Ласковая

Было ясно одно: в мире существует такая штука, как женское ограбление. Не сказать, что штука эта каралась хоть как-то законом, потому как доказать, что ему не хватало сердца, Глеб не мог, и всё же это ограбление он считал премерзкой вещью. Суть его была очень проста, и объяснить её можно было бы даже на пальцах ребёнку, а заключалось это объяснение в следующем: женщина просто-напросто воровала мужчину. Конечно, она не накидывала на него мешок и после не волочила к себе в берлогу, весь ужас заключался в другом. Женщина, видя свою власть над мужчиной, доходила до такого непотребства, что крала его сердце, а после исчезала в неизвестном направлении. Кто-то мог бы назвать это любовью, но сам Глеб был категорически против такого объяснения. Ему было легче, да и как-то привычнее думать, что его всё же самым наглым образом ограбили. Дураком он не был и в полицию на Олю не заявлял, тем не менее у себя в голове он затаскал её по всем возможным судебным инстанциям и подверг самому тяжёлому, каторжному отбыванию срока, но… Едва ли это могло помочь ему избавиться от больного, измученного чувства, которым его пришибло к полу вот уже на долгий час. Подобное состояние было ему не вновь, и, казалось, он уже должен был научиться с ним справляться, только вот пока что дела обстояли совсем дурно. Его грызла и пилила изнутри прямо по самым костям некая болезнь, название которой он не знал, хотя опять же другой назвал бы это тоской, такой сильной, красной и непоправимой тоской, что хоть не живи. Признаться, с последним у Глеба всё было более-менее гладко, потому как он давненько уже приметил за собой странность удивляться людям, которые строили планы на старость, да и в целом рассчитывали на жизнь длинную и прекрасную. Спасение от недуга существовало, и он готов был простить ей её воровство, если бы только Оля была сейчас рядом и принимала хоть какое-то участие в его жизни. Измученный пьянством и ссорами, самыми серьёзными из которых были ссоры с самим собой, Глеб краем мысли понимал, что, несмотря на своё отсутствие, Оля чудным образом продолжала влиять на него. Та ссора, что случилась совсем недавно, была полностью её виной. Она влезла вдруг столь бесцеремонно, пришла как снежная метель, разметав вокруг белую пыль, подняв ту после ввысь, завертела по кругу, и вихрем, вихрем, вихрясь, разматываясь лентой, и новым вихрем подхватила Глеба лишь затем, чтобы после бросить его о землю и… Оля совсем не давала ему свободы, потому что каждые его отношения сводились к тому, что он в очередной раз терял надежду. Каким-то непостижимым образом она оказывалась лучше, а Глеб глупо полагал, что он ещё молод и впереди у него достаточно времени и сил, чтобы найти себе достойную, но… она оказывалась лучше, вот и весь сказ. От неё пахло по-другому, и руки у неё были нежными, не то что у остальных, которые уже смазались в ком. Безутешными глазами глядя в потолок, мысли его совершили круг, и он вернулся к тому, чем бросался во время ссоры. Аня была бойкой и весёлой, едва ли не душой любой компании. Его сразу к ней потянуло, но как позже Глеб понял, всё это было минутной слабостью, потому что за её счёт он надеялся вытащить себя на свет. Не получилось, отчего ему было печально и горько на душе. Они вернулись от её друзей, она продолжала улыбаться, фотографировать себя на телефон, а он всё ходил по комнате как в воду опущенный, ворчал что-то себе под нос и ходил по кругу, ходил, ходил, задерживаясь у окна лишь на пару секунд, ходил, ходил. — Милый, мы сегодня так и не сфоткались за весь вечер, — Аня столь неожиданно налетела на него со спины и обвила шею руками, что он пошатнулся. Тень его тоже пошатнулась, а после затрепетала. Что-то грозило вырваться наружу, непонятное и, наверное, опасное. — Давай сделаем хотя бы одно селфи, я давно ничего не постила вместе с тобой, — радостно щебетала она, будто и не замечая вовсе его состояние. — Не сейчас, — убирая её руку, вытянутую с телефоном вперёд, Глеб скривил губы от подступающей тошноты. Настроение было не к чёрту. — Меня что-то хуёвит. — Так ты же только пил, — сказала она как само собой разумеющееся, — даже не закусывал. Чему тут удивляться? Ничему, конечно. Она всё же оставила его в покое, прошла к широкому белому дивану и удобно устроилась на нём, забравшись вместе с ногами. Так просто оставлять идею совместной фотографии Аня не желала, а посему развернулась чуть бочком, поправила вырез чёрной кофточки и постаралась уловить момент, когда Глеб пройдёт у неё за спиной. Ей нравилось, как свет падал на её милое лицо, и густые волосы отливали медью. — Почему ты поддержала своих друзей, а не меня? — она не ожидала этого гневного вопроса, и плечи её непроизвольно дёрнулись. В камере телефона Глеб больше походил на приведение, чем на человека: такой же бледный и лишённый тепла, совсем уж иреальный. — Ты и сам понимаешь, что тот спор был глупостью. Ты стоял на своём только лишь из упрямства, — довольно быстро взяв контроль над собой, Аня принялась рассматривать в галерее телефона получившиеся фото. Указательный палец, украшенный кольцом с большим красным камнем, скользил по экрану, а брови порой хмурились, пару раз она улыбнулась, отмечая, как замечательно получилась на кадре. — Глеб, ну ты же и сам знаешь, что был неправ. Я вообще не понимаю, почему мы опять должны это обсуждать. Всё это глупости. — Я просто хочу знать, почему ты, блять, не можешь быть на моей стороне, — настаивал он, подойдя к ней совсем близко. Говорить он стал спешно, как будто в любой момент ему могли обрубить воздух. Слова лились без связи, крик смешивался с рычанием, а её показное равнодушие бесило настолько, что хотелось хорошенько взять да и приложить металлическим прутом по её голове. — Ты всё время держишься за своих тупых друзей-пидаров. Может, я плохо ебу тебя, что у тебя до сих пор такая дрянь в голове? Это… это уже невыносимо. Как вижу их, так меня сразу блевать тянет, а мысль, что ты спала с этим Егором, так вообще… знаешь, будто… да хоть глаза себе выкалывай! И ты ещё такая сука, да, такая сука, всё время на их стороне. Аня давно уже вскочила со своего места и стояла напротив Глеба, тяжело дыша. Во время таких ссор Глеб редко сдерживал себя в выражениях и мог обматерить её по полной программе. Аня понимала, что это были лишь цветочки, но молчала, молчала, и только ноздри её широко раздувались, да ладони то сжимались, то разжимались, и ногти больно впивались в кожу. Она глядела на него как на полное ничтожество, пока в душе её нарастала обида. — Ты такая сволочь, Глеб, самая настоящая сволочь, — едва шевеля губами, прошипела она. Глаза её сверкали, и Аня готова была наступить на него подобно огромной волне, только бы закрыть ему рот. — Кто мне говорил, что прошлое останется в прошлом? Хочешь сказать, что не ты мне впаривал, что наши предыдущие отношения ничего не стоят? Да ты просто обманщик! — Захлопни пасть! — рявкнул он. Схватив с дивана телефон, Глеб бросил его в стенку, а она и глазом не моргнула. С момента начала их отношений он уже три раза покупал ей новый телефон, можно сказать, что Аня привыкла к подобному. — Тебя же только фотки интересуют, да? Вот твои фотки, в полном дерьме твои фотки. Дура! Проваливай вон! Аня в ту минуту взглянула на него так холодно, приправив всё это ложкой презрения, что сразу стало понятно, что она действительно уйдёт. На этот раз навсегда. Когда за ней захлопнулась дверь, Глеб свалился на пол и первые минуты проклинал Олю. Потому что эта "дура" совершенно точно бы заступилась за него, как это делала всегда, пусть против был бы и весь мир. Несмотря на свою хрупкость, как воин оленёнок был бесподобен, в чём Глеб и убедился в школьные годы, а потому после и искал подобной поддержки и защиты. Хотелось укрыться под её крылом, а не проживать серое и безмолвное. Он не разумел, как это так приключилось, что он превратился в ничто, чувствуя себя полным дерьмом. Об уходе Ани он не жалел ни капельки, ведь Земля продолжала вертеться дальше, отчего через стёкла окон на него дышала глубокая, непроглядная ночь. День оказался совсем бессмысленным, как и вчера, и позавчера, и день до позавчера, и так проходил год за годом. Оттого, что он выплеснул злость, легче не стало, на смену старой пришла новая злость, ещё более лютая и безжалостная. На этот раз Глеб злился на самого себя, потому как не мог припомнить точный росчерк Олиных бровей. Ему очень часто снились её руки. Он помнил, что она коротко стригла ногти, а на среднем пальце левой руки у неё были две крошечные родинки. Её лицо он тоже с лёгкостью мог воскресить перед глазами, и на белом потолке уже вырисовывались линии её челюсти и скул, и вот когда дело дошло до бровей, он вдруг сплоховал. «Ласковая, да? Да нихуя!» — крикнуло у него кровавое месиво внутри, пока продолжали наполняться краской её глаза. Олины глаза ему нравились, до безумства нравились, хоть очень часто она была грустной, а он ещё и заставлял её плакать. Спору нет, она была слишком хороша, опьяняла настолько, что сносило напрочь крышу, и Глеб прощал ей своё очередное разрушение жизни. Так было правильно и необходимо, только бы утром проснуться, потому как с наступлением темноты шансы задохнуться собственным бессилием перед её глазами возрастали в разы. «Оленёнок, ты бы пустила меня к себе перезимовать… я так прошу тебя!»

***

Идея устроить литературный вечер принадлежала Виктории Анатольевне, директор школы всегда должен неустанно думать над тем, как заставить учеников полюбить учёбу, и начать было решено с литературы. Инесса Юрьевна, учитель литературы, блеснула чтением стихотворений Пушкина, хотя ребят от него уже подташнивало в лёгкой форме. Другие желающие выступить не запомнились и вовсе, так тусклы и бледны они были, окончательно растворившись на фоне бардовых штор. И лишь в самом конце была Оля, Оленька, ради которой он и пришёл в актовый зал. Глеб не понимал, почему его так сильно влекло к ней, но бывали дни, когда он ходил за ней тенью. Он безудержно пытался убедить себя, что всё это глупость, что ему не нужна такая вот пугливая Оля, но как-то не сложилось. Ловя кончик её юбки на повороте в школьном коридоре, он прислонялся спиной к стене и молился, чтобы сердце перестало стучать, как сумасшедшее. Вокруг было столько ярких и даже роковых красоток, а его всё туда же, всё влекло к ней. Ему ещё ни разу за свои годы не удавалось встретить столь не прикрытую ничем ранимость, похожую на яичную скорлупу. Оля была проникновенной, что ли? И как бы он не мучился, так подобрать нужное слово и не вышло. А её мягкие черты лица и чуть вздёрнутый нос — ну прямо настоящая темень! Хоть сейчас вороти в ней дурные дела, тёмные и бесчеловечные. Например, влюбляйся. Оля исполнила стихи Лермонтова, вырядившись не только в бежевый свитер и твидовую юбку, но и в саму музыку. Она играла робко так, застенчиво будто, но в этом и была вся прелесть! А её голос проникал в самую душу, оставляя после себя дыры от света. Она была так чиста и нежна, что Глебу захотелось к ней прикоснуться почти так же, как она трогала музыку. Каждый её жест, выражение лица, положение ног и прямая спина творили с ним нечто страшное и пагубное. В строчках боль, сама жизнь и чудо интонации, и ему показалось, будто читал сам ангел. Оля оживила для него поэта, вложив в каждое слово свои собственные страдания и душу. Будто пережила всё это сама. «Так прекрасна! Охренеть просто…» — думал Глеб, любуясь ею. И хороша, и светла, а главное… Оля вдохновляла его, была его примером, если дело, конечно, касалось музыки. Здесь ей не было равных, и Глеб молча склонялся пред ней на колени. Наблюдая, как её пальцы порхали по чёрно-белым клавишам, он часто порывался сказать ей, как она талантлива, но вместо этого молчал и корил себя за подобное раболепство. Оля выплёскивала свои чувства через музыку, и ноты грусти всегда подтверждались понуренным выражением её лица, а если душа её пребывала в радости, то и играла она так, будто вокруг царил рай. Его взгляд, столь настырно изучающий её на сцене, не мог соврать. Оля чувствовала себя будто под микроскопом, но пугало её совсем другое. В актовом зале было полно людей, но ей казалось, что она выступала на сцене только для одного человека. Под самую кожу ей забралось ощущение, что Глеб по-своему понимал каждое произнесённое ею слово, и оттого была в этом некая новизна. Будто он жил и мыслил, а не следовал стадному чувству, которое прививают в школе. Когда первоклассник подарил ей букет чуть пожухлых цветов, поднявшись на сцену, она растрогалась. Причём выглядело это так глупо, что Глебу хотелось привести её в чувства и сказать правду в глаза, сказать, что этого мальчика в огромных очках сам директор заставил выйти и подарить этой… этой Оле цветы. Он видел их в коридоре перед этим, когда выходил покурить, потому как нервы сдавали слушать чтение сверстников. Хотелось приберечь силы на самое сладкое, на неё, которая выступала в самом конце, завершая программу литературного вечера. От радости увиденных цветов, она хлопнула в ладоши. Оля приняла букет, обняла мальчика, низко наклонившись к нему, и всё это время широко улыбалась. Она чуть ли не скалиться готова была, обнажая свои зубы, и Глеб предательски задумался, что же с ней бы сталось, приди он к ней на занятие. Он знал, она ждала его, очень и очень ждала, потому как часто высматривала его через окно, когда он уходил домой. Взяв себе за странную привычку высовываться через окно, она провожала его до самых ворот школы. Глеб намеренно накидывал себе на голову то капюшон от кофт, то от толстовок, чтобы хоть немного защититься, но всё зазря. Её руки, покоившиеся на оконной раме, болели, но она оставалась верной себе, вырезая его фигуру из мира будто из газеты. И вот он сидел на заднем ряду, глядел на неё и на зажатые двумя ладонями цветы и думал, какой же у неё смех. Если её так легко обрадовать жалким веником, то как легко она заведётся, скажи он ей, что у него зреет один план. Оленёнок была права, он действительно жаждал заниматься музыкой, а с её появлением это стремление только усиливалось и усиливалось. Видя то, какой счастливой она была после выступления, с какими чувствами отдавала себя игре на фортепиано, ему бредилось, что и он так сможет. Вот наступит день, а он будет выступать на сцене, и зал будет кишеть фанатами, которые будут петь вместе с ним. Энергетика будет бить через край, в руках будет зажат микрофон, и он будет наконец счастлив. Своё собственное выступление казалось ему таким близким, что внутри стало часто что-то зудеть. Вот он видел Олю, и всё, крышка, конец его спокойствию. Мозг сразу же начинал лихорадочно соображать, как бы провернуть одно дело и остаться при этом в живых, как бы уйти из футбола, из дома и… Ох, Оленька, ты его околдовала, что ли? Или что же это такое, есть этому название? Как назвать то, что сердце его стало биться чуточку иначе, как если бы он испытывал экстаз благодаря… На её занятия он ещё долго не приходил, а первый день в ноябре запомнился ей не только первым слоем инея на стекле, но и дракой. Оля второпях собрала свои вещи и бросилась вон из школы, надеясь застать Глеба. Ей надоело провожать его весь октябрь взглядом в спину, она, сказать по правде, чуть набралась смелости. Сбегая со школьного крыльца, она оглядывалась по сторонам, но тщетно. Даже пройдя к самым воротам и убедившись, что Глеба нигде не было, она всерьёз задумалась, не приснилось ли ей всё это. Но нет, она точно помнила, что видела Глеба, и само сердце подсказывало ей, что она ни в коем случае не должна отпускать его, будто судьбой ей было предначертано раскрыть в нём любовь. К музыке? Да, любовь к музыке и только. «Была не была», — решила она, направляясь на задний двор, чтобы окончательно убедиться, что его и вправду нигде нет. Может, лучше было бы сразу уйти домой и не заморачиваться по этому поводу так сильно, в конце концов завтра ведь тоже будет день. Но только завтра это будет завтра, а ей нужно сегодня, и стоило ей завернуть за угол, как она ахнула и сразу кинулась разнимать двух дерущихся парней. Сердце тут же сжалось и вовсе не из-за жестокости подростков, а от одной лишь мысли, что во всём этом участвовал Глеб. Ей было больно видеть, как он сам загонял себя в насилие, вбивал очередной гвоздь в крышку своего гроба. Оля ощущала лёгкую волну тошноты всякий раз, как думала, что он мог намеренно калечить себе таким образом жизнь. — Вот ты сука! — готовясь ударить, брюнет замахнулся правой рукой. — Какой есть, — признал Глеб, уворачиваясь от одноклассника. И тут вмешалась Оля, налетев будто коршун и вклиниваясь между ними. Боря, которого она порой видела в стенах школы во время перемен, вновь попытался нанести удар в тот самый момент, когда к ним бросилась «музыкантка», как её прозвали ребята, и зарядил ей локтем в челюсть. Всё было бы хорошо, если бы только не лужа, в которую Оля упала пятой точкой. — Блять, Черкасова, — услышала она над собой знакомый голос будто в тумане и постаралась как можно быстрее взять себя в руки. Приподнявшись на локтях, она изо всех сил пыталась сфокусировать взгляд на фигуре, что нависла сверху, и позабыть о боли в копчике. Обращались точно к ней, даже по фамилии назвали, хоть это и странно было. Только вот Глеб считал, что фамилия шла ей в самый раз, будто специально для неё придумана. Он не сразу протянул ей руку, помогая встать, и на то была веская причина, которая заключалась в её ногах. Вот на кой чёрт она надела сегодня платье? А под ним что? А там гребаные колготки, плотно обтягивающие её ноги. Да ещё и в позе такой застыла, что левая нога была чуть приподнята, а правая и вовсе ещё и согнута в колене, отчего возникало ощущение, что она готовилась нанести ею удар, сделай он ещё шаг ближе. Глаза только выдавали её, разрушая весь образ «хулиганки». Глеб сомневался, что с такими растерянными и милыми глазами она была готова причинить кому-то боль. Скорее, наоборот, Оля больше походила на жертву, и в голову прошмыгнула мысль, что раньше над ней издевались. Боря стоял в стороне и бубнил, что его вины в этом нет, ведь она сама полезла к ним. В его словах только один раз промелькнуло «простите», а после Глеб не выдержал и злобно бросил ему свалить. Разбираться с Оленькой всё же хотелось без свидетелей. Подойдя к ней ближе, он недовольно отметил, как она напряглась и приподняла ногу ещё чуть выше, будто и вправду готова была ударить. — Оля? — он звал её осторожно и мягко, боясь спугнуть. Она всё смотрела на него большими глазами и с трудом сглатывала вязкую слюну. Видок у неё был потрёпанным, и по тому, как она поджимала челюсть, было понятно, что ситуация заставила её сильно нервничать и, возможно, даже бояться. Как бы Оля не старалась сосредоточиться на его голосе, её постоянно что-то отвлекало, точнее школьные воспоминания, когда она вот так же лежала на холодном асфальте, а над ней нависала фигура одноклассницы Нади. Вместе они не только учились в одном классе, но и ходили в музыкальную школу, где пели в хоре. Зависть всегда сопровождала талант, вот и Надя сильно злилась, что на уроках выделяли одну только Олю, а ей говорили не брать такие высокие ноты, потому что фальшивила. — Оленька, — присев на корточки, Глеб осторожно протянул к ней руки, — ты меня слышишь? Я рядом, ну же, не бойся, — просил он её, как можно ласковее прикасаясь пальцами к её запястью. — Глеб, — его имя она выдохнула с пребольшим облегчением, прикрывая веки. Он довольно быстро вывел её из оцепенения, впервые замечая за собой страх за другого человека. В таком состоянии никуда не хотелось отпускать её, да ещё и с разбитой губой. Выбравшись наконец из лабиринта, где её мучили Надя и далеко не самые весёлые воспоминания о школе, Оля принялась поправлять одежду. — Совсем мокрое, — удивилась она, щупая рукой ткань платья сзади и пытаясь посмотреть, какое же там было огромное пятно. Ей казалось, что даже нижнее бельё промокло, отчего она поморщилась в лице. — Ну надо же, — и, как назло, короткая куртка прикрывала серый подол лишь на половину. Долго не думая, Глеб снял с себя ветровку и подошёл к ней чуть ли не вплотную. Чтобы завязать рукава у неё на животе, пришлось приподнять её собственную одежду, что смутило Олю. Нет, смутила вовсе не наглость старшеклассника, а то, что она почувствовала, когда его пальцы коснулись её живота. Не до конца понимая, что это было, но точно уверенная, что было в этом что-то личное и, наверное, даже интимное, она невольно втянула живот, напрягаясь. — Я проведу тебя. Ты далеко живёшь? — будничным тоном спрашивал её Глеб, поднимая с асфальта сумку. — Нет, совсем близко, — повернувшись направо, Оля указала рукой на жилые дома, — вон там. Из них получилась странная парочка, которая не раз словила на себе взгляды прохожих. Она не хотела, чтобы он мёрз из-за неё, но и отдавать куртку тоже не было желания, — стыдилась пятна. Пришлось ускорить шаг, чтобы быстрее добраться до дома и согреться там чашкой чая. Весь путь они прошли молча, будто заранее договорились об этом, а потому Оля даже не думала смущаться из-за этого. Что-то ей подсказывало, что Глеб понимал её. Только в маленькой и уютной квартирке она решила заговорить с ним, сразу отправляя на кухню. — Ставьте пока чайник, вам согреться нужно. Я только переоденусь и вернусь, — на этих словах она скрылась в гостиной и закрыла за собой дверь. Как же приятно было переодеться в сухие вещи! Влажное пришлось развесить на стуле рядом с батареей, которая едва была тёплой. Из кухни послышался свист чайника, и она поспешила делать чай. Первое, что произнёс Глеб в её квартире было простое «без сахара». Всё это время он следил за каждым её движением, взглядом лаская ей руки и думая о её губах. У неё было уютно, мало места, но от этого становилось только теплее на сердце. Старая мебель и посуда, от взгляда на которые складывалось впечатление, что всё это досталось ей от бабушки. Вскоре Оля поставила перед ним чашку горячего чая и придвинула ближе вазочку с печеньем и конфетами, заняла место напротив и уже хотела сделать глоток, как вдруг подскочила и бросилась к холодильнику. — С этим, думаю, будет вкуснее, — довольно произнесла она, ставя на стол банку смородинового варенья. — Всегда ем прямо так, — призналась она и наклонилась, чтобы зачерпнуть полную ложку. Глеб ничего не ответил, помня, что у каждого свои заскоки, и то, как Оля ела варенье, далеко ещё не странность, которой можно было бы дивиться. Он по-прежнему следил за ней и непроизвольно напрягался всякий раз, как она морщила губы, когда отпивала чай. «Ну и как так вышло? Драку затеял я, а с разбитой губой ходит она», — недоумевал он, раскатывая на языке вкус смородины. — Я не буду говорить о случившемся директору, — вдруг начала она, откладывая ложку в сторону. — Боря тогда, кажется, извинился, если я помню, а вы… — Оля и сама не знала, что хотела сказать. Вероятно, ей просто не хотелось доставлять Глебу лишние проблемы, боясь, как бы за драку не вызвали его родителей. — Я не стану в это вмешиваться, только… не деритесь больше. Пожалуйста, — добавила она глухо, опустив глаза вниз. — Если он перестанет выдавать мои биты под свои в качестве подарков своей тёлке, то не буду, — согласился Глеб, чем вызвал у неё любопытство. Оля всегда интересовалась музыкой, поэтому её слабое место легко было найти. Да и она не шибко скрывала, что питала к нотам особую слабость, и по воскресеньям играла на старом фортепьяно, которое стояло у окна в гостиной. Он видел, как она кусала губы, порываясь расспросить, да ещё и пальцы стала то сжимать, то разжимать. Совсем разнервничалась, глупая, позабыв обо всём остальном. — Я расскажу тебе, если и ты расскажешь. Почему ты вела себя так, когда упала, — разъяснил Глеб, отмечая её приподнятые в немом вопросе брови. Ей потребовалась целая минута, чтобы согласиться на эту сделку и кивнуть. — Летом мы часто собирались с парнями, занимались музыкой, делились своими набросками. Этот пидор только тексты свои показывал, с битами у него напряг был. И вот сегодня я услышал свой бит у бабы, которая с ним трётся. Сказала, что это подарок, типа он посвятил ей песню. Романтик хуев, — выругался Глеб, делая последний глоток чая и отставляя чашку в сторону. Оля молчала, только хмурилась время от времени, и он всё не мог понять отчего именно: из-за бранных слов или она решила дать заднюю, не раскрыв свой секретик. Да он и не думал, что там было что-то грязное, и по тому, как она стала покусывать губы, всё больше убеждался, что над ней кто-то издевался. Поднявшись с табуретки, Глеб прошёл к ней и ощутимо взял пальцами за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Сперва она упрямилась, уводя взгляд на его толстовку, но позже сдалась. — Тебя обижали? В школе? — допытывался он. Оля ничего не могла выговорить, только кивала, ладонями ухватившись за его запястье. — Совсем мозгов нет. Зачем тогда к нам полезла? Мы бы сами разобрались, не маленькие уже, — Глеб заставил её подняться, и она незамедлительно уткнулась ему носом в плечо, громко всхлипывая. Он медленно поглаживал её по спине, не переходя никаких границ, и только его пальцы касались поясницы через ткань спортивной кофты, как он тут же вёл ими вверх до самых лопаток. — Храбрый оленёнок, — хвалил он её с улыбкой на губах. Воспоминания о том, как над ней издевались Надя и верные ей подружки, были её личным кошмаром. Как бы Оля не старалась, избавиться от них не выходило, отчего она плакала и проклинала собственное бессилие. Родители говорили терпеть, ведь что они, бедные люди, могли сделать с дочкой завуча школы, где Оля училась. Ей просто нужно было пережить это, найти защиту в себе самой, но вот даже будучи взрослой девочкой вся эта боль сжирала её изнутри, выкручивая и выгоняя её из собственного тела. Всё, чего она желала, это защита и уверенность, что её не обидят, но мечтам сбыться было не суждено. За всё это время ей так и не удалось найти человека, который искренне бы стал защищать её, не требуя при этом меняться самой. Оля не могла защищаться, и если давали пощёчину, то подставляла и вторую щеку. Глеб прав, она всего лишь оленёнок, который ждёт принца, вот и всё. Оля переступила границу, которую ей так отчаянно хотелось соблюсти. В тот момент она не чувствовала себя его учительницей, да и Глеба с самого начала не считала своим учеником. Он всегда был чем-то большим, равным ей и достойным того, чтобы она так унижалась перед ним. В его объятиях была высшая степень безопасности, о которой она грезила. Полностью расслабившись, Оля чуть откинулась спиной в его руках назад, прогибаясь, и стала без умолку рассказывать о своих школьных буднях. С ним было легко, и слова сами вытекали из её рта, а самое главное она не стеснялась время от времени всхлипывать, переживая особо тяжёлые моменты вновь. И только теперь, глядя Глебу в глаза, она была уверена, что поступает правильно. На неё будто наложили чары, так свободно она открывалась ему, доверяла свои обиды и шрамы в надежде, что он сможет наклеить пластырь. Оля часто утирала слёзы с щёк и старалась дышать ровнее, чтобы вновь не проглотить окончание слов, но ему, похоже, было всё равно на это. Глеб слушал её с неким упоением, растворяясь в её голосе. Ему уже не терпелось расцеловать её с головы до ног, такую вот очаровательную и сладкую, как варенье в банке, запах которого невидимым туманом навис над столом. — Мне стало страшно, когда я увидела вас. Вы избивали его, а мне показалось, что на его месте вдруг оказалась я. Та самая маленькая девочка, которая не умеет дать сдачи и только терпит, — тихо признавалась она, вновь пряча лицо у него на плече. Глеб крепче прижал её к себе и стал гладить ей волосы. — А ещё я не хотела, чтобы вы губили себя, ввязываясь во всё это. Насилие развращает душу, если не остановишься сейчас, то в следующий раз захочется большего. Я знаю, что я для вас никто, — всё же подняв глаза, Оля посмотрела на него с неиссякаемой мольбой на лице, — но хотя бы задумайтесь над моими словами. Он, как и в прошлый раз, обещал ей подумать, обещал и обещал, просто… пока ещё не было достаточно времени для этого. Сперва надо было уйти из футбола и из дома, а после — а после, блять! — надо было прийти в себя от её смелости, от её порывистого вмешательства в драку и заманчивой заботы.