая дымка сумерек. Утром, собираясь в своей маленькой комнате у зеркала, что висело на дверце шкафа, Оля вся с головы до пят была заполнена желанием окунуться в лёгкость. Проснулась она в прекрасном настроении, которое хотелось передать всем подряд, пусть даже незнакомцам, но главной мишенью всё же были её ученики. Занятия она жаждала проводить в приветливой и непринуждённой атмосфере доверия, отчего всем своим видом старалась показать свою открытость. Она надела белую прямую юбку и блузку бежевого цвета с большими пуговицами и широкими рукавами, и, ох, если бы только они понимали, как широко готова была открыться её душа, сделай они ей шаг навстречу!.. И вот близился конец дня, на Олю накатила усталость и разочарование, что добиться поставленной цели ей так и не удалось. Она ощущала, что стояла на ступень ниже своих учеников слишком уж резко, и пусть в классе слышался смех, был он односторонним. Юбка за день успела изрядно измяться, и носки с кружевными рюшами её от слова совсем перестали прельщать. У неё оставался последний ломоть хлеба и совсем немного варенья, но на душе всё так же было гадко. Черты её лица сгущались наравне с сумерками в классе. Утренний огонь в глазах почти потух, и жевала она больше механически, едва ощущая сладкий вкус. Свободной рукой выстукивала сегодняшний урок пальцами по краю стола, а чуть позже уговорила себя и подпевать, несмотря на набитый рот. Оля была уверена, что её никто не видел, да и кому понадобилось бы такое скопление грусти и тусклости? Если бы только она обернулась, то увидела бы, что вот уже на протяжении нескольких минут за ней наблюдала пара глаз. Глеб возвращался с тренировки по футболу и как раз проходил мимо её «музыкального класса». На носу у него были школьные соревнования, в которых он обязан был участвовать, если, конечно, не хотел «расстраивать» своего отца. Жаль только, что отец отказывался понимать, что спорт привлекал его в раннем детстве, а сейчас его предпочтения несколько изменились и душа тянулась к совершенно иному. Да, именно к этому «иному» его и потянуло, когда через открытую дверь он увидел Олю. Она сидела за столом и поедала бутерброды с таким безнадёжно печальным выражением лица, что внутри у него зашевелилось что-то неизведанное и странное, готовое даже проявить сочувствие. «Оленька, ты кажешься такой одинокой и потерянной, что прямо…» Когда она принялась отбивать пальцами мелодию, Глеб почти вплотную подошёл к двери. Что-то невидимой силой потянуло его сделать несколько шагов ближе, но не настолько близко, чтобы быть замеченным. Если только она не решит повернуться, если только… если только он не пожелает увидеть её лицо. Она казалась ему маленьким ребёнком, что потерялся в мире, и пустой класс угнетал её, спеша поглотить её жизнь. Глеб наблюдал за её лицом в профиль и, пусть некоторые пряди непослушно лезли ей на щёки всякий раз, когда она наклонялась откусить кусочек хлеба, он был уверен, что глаза её тусклы и невзрачны. Вот если бы уголки губ приподнялись, если бы она улыбнулась, а глаза её засверкали, то как бы она выглядела? И вместо этого Оля тяжело выдохнула и, не преследуя никакой цели, взяла и просто обернулась, как если бы ей шепнули на ушко. Глеб опешил оттого, какой растерянной и неуклюжей она сделалась в тот момент. Глаза её, уже успевшие вспыхнуть за долю секунды, распахнулись шире от смеси страха и смущения, и только позже от радости. Вот он, тот самый момент, когда они вновь встретились, и ей, быть может, выпал очередной шанс привлечь его на сторону музыки. Признаться, после той встречи, мыслями она часто возвращалась к Глебу. После инцидента на классном часе директор попросила её не уделять этому должное внимание и просто игнорировать его выходки. — Глеб немного сложный подросток. Не все учителя с ним ладят, как и ученики, — заключила она, ведя Олю под руку по коридору. Слова запомнились, но куда больше ей запомнилось его имя, которое не терпелось произнести вслух. «Звучало красиво вот и всё», — оправдывалась она перед собой. Но если совсем уж говорить начистоту, то что-то было в его взгляде тогда настолько пугающее, но в то же время притягательное, что оно никак не хотело покидать её мысли. Если она не ошиблась, а Оля была уверена, что не ошиблась, то музыка ему была интересна до дрожи. Она только не понимала, почему он не хотел приходить на занятия, когда возможность сама текла к нему в руки. Всполошившись, как наседка, она так разволновалась, что не знала, что сделать первым делом и принялась за всё сразу. Заглядывая под стол в поисках туфель, она старалась быстрее прожевать и проглотить откушенный хлеб. Одной рукой Оля схватила контейнер, намереваясь положить туда недоеденный кусочек хлеба, но вместо этого ставшие вдруг неловкими и непослушными пальцы её разжались, и она уронила ломтик себе прямо на юбку. И быстро посмотрев на Глеба, одним лишь взглядом прося у него прощение за такую сцену, она с досадой отметила, как он, усмехаясь, покачал головой и развернулся, намереваясь уйти. — Подождите минутку! Глеб, я прошу вас! — кричала она ему вслед, торопливо убирая остатки варенья с юбки и спешно поднимаясь с места. Почти выбежав в коридор, она больше не звала его, уверенная, что это была пустая трата сил. Решив действовать наверняка, Оля побежала за ним и перегородила ему дорогу собой в надежде, что это будет стоящим основанием остановиться. Растрёпанная и с порозовевшими щеками, выглядела она «слабовато», да ещё и Глеба привлекло пятно на её юбке. Она проследила за его взглядом и раздосадовано поджала губы, окончательно чувствуя себя замухрышкой. Сок ягод въелся в ткань и походил на пятно крови. Стыдливо одёргивая подол юбки, чтобы прикрыть ладонью пятно, Оля начала намеренно небрежным, дабы скрыть своё волнение, тоном: — Это ничего не стоит, я позже разберусь с этим. А вы… вы хотели о чём-то поговорить со мной? Быть может, хотите прийти на занятие? Оторвав наконец свой взгляд от её юбки и приказав себе перестать думать о сладости не только варенья, но и её рта, Глеб взглянул на её лицо. Её глаза, наполненные неутомимой надеждой получить от него хоть каплю тепла, поражали своей глубиной. Через едва приоткрытые губы он видел, как между зубами она зажала кончик языка, чтоб не сболтнуть лишнее. Черты её лица разгладились и приобрели оттенок восторженной радости, которая стремилась закрепить свою позицию и окончательно прогнать страх, и только брови чуть надломились, придавая ей вопросительность. — Глеб, вы слышите меня? — не зная, как реагировать на его молчание, Оля вновь дерзнула заговорить с ним. — Так вы хотите прийти на занятие? Мне записать вас? Я уверена, вам обязательно понравится, и я… знаете, я могла бы даже принести из дома гитару и сыграть вам что-нибудь. Если, конечно, фортепиано будет недостаточно. Я играю довольно недурно, — закончила она глухо, чувствуя себя неуверенно и зябко. Глеб продолжил смотреть на неё с непониманием, чуть прищурив глаза и нахмурив брови. У Оли сложилось впечатление, что он готов был прихлопнуть её сейчас как надоедливую муху. Набравшись смелости, она посмотрела ему прямо в глаза, желая понять, что там крылось такого нереального, что её тело буквально горело, и она чувствовала, как внутри что-то рвалось наружу. Долго выдержать его взгляд у неё не получилось. Откусывая от Оли куски мяса, Глеб и не думал щадить её, продолжая глядеть в упор и загоняя её ещё больше в угол. Взгляд его, открытый и жалящий, лишь доказывал, какой никчёмной и жалкой она была, потому что таким взглядом, как у него, обычно смотрят на насекомых, и Оля, увы, была для него не бабочкой. — А у вас была тренировка? Я слышала, что у школы есть своя футбольная команда, и вы, видимо, в ней состоите, — отведя взгляд, она принялась нервно осматриваться кругом. Вот только как бы не старалась, всё равно цеплялась за Глеба, особенно она приметила, что на голову у него был накинут капюшон. — И как вам нравится спорт? — Не дразнись, Оля, — предостерегающе предупредил её Глеб. Не успела она переспросить, что он имел в виду, как в следующую секунду была вынуждена задержать дыхание. Глеб столь легко опустился перед ней на колени и принялся застёгивать ремешки её туфель, которые она в спешке оставила без должного внимания, что теперь она не могла думать ни о чём другом, кроме его пальцев. Опустив глаза вниз, она видела, как осторожно его пальцы поправляли рюши на её носках, и смогла невнятно пробормотать: — Не стоило… Глеб, пожалуйста, оставьте это. «Он точно считает меня непутёвой дурой. Да, именно такая я и есть — полная и непробиваемая дура». Несмотря на лёгкость, с которой он это сделал, как если бы для него это было сущим пустяком, Глеб всё же чувствовал, что внутри от прикосновения к её носкам стало чуть теплее. И он будто оказался на трамплине благодаря её словам о музыке, и обещание принести ради него гитару едва не вскипятило в нём кровь. Оля могла показаться нелепой, но именно её слова, облечённые в горячую интонацию, привели его в лёгкое возбуждение, как если бы ему дали сделать глоток вина. Когда он выпрямился, она не знала, куда деть свой взгляд и вперилась ему в грудь. — Вы так и не ответили, — напомнила ему Оля мягко. — Вам не интересна музыка, потому что ваша душа лежит к спорту? Или я ошибаюсь? В нашу первую встречу мне показалось, что вы, наоборот, будете одним из первых, кто запишется на мои занятия. Она рискнула приподнять глаза совсем чуть-чуть и ненадолго, но зато какую картину успела себе отхватить! Линия полных и красивых губ казалась ей идеальной. Из-под капюшона выбивались пряди волос, чуть влажные у висков от пота. На нём были свободные шорты, которые он так и не сменил на джинсы после тренировки, и широкая кофта, застёгнутая до самой шеи, и Оля уже мысленно расстёгивала молнию, желая открыть себе его, как Глеб прервал её мысли. — Ты и твоя музыка для меня сейчас как красная тряпка для быка. Я не могу, сука, разорваться и быть в двух местах сразу, понимаешь? — начиная сердиться, он ухватился пальцами за лямки рюкзака. — Но то, что твои долбанные занятия проходят как раз тогда, когда у меня долбанная тренировка, ещё ничего не значит. Это ещё пустяк по сравнению с тем, что я обязан — понимаешь, блять? — обязан быть на тренировке по воле своего отца. — А вы знаете, Глеб, я могла бы… если вам, конечно, действительно по душе именно музыка, а не спорт, то я… Хотите, я поговорю с вашим отцом и объясню ему всю ситуацию? — предложила она нескладно, принявшись заламывать пальцы на руках. Заметив это, Глеб усмехнулся, и она от стыда спрятала руки у себя за спиной. Ну вот, он вновь заставил её почувствовать себя слабой Олей, которая никому и никогда не способна помочь. Потупив взгляд в пол, она напряжённо уставилась на носки своих туфель. «А когда вы застёгивали мне ремешки, это была насмешка или всё же доброта?» — Оля до сих пор силилась постичь его поступок, чтобы хоть немного отвлечься. — Оленька, на твоём месте я бы беспокоился, как завоевать авторитет в своём ёбанном кружке. Поторопись с этим, иначе тебя, такую слабую и жалкую, там сожрут, — жестоко произнёс Глеб, вновь выстраивая между ними стену. Он взглянул на неё с такой силой, что она живо ощутила, как по телу пробежали мурашки. — Моё дерьмо ты не вывезешь, так что не думай даже лезть туда — сломаешь свою нежную спинку. И научись, наконец, смотреть людям в глаза, когда говоришь с ними. — Я только хотела помочь вам. За что вы так жестоко обходитесь со мной? Разве я сделала вам что-то плохое, что вы так?.. — чуть не захлёбываясь от обиды, Оля старательно пыталась подобрать слова. В глазах у неё собрались слёзы, и когда она взглянула Глебу в лицо, то он окончательно убедился в её жалком существовании. Она глядела на него обвинительно, но в то же время с молчаливой просьбой не обходиться с ней столь низко, пусть в его глазах она и убога. Разве не видит, что она и так на последнем издыхании пытается дожить этот день? — Я и без вас знаю, в каком положении нахожусь, поэтому не стоит каждый раз тыкать меня лицом в мои слабости. Зачем?.. — едва не всхлипнув, она порывисто убрала за ухо пряди волос. — Почему вам непременно надо быть таким злым со мной? Видеть меня растоптанной и униженной поднимает вашу самооценку? Она уже приготовилась к какому-нибудь хлёсткому удару в ответ, но его молчание унижало её ещё больше. Словно она была недостойна даже его слов. Вымученно подавляя в себя слёзы и сглатывая ком в горле, Оля взяла и выпрямила руки вдоль тела, желая показать ему, что она чего-то да стоит. «Вот видишь? Я больше не заламываю пальцы за спиной», — говорила она ему, но он не обратил на это внимание. Глеб всматривался в её лицо в поисках жизни, видя ту буквально в каждой частичке её кожи. Оля была слишком живой и впечатлительной, реагируя на любое дуновение ветра, отчего отдача в эмоциональном плане получалась в разы сильнее. И глядя на неё, он всё думал о том, какая она красивая. Её глаза, бездонные и чистые, воплощали собой тот самый женский облик, идеал, к которому стремится всякий мужчина. Она притягивала к себе взоры подобно первой вечерней звезде на небе: мало кто замечал её появление, но как только взор его замечал эту самую звезду, то в голове тут же восставали вопросы когда, как, откуда она появилась на небе. Одно лишь выражение её лица, откровенное и чуткое, обнажало все её слабые стороны, так что задеть её за живое не стоило труда. Наоборот, силы стоило приложить для того, чтобы не обидеть, потому как любое грубое слово отзывалось в её нежном сердце болью. — Почему вы снова молчите? — будто уловив его настроение, Оля заговорила шёпотом. Она немного успокоилась, и дыхание её пришло в норму. Лишь по-прежнему вопрошающе продолжала смотреть на него, прося своими потрясающе добрыми глазами не обижать её при каждом удобном случае. Разве это так сложно? Или, может, это она хочет слишком многого? — Беги помой ручки, — ставя её в полный тупик, мягко заговорил с ней Глеб, — на пальцах ещё осталось варенье. Она снова печальна и растеряна. Смотрела на него и не понимала, что ему нужно от неё, чего он добивался этими переменами в общении. Про варенье Оля знала и без него: ещё когда прятала руки за спиной, то ощутила, какие у неё липкие пальцы. Вспомнилось ей и пятно, а после и ремешки туфель, которые он ей застегнул, и мукой стало желание понять мотивы его поступков. — А вы придёте?.. — Я обязательно подумаю об этом, Оленька, — пообещал он ей искренне. А далее сделал что-то совсем уж из ряда вон выходящее, будто внутри него бесновался чёрт. Да, да, да, именно за бесовщину Оля и приняла весь этот разговор, но сам поцелуй показался ей… Ох, Глеб так резко наклонился к её груди и столь порывисто поцеловал через блузку куда-то в сердце, что она едва не лишилась чувств. Пошатнулась на месте, а после растаяла и окончательно исчезла с лица земли. В качестве наказания за грубое поведение Глеб был вынужден остаться после уроков и убрать в классе. Можно было, конечно, сразу уйти и не браться за веник и швабру, но домой, как и идти куда-то ещё, не хотелось. Наверное, это было то самое странное чувство, которое охватывает нас порой неожиданно и красиво, шепча на ухо, что следует остаться. Вот и он был объят подобным чувством, сам толком не понимая, каким на вкус было предвкушение. Просто знал и всё, а там уж как судьба решит, подкинув ему долгожданную или не очень встречу. В последний раз поменяв воду в ведре, Глеб решил сделать небольшой перерыв. Курить хочется, а вот переть ради этого под моросящий на улице дождик - нет. В такой час мало кто оставался на работе, как можно скорее спеша домой греться под мягким пледом. Только самого Глеба дома ждали одни лишь стены, украшенные картинами, выбранными матерью, что давило на сознание. Подойдя к окну, он раскрыл створку и потянулся за пачкой сигарет в кармане. Особых проблем с дымом не было, если не считать претензий, что он не особо помогал скрыть внутреннюю боль. Только-только ему удавалось расслабиться, как сигарета заканчивалась, и его расшатанные нервы вновь подвергались не самым приятным воспоминаниям. В паре метров от окна шелестел листвой тополь. Казалось, он был в восторге от долгожданного дождя, показывая, как сильно рад его приходу одобрительным перешёптыванием и качанием веток. Лето в этом году выдалось довольно сухим, что повлияло и на Глеба. Одноклассники в самый первый день отметили его отчуждённость и усилившуюся резкость. Первая красавица класса Катька Смирнова хотела пригласить его к себе на вечеринку в честь начала учебного года, но получила ни «да», ни «нет». Её просто проигнорировали, будто она и не распиналась перед ним, словно она… пустое место? — Вы что, курите?! — Глеб сразу же узнал её голос с характерной дрожью и неверием. Когда она проходила мимо класса, направляясь на занятие, Оля подумала, что ей всего лишь показалось. И дальше пройти ей не удалось, она остановилась на пару секунд, а после решила проверить догадку. Ну просто так, чтобы голову не мучила столь безрассудная мысль. В конце концов в школе курить запрещено, это она точно знала. Почему-то она мало удивилась тому, что застала в кабинете именно Глеба. После их последнего разговора Оля настолько сильно вложилась в цель завоевать себе как можно больше учеников и их любовь, что со своей задачей справлялась очень даже неплохо. Ряды её учеников действительно пополнились, и пусть перевес уходил на младшие классы, она всё равно была безмерно рада, хоть и подозревала, что многие приходят на её занятия ради сладостей, которыми она угощала за усердие. В связи с этим в школе она появлялась чаще, разделив занятия по дням. И вот теперь он курил прямо в классе, развалившись на подоконнике. Оле никогда не нравились курящие люди, а здесь же плюсом ещё и столь грубое нарушение правила. Может, ему вообще закон не писан? Она чуть ли не пробежала в своих балетках по мокрому линолеуму и, сглатывая, остановилась слишком близко к его ноге, почти касаясь одежды. — Вы курите? Здесь, в школе? Прямо в классе! — возмущалась она, глядя то на его нерушимое беспокойством лицо, то на тлеющую между пальцами сигарету. Глеб выдохнул дым в окно и повернулся к ней. Его губы сразу тронула усмешка, так воинственно она выглядела в тот момент. А на деле? А на деле она была просто перепуганным зверьком, на которого повысь голос, и он заплачет, причитая о несправедливости. — Аха, курю, — легко ответил он, опуская взгляд вниз и отмечая, что синяя ткань её длинной юбки всё же коснулась его чёрных джинсов. Занятно получилось. Сигарету Глеб бросил в ведро с водой. — А ещё я трахаюсь, представляешь? Жаль только, что не с тобой, оленёнок. Он смотрел на неё слишком вызывающе, намеренно провоцируя на эмоции. А она что же? Оля не привыкла к подобному и совсем не знала, как выстоять в такой ситуации. Внутри у неё разревелась сама душа, и во рту стало слишком вязко. — Вы!.. Да ты!.. Я всего лишь… — она обессиленно выдохнула, принимая своё поражение. Глебу начинало это нравиться всё больше и больше. Её растерянный вид неплохо так скрашивал школьный день, и она стояла всего лишь в паре сантиметров от него с пылкими щеками и дрожащими губами, до последнего пытаясь сказать что-то стоящее. Глаза её выражали столь большой спектр эмоций от обиды до искреннего непонимания, что её даже было жаль. Даже в такой вот момент Глеб уловил, что пахло от неё музыкой, которая проникнуть могла в самое холодное, чёрствое сердце и породить там любовь. — Красивая, — признался он с улыбкой, цепляя пальцами локон её волос, которые на ощупь оказались удивительно мягкими. — Правда, Оленька, — взяв её лицо в ладони, Глеб прислонился лбом к её лбу, — ты напоминаешь мне оленёнка. Такие же наивные, огромные глаза и охереть какая большая жажда подчинения. Оля старалась лишний раз не шевелиться и покорно исполнять всё, что он от неё хотел. В тот момент, казалось, у неё из-под ног ушла земля, и она парила в воздухе. Ничего не могла с собой поделать, да и не хотела, видимо, раз до сих пор вглядывалась в его зелёные глаза. Она дышала слишком глубоко через рот, отчего поток горячего воздуха задевал спадающую ему на лоб прядь волос, которые всё время были растрёпанными. Золотыми, но растрёпанными. Кажись, она познала колдовство. — Вы обижаете меня. Вы грубы и выражаетесь слишком резко, не заботясь о других, — тихо стала она ругать его, чувствуя, как руки Глеба медленно сползли вниз к шее. Напоследок он прикоснулся кончиками пальцев к уголкам её губ, будто бы прося замолчать. — Почему вы не приходите на мои уроки? Я же видела, как вы смотрели через приоткрытую дверь. Другие ученики вас не заметили, но мне вот стало интересно, — Оля столь неожиданно сменила тему разговора, что его руки на секунду замерли, а после рывком опустились ей на плечи. — Я что-то делаю не так? Почему вы не хотите прийти ко мне?.. «На занятие» — она хотела сказать именно это, только Глеб оборвал её на полуслове. — А ты меня любишь? А ты со мной будешь? И будем мы вместе, и будем мы рядом? — спрашивал он, отходя при этом назад и вновь взбираясь на подоконник. Оля вконец растерялась, уже и не зная, что ей делать. В одну секунду ей казалось, она поняла его, а в следующую Глеб был для неё закрытой книгой. — Да, — робко ответила она, а после поспешно ретировалась из класса. И все же уйти столь быстро у неё не получилось, и то ли подчиняясь своему внутреннему голосу, или же идя на уступку той молчаливой просьбе, что она читала в глазах Глеба, в коридоре Оля круто развернулась и направилась обратно в класс. Настроена она была очень решительно, и если бы была возможность взглянуть на её лицо в момент, когда она с силой распахнула дверь класса, то весь её вид смело можно было бы посчитать воинственным. Правда, она еще не понимала, за что именно ей предстояло бороться, но ничего поделать с собой не могла и, подчиняясь незримым силам, подошла к Глебу. Ну вот, что и требовалось доказать. Одного его взгляда хватило, чтобы забыть свою браваду. Ей всё думалось, что сейчас она скажет ему пару красивых слов, пробудит в нём чувство к прекрасному, как даже его жестокое сердце пронзит трепет, и он, возбуждённый и одолеваемый стремлением прикоснуться к прекрасному, выскажется ей о своём желании прийти к ней. И да, прийти обязательно на занятие, хотя… быть может, она была бы рада и просто поговорить с ним, прекрати он обижать её. Но только Глеб посмотрел на неё с таким удивлением, что она и сама задалась вопросом, не глупо ли выглядела в тот момент. Ну в самом деле, куда же подевалось всё её мужество? Почему у себя в голове ей удавалось нарисовать такие хорошие картины, а в жизни всё шло наперекосяк? Может, ей не стоило смотреть ему прямо в глаза? Да нет, глупости какие! Он ведь велел ей научиться смотреть людям прямо в глаза. Так почему не сработало? — Я всего лишь хотела вам сказать, что мои занятия теперь проходят три раза в неделю. Возможно, в таком случае вам будет удобно прийти на них? Вы обещали мне подумать, — стараясь держать руки прямо, только бы не упрятать их за спину, Оля делала всё, чтобы не показать, как страстно желает познать его. Чем именно он притягивал её внимание, она точно не знала, но противостоять этому было так сложно, что она, наоборот, всё больше торопилась помочь ему. Глеб виделся ей неким выброшенным в пропасть осколком яркой звезды, которая всё никак не могла найти своё место. Оля чувствовала, что в музыке он сможет проявить все силы своей души, ей это видно было по его глазам, а оттого, что он сильнее отталкивал её, она, наоборот, всё больше стремилась подойти к нему ближе. — Ты ко всем пристаешь таким вот образом? Это делает тебя непереносимой прилипалой, — Глеб по-прежнему смотрел на неё с удивлением, к которому примешивалось непонимание. «Ну когда же ты наконец научишься ценить себя? Всё ждёшь, чтобы я вновь тебя послал? Тогда ты отстанешь от меня окончательно?» Дождь за окном усиливался, набирая обороты пока что слабо, но довольно уверенно. По дуновениям ветра Оля для себя решила, что домой будет идти быстрым шагом, чтобы не продрогнуть. Зря всё же утром она надела юбку с белой блузкой, единственным утешением была вязаная жилетка, которая почему-то от холодного взгляда Глеба не спешила спасти. Ну ты чего, чего такой холодный? — А вы холодный, знали об этом? — неожиданно даже для самой себя заговорила она. Глаза пока Оля не поднимала, держала их на уровне его губ, стараясь отследить по уголкам рта его настроение. — В ваших глазах есть что-то такое, что каждый раз, как я смотрю в них, у меня по спине пробегают мурашки. Конечно, ваши слова тоже не самое «тёплое», что мне приходилось слышать за свою жизнь, но всё же… — она умолкла, стараясь подобрать слова, чтобы нечаянно не обидеть его. Оля не желала упрекать его всякий раз в грубости, уверенная, что победить её можно только лаской, а потому и старалась обходиться с ним с нежностью. — Вот вы смотрите на меня, Глеб, а мне кажется, что вы пронзаете меня копьём, огромным ледяным копьём прямо в душу. — В таком случае, может, тебе лучше вообще не подходить ко мне? — с полной серьёзностью спросил Глеб. Он сменил позу, свесив ноги с подоконника, а спиной прислонился к закрытой створке окна. Коснуться Олю коленями у него не вышло, далековато стояла, но вот аккуратно зажать её бёдра носками кроссовок у него получилось. — Остерегайся, Оленька, как бы я тебя не прикончил. — Нет, лучше оставим это, — страстно выдала она, после чего сделала что-то совсем уж невероятное. Наклонившись вперёд, руками она потянулась закрыть окно окончательно, и для удобства ладонь её легла Глебу на плечо. — Дождь холодный, не будем рисковать и манить к себе простуду, — говорила она, свободной рукой стряхивая лёгкую морось с его кофты. — До тех пор, пока я чувствую, что могу вам помочь, я не оставлю вас. Пусть вы и не делаете мне никакого шага навстречу, я всё равно буду пытаться изменить что-то в вашей жизни. Я искренне чувствую, что вам это нужно, понимаете? «Я только понимаю, что из-за тебя у меня будут проблемы». Она так и не убрала руку с его плеча, и это прикосновение казалось отчего-то очень сладким и милым, полным заботы. Глеб верно заключил, что именно такова на вкус любовь, до этого досыта наевшись безразличия. Волнение отца о его судьбе было фальшью, поскольку не учитывало собственных желаний самого Глеба. С тех пор, как он стал ходить в школу, и дня не прошло без того, чтобы отец не спросил сына о его успехах. При этом цель, что преследовала такие разговоры, была неизменной: потешить своё собственное отцовское самолюбие успехами отпрыска. Не сказать, чтобы Геннадий, отец Глеба, был страшным гордецом, который спал и видел, как утереть всем нос, но было что-то страшное в том, с какой скрупулёзностью он относился к тому, чем занимался сын. Лет в четырнадцать Глеб пытался восстать против системы отца: часто пропускал тренировки, изворачивался и лгал, только бы тренер сам выгнал его из команды, одним словом, превратился в настоящего сорванца похлеще Тома Сойера, пытающегося избежать наказания от тётушки Полли. И если бы только он не подметил за собой схожесть с отцом, то всё могло бы сложиться иначе… но он подметил, что в нём самом живо чувство утереть всем нос, быть во всём первым, пусть даже это будет ставший уже ненавистным футбол. Глеб стал ходить на тренировки с целью доказать остальным, что поколебать его невозможно, что он твёрд как скала и способен добиться успеха во всём, за что бы не взялся. Образцовым ребёнком Глеб не был, но всё же было в нём кое-что, чем отец мог гордиться настолько, чтобы закрыть глаза на другие «проделки» в виде курения, ну и ещё дружбу с сомнительными, по его мнению, ребятами. Ещё одна причина, почему он так старательно хотел преуспеть в спорте, заключалась в том, что его ждала награда. Например, в прошлый раз, когда он и его команда выиграли районные соревнования, ему на целую неделю была предоставлена свобода. То было самое счастливое время за всю весну: он и его друзья организовали что-то вроде группы и всю неделю писали музыку. Жаль только, что после тренировок желание отправиться домой и похвастаться перед отцом так и не появлялось. Вместо этого он вставлял в уши наушники и отправлялся слоняться по дворам, стараясь переплыть не просто озеро, но самую настоящую ледяную, неприветливую и лютую кашу своей души, куда упали камнем разочарование в самом себе, ненависть и хаос. Ему, как и Беллью, необходим был Малыш, дабы оказаться на другом берегу, потому что сам он погибал. И тут судьба подарила ему Олю, и что с ней делать Глеб не имел ни малейшего понятия. С виду она казалась такой хрупкой и нежной, что он боялся уничтожить её одним своим признанием, как паршиво у него было на душе. Даже если бы он сказал ей, что занимается музыкой урывками со своими друзьями, легче бы не стало, потому что ей непременно надо было бы вмешаться в это. Уж пусть лучше думает, что все его мысли заняты одним лишь футболом. Как бы тяжело ему не было, Глеб отнял её руку от своего плеча. «Да, вот теперь я и вправду чувствую себя холодным. Спасибо, оленёнок, что дала мне почувствовать эту разницу». — Свои ручки держи при себе, как и своё ёбанное желание влезть ко мне в душу. Я не хочу — слышишь меня? — не хочу, чтобы ты совала свой нос в мои дела, — свои грубые слова Глеб сопроводил ещё и действием, оттолкнув её от себя носками кроссовок. Сделав шаг назад, Оля судорожно сглотнула комок в горле. — С тобой прикольно развлекаться. У тебя старт к любым эмоциям как у ракеты, это забавляет. А Оля не выдержала его обидных слов и всхлипнула, после чего молниеносно зажала себе рот ладонью, только бы оттуда не вырвалось больше ничего предательского. Она знала, что помогать людям не самое благодарное дело, но всё же не предполагала, что её столь нахально станут топтать ногами. — Ты сейчас заплачешь, да? Странно, — усмехнулся Глеб, спрыгивая с подоконника, — а всего минуту назад ты горела желанием помочь мне. Куда же подевался весь твой запал? Он прошёл к своему рюкзаку на одной из парт, достал из него чёрную бейсболку и развернулся к Оле. Она так и стояла на своём месте, прижимая к губам пальцы. Глаза её были опущены в пол, ресницы дрожали, и вся она сжалась и скукожилась, всё силилась найти себе панцирь, да не находила. Запал её и впрямь поутих, глаза перестали сверкать, значит, померкла звезда, потонув во мраке. «А я к тебе… к вам с открытым сердцем, со всей душой!.. но в ответ только грубость и насмешки». Люди топчут, топчут, топчут слабых и безвольных, даже не подозревая, сколь много золота хоронят зазря. И спроси у них, в чём именно вина этих слабых и жалких, что их непременно надо вогнать в могилу, как ответа не найти. Потому что злобно и коварно сердце тех, кто сгноить решил слабых, быть может это могло бы быть ответом? — Иди ко мне, Оленька, — призывно обратился к ней Глеб, вертя в руках бейсболку. — Нет, я не стану. Для вас я всего лишь игрушка, и, думаю, на сегодня я получила достаточно доказательств этому, — ответила она глухо и с обидой в голосе. — Ну, хочешь я подойду к тебе сам? — Хочу, — вот так вот легко и просто последовал незамедлительно ответ. «Ох, оленёнок, в кого же ты меня превращаешь, а?» Не медля ни секунды, Глеб подошёл к ней широким шагом и ловко натянул бейсболку на голову так, чтобы козырёк скрыл глаза. Сбитая с толку Оля попыталась взглянуть на него, задрав голову выше, но не успела: её резко развернули спиной, схватив за плечи. Ей бы сказать, чтобы он не смел хватать её вот так вот без разрешения, и грубо, и так властно, и чтобы обязательно прекратил подталкивать её к выходу из класса, но... — Если не можешь держать свои эмоции под контролем, то лучше вообще не подходи ни к кому. Мой тебе дружеский совет, Оля: не давай всякой швали возможности пользоваться тобой. Это плохо кончится для тебя самой же, — говорил он ей почти на самое ухо, медленно ведя мимо парт. Волосы её были распущены, и каждое слово, произнесённое столь близко, подхватывало прядки и лепило к горящим щекам. Какая близость!.. «Позволительна ли она?» — задавалась Оля вопросом, чувствуя, что ноги стали ватными. Ей бы вот в эту самую секунду откинуться на сильное плечо, познать крепкие и надёжные объятия и услышать, что она в безопасности, что всё остальное - глупости, потому что она любима и… Ох боже, Глеб, ну что ты там говоришь ей? Лучше дай ей немного любви и… А ей так нравится, нравится, нравится!.. Ей нравится всё хорошее, что связано с тобой. Оля с ужасом глядела себе под ноги и думала, что бы такого предпринять, чтобы достучаться до него. Ей не хотелось бросать его, пусть и рядом быть очень больно было. Он, как солнце, безопасен был лишь на расстоянии, но Оля уже настолько привыкла к запаху своего горелого тела, что очередная порция боли ей была не страшна, хоть и воспринималась она так же чувственно, как и первая. Глеб не зря надел ей на голову бейсболку, да ещё и развернул к себе спиной. Взгляни он ей в глаза, как тут же бросился бы вниз на колени и ухватился руками за её ноги, прижался к ним лбом крепко-накрепко и так и остался бы на долгое-долгое время. Полная сочувствия и сострадания, Оля хотела показать ему что то, что крылось в музыке, способно было залечить раны. — Я вас не понимаю, Глеб, — отказавшись идти дальше, Оля собрала всю волю в кулак и заговорила с твёрдым желанием получить ответ. — Почему вы всё время пытаетесь оттолкнуть меня сперва, а потом проявляете внимание? Вот и сейчас вы дали мне бейсболку, чтобы я скрыла свои слёзы, ведь так? Но вы ведь сами довели меня до такого состояния, и я, правда, не понимаю, чего именно вы добиваетесь от меня, — к концу своей маленькой речи она уже тяжело дышала, явно ощущая колкости в районе сердца. «О боже, только не это. Ведь этого не может быть, верно? Я же не хочу вновь ощутить тот поцелуй, как в прошлый раз?» Глеб подошёл к ней настолько близко, что коснулся грудью её спины. Ладони его опустились вниз по её рукам, согнули в локтях и скрестили ей на груди. — Я хотел бы не чувствовать всего того, что мешает мне оттолкнуть тебя по-настоящему, — опустив подбородок ей на плечо, Глеб говорил уставшим, пепельным голосом. — Делай вид, что меня не существует, оленёнок. Я прошу тебя только об этом. — Не могу, — призналась она в ответ виновато. Руки её судорожно сжались, дёрнувшись. Ладонь Глеба скользнула вверх, и он на жалкую долю мгновения ощутил, как бешено колотилось её сердце. — Как я могу оставить вас в беде? Это неправильно, и вы знаете, что мы должны помогать друг другу. Поэтому я прошу вас помочь мне совсем немного, только капельку, чтобы позже я смогла помочь вам. — Лучше беги домой, — вымученно прошептал он, вновь подталкивая её к выходу. Когда Глеб закрыл за ней дверь, сердце его упало в самую грязь.