Ласковая

Случилось это несколько лет назад. Глеб чудом избежал разложения лёгких, а посему долго после лежал в кровати и много думал, спал и думал, думал. Он, на удивление, размышлял над тем, что такое любовь. Ответ вертелся поблизости, и он почти видел этот самый ответ, как видел на полке стеллажа напротив диски. После его ухода родители ничего не стали менять в его комнате, и он вернулся будто бы в своё прошлое. Всё те же стены, выкрашенные в серый цвет, и белая мебель, на полу пушистый ковёр и большая кровать, над которой висели плакаты с футбольными командами и Нирваной. Наверное, именно поэтому он задумался о любви, потому что эта комната, школьный рюкзак и разбросанные на столе тетрадки напомнили ему об Оле. Что такое любовь, Глеб не понимал, это верно. Он был ещё слишком юн, и кровь бурлила в нём так быстро, едва не кипела, что он был уверен, что в любой момент сможет схватить жизнь за глотку и вытрясти из неё счастье. Но случилась болезнь, и он был вынужден вернуться домой лечиться. Отец холодно приветствовал его, и Глеб понимал, что им ещё предстоит серьёзный разговор впереди, зато мать носилась вокруг как наседка, радостная и полная восторга, что её сын вернулся. В этой комнате, лёжа на подушках и укрытый одеялом, потому что его вновь бил озноб, он сгорал от холода. Потом был пот и жар, мать, принёсшая ему антибиотики, и бредовые мысли о любви. По итогу всё оканчивалось Олей, ему вспоминалась её ободранная кожа на руке и желание коснуться. Сейчас он был бы совсем не против, если бы она оказалась рядом, лежала с ним в одной постели и лечила его. Он бы делился с ней успехами в музыке, рассказал бы, сколько городов успел объездить в турах, и обещал бы свозить её в любое место, куда бы только она не захотела. Говорил бы ей всякую ерунду, и, наверное, целовал, если бы только ей не был противен гнилостный запах из его рта. Ему нравились мысли о ней. Они были мягкими, в них хотелось нырнуть как в воду одним прыжком. Ему бы хотелось гладить её по волосам и звать за собой, чтобы она не уходила, нет, не уходила. — Глеб, пора пить лекарства, — в комнату зашла мать. Она держала в руке стакан с водой и блистер ещё не начатых антибиотиков. Скоро должен был быть готов обед, и ему нужно было выпить таблетки. Мать строго следила за этим, сверяясь с часами, потому что так рекомендовал врач. Глеб слушался её, ему не хотелось огорчать её, ведь она так старалась. — Мам, а ты помнишь Олю? Она преподавала музыку в моей школе, — голос его звучал зыбко, будто он ступал по льду. Так было всякий раз, когда он говорил с кем-то о ней. — Помню, — призналась Антонина Александровна, оставляя стакан на прикроватной тумбочке. — Очень милая девчушка была. Когда ты ушёл из дома, я говорила с ней. Она мне обещала заботиться о тебе. — Милая, — глухо повторил Глеб и чуть нахмурился. — А она тебе понравилась тогда? Я просто, кажется, очень сильно её обижал, а потом ещё её рука… Не знаю, смогла ли она играть после перелома. Ты ничего больше о ней не слышала? — Всё потом, сынок, потом, — говорила ему мать, поправляя подушки. — Тебе сейчас нужно отдыхать, а после мы поедем в Сочи. Хочешь в Сочи? Я поговорю с отцом об этом, он согласится, вот увидишь. — А как же Оля? — недоумённо спросил Глеб. — Я не слышала о ней ничего. Но ты отдыхай, слышишь? Скоро будет обед готов. Она ушла спешно так, будто сбегала. От его вопросов, что ли? Об Оле он больше не спрашивал мать, только себя. Ему было интересно, как она и что с ней сталось. Плачет ли она всё так же часто, как в тот год? Есть у неё кто-то? Глеб бы хотел быть этим кем-то, или просто быть рядом с ней, чтобы изредка хотя бы её взгляд падал на него, и он тешил себя мыслью, что она по-прежнему его.

***

На стадион медленно опускался ноябрьский туман. Воздух стоял влажный и холодный, свежий, такой чистый и готовый умыть любого, кто решит выбраться в такое время на улицу. Глеб потому и решил пойти на школьный стадион, чтобы позволить вечернему воздуху очистить его. В последнее время у него в голове было слишком много непотребных мыслей, которые требовали своего места в его жизни, желали быть услышанными и воплощёнными, но только Глеб всеми силами топил их в себе, не давая им уж слишком большой свободы. Сейчас ему нельзя было отвлекаться на постороннее, заботы были другими, да и отдалённо он понимал, что эти мысли, эти вшивые мысли о гадкой, ласковой Оле временны. Ему просто необходимо переждать, совсем немного потерпеть своё растрёпанное состояние, и потом обязательно станет легче. Должно стать легче. Да, непременно должно стать легче, потому что он добьётся успеха в музыке и на неё просто не будет хватать сил. Она сама, если действительно так умна, как полагает, исчезнет из его жизни, перестав мельтешить перед глазами своими изящными руками. И эти пальцы, блядские пальцы, из-за которых на прошлых выходных он напился до беспамятства, только бы они вышли из него вон, и он перестал думать о её ногтях, которые…. Блядские пальцы! Глеб хоть и перестал ходить на тренировки по футболу, всё же частенько появлялся на стадионе. Как никто другой он знал, что бег хорошо помогает освежить мысли, да и выматывает здорово, а ему именно это и было сейчас необходимо. Чувство, что ты не стоишь на месте, а несёшься всё быстрее и быстрее вперёд, вдохновляло его, и мысль, что он впереди планеты всей, укреплялась в сознании. Когда ты впереди, то назад просто нет смысла оглядываться. Ему не хотелось оглядываться назад, это было бы предательством, потому как выходило, что все усилия были понапрасну. Он уже не раз видел перед собой коричневые, будто на них скинули кирпичную пыль, дорожки, и всё же частенько посматривал себе под ноги. Было приятно осознавать, что там, под ногами, несётся что-то со скоростью, которая полностью зависит от него. Вот сейчас он чуть поддаст и побежит быстрее, а захочет, так умерит бег, и всё будет в его власти. И хорошо бы жилось тогда на свете, будь подвластны ему ещё и мысли об Оле. Туман усиливал свои натиски, опускаясь ниже, едва не касаясь своей бледной рукой футбольных ворот. Дорожка была влажной, но он упорно бежал вперёд, старательно дыша через нос. Главное не разозлиться, дабы не сбиться с ритма, потому что если это случится, то… Чёрт! — Глеб! — её голос звучал громко и почти повелительно. Он выругался себе под нос, но продолжил бежать. Может, если он её не заметит, то она исчезнет, растворится в тумане? А вдруг она и вовсе была не здесь? Ведь его воспалённое сознание под натиском желания могло выдать такую вот штуку в виде стоявшей под ещё не горевшим фонарём Оли. Она куталась в чёрную кофту, растягивая рукава, чтобы согреть пальцы. — Нам нужно поговорить! — вновь крикнула она, но с места не сдвинулась. «Ты что же думаешь, что я сейчас всё брошу и сам побегу к тебе?» Кулаки сжимались сильнее, и он приказал ногам нестись вперёд на предельной скорости, только бы быть подальше от злосчастного фонаря. Он не был готов к разговору с ней. То, что они тогда мило выпили чай в её квартире, осталось в прошлом. Пора было двигаться дальше, чем Глеб, собственно, и занимался, наяривая очередной круг на стадионе. Хотелось позабыть вкус варенья, её тепло и своё подлое, предательское желание вновь обнять её. — Это очень важно! Вы слышите меня? Глеб! — голос подвёл её, выдавая растерянность. «Вот так, маленькая чертовка, почувствуй себя ничтожеством и свали уже наконец отсюда!» А ноги всё несли его вперёд, и он, правда, надеялся, что ему удалось от неё отвязаться. Оля больше не звала его, и эта тишина, нарушаемая шорохом веток, показалась ему удовлетворительной. С ритма Глеб, несмотря на свои усилия, сбился. Пришлось есть туман ртом и часто облизывать губы. Ему хотелось верить, что сердце забилось быстрее именно по той причине, что у него сбилось дыхание, но только… только её голос всё ещё звучал в голове, разбиваясь о черепную коробку. Вот-вот разорвёт на части. Тум-тум-тум. Что-то звучало у него в голове слишком уж требовательно, высасывая его силы подобно тому, как осень высасывала жизнь из деревьев, сбивая с их веток почерневшие листья. Он встретил её под тем самым фонарём, под которым она и остановилась, придя на стадион. Глебу часто было интересно, что это за хреновые способности ей даровала природа, что она всегда находила его. Она, как Меченый, обладала ужасающим талантом возвращаться к нему, не просто отыскивать его, но именно возвращаться, будто между ними было что-то особенное, таинственное и ласковое. Вот и сейчас Оля вернулась к нему с твёрдым желанием поговорить. — Глеб! Я всё звала вас, звала, но вы меня не слышали, кажется, — наглая, она перехватила его за руку выше локтя. Они пробежали вместе всего несколько метров: Глебу сложно было сходу взять и остановиться, а она же, покорная, увязалась следом. Наверное, он остановился всё же из-за её руки. Ничто не мешало ему скинуть её и убежать далеко вперёд, но ведь от себя не убежишь, да и оленёнок вновь вернулась бы к нему, нашла и вцепилась бы как репейник. И ещё: кажется, он остановился ещё и потому, что ей было сложно бежать в ботинках на небольшом каблуке. Когда они наконец остановились, Глеб старательно избегал её взгляда. Он принялся мыском кроссовка копаться в сырой, поникшей траве по краю дорожки. Это немного отвлекало его мысли от ощущения, что он сейчас на краю чего-то важного, решительного, едва не переломного в своей жизни. Туман наседал, зажигались фонари. — Я хотела поговорить с вами, это очень важно. Скажите честно, вы и вправду ушли из дома? — Оля спросила это робко, но в то же время с явным намерением услышать ответ на поставленный вопрос. Да и в самом деле, что сложного ответить на её вопрос? Ведь не спрашивала она, кого он любит, верно? Просто стояла сбоку от него и пыталась вглядеться в его лицо, то наклоняя голову, по поднимая. — Я слышала, что вы оставили команду, ушли из футбола. И всё же я и подумать не могла, что вы решитесь ещё и уйти из дома, ведь это такой… такой решительный шаг, и вам, наверное, страшно сейчас быть одному. — Чего ты приебалась ко мне? — раздражённо спросил он, резко поднимая на неё свои глаза. Оля тут же оторопела, застыла. Видно, испугалась она такого напора, и руки были тому подтверждением. Она перестала кутаться в кофту и спрятала ладони за спиной, принявшись заламывать волнительно пальцы. — Я сейчас не в том настроении, чтобы ты долбила мне мозг. Лучше проваливай домой. Её ответа дожидаться он не стал и направился к школе быстрым шагом. Оля, хвала небесам, не торопилась увязаться следом, потому что, сука, у неё был припасён другой козырь в рукаве. Она тяжело сглотнула, набрала в грудь больше воздуха и выпалила так быстро, как будто выстрелила: — Ко мне приходила ваша мать и сказала мне, что вы ушли из дома. Глеб, прошу вас, давайте поговорим. Он остановился как вкопанный. Перед ним и вправду выросла некая невидимая стена, мешавшая дальше ступить и шагу. Несколько мгновений он стоял, поражённый её словами, и пытался осмыслить услышанное. То, что он ушёл из дома, было правдой, но это никак не должно было коснуться Оли. Она вообще не имела к этому никакого отношения, если только не считать того, что она показала ему музыку. Казалось бы, подумаешь, «музыку показала», ну так и что с того? Да то, мать его, как раз и «того», что музыку эту она показала настолько красиво, что Глебу захотелось следовать за своей мечтой, а не прогибать в амбициях отца, которые кольцом перекинулись ему на шею. Глеб развернулся рвано, будто совершил рывок, и вот он летел уже обратно к ней, широким шагом сокращая расстояние между ними. Он не хотел хватать её за плечи, не хотел пугать такой вот звериной хваткой, но всё же не удержался и сильно сжал ей плечи, будто пальцы его были железными. — Олька, повтори, что ты сейчас сказала. Ну же, повтори! — рявкнул он ей в самое лицо. Её глаза от страха, казалось, стали ещё больше, почти необъятными. Она смотрела на него, не обращая внимание на то, что его руки уже несколько раз встряхнули её за плечи, причиняя боль. Это было глупостью, таким пустяком! Куда более страшное творилось в глазах Глеба, которые горели чудовищным огнём возбуждения. Он будто готов был испепелить её на месте, и от этого в горле у неё встал ком. Парализованная, Оля почти минуту глядела на него непонимающе и часто-часто облизывала губы. Руки её висели вдоль тела, и она переступала с одной ноги на другую, волнуясь и тревожась за Глеба. Просто он так смотрел на неё! Так смотрел, что у неё… — Ко мне приходила ваша мать. Она сказала, что вы крупно поссорились с отцом, а после ушли из дома. Ваша мать просто очень сильно волновалась за вас, ей было необходимо поговорить с кем-то. Она сказала, что вы решили уйти в музыку, а я ведь учитель музыки, вот она и хотела поговорить со мной, — когда Оля наконец заговорила, голос её дрожал. Она уже совсем не была в себе уверена, ещё и Глеб смотрел на неё изучающе и подозрительно, как если бы она совершила немыслимое преступление. — Я очень волновалась за вас. В последние дни вы были грустны и, как мне показалось, раздражительны. Может, я могу для вас что-то сделать? Ведь вы ушли из дома, а это далеко не просто, и я… знаете, я как и прежде могу поговорить с вашим отцом, если вы… Глеб, почему вы молчите? — стушевавшись, она ощутила себя до безумия глупой. Она всюду лезла со своей заботой и верила, что словами можно чем-то помочь. Когда Глеб уходил из дома, то разразился такой скандал, что мать расплакалась, а отец орал, не жалея сил. Он всё кричал, что вырастил неблагодарного сына, и пытался выпытать у него, кто же его надоумил на это: уйти из дома, бросить футбол и заняться музыкой. Полагал, что Глебу вскружила голову какая-нибудь вертихвостка, готовая загубить его спортивную карьеру, и был уверен, что сможет быстро открыть сыну на это глаза. Как бы не так! — Ты совсем тупица, Оля, если думаешь, что я ушёл из дома из-за тебя, — Глеб открыто взглянул на неё и наконец отпустил её плечи, но она всё равно продолжила стоять и чуть заметно дрожать. Порывшись в карманах, он достал пачку сигарет и зажигалку. Отошёл на несколько шагов в сторону и встал боком, чтобы не выпускать дым в её сторону. Он сделал несколько глубоких затяжек прежде, чем Оля пришла в себя и мягко попросила: — Не курите. Вы ведь только что бегали. Это вредно для здоровья. — А мне заебись! — грубо оборвал он её и будто в отместку затянулся особенно глубоко, с наслаждением. Пока он докуривал сигарету, Оля молчала. Она не знала, что сказать, точнее, она знала, но не могла. Что-то мешало ей, и всякий раз, как она силилась открыть рот, в горле вставал ком, и она начинала ненавидеть себя за эту слабость. Рука её пару раз порывалась вверх, в сторону Глеба, так хотелось коснуться его, почувствовать его тепло, так хотелось, что аж сводило зубы, но опять же она не смела этого сделать. От него исходил мертвецкий холод, вынуждающий её кутаться в кофту и мелко дрожать, терзаясь внутри. Он даже не смотрел на неё, она знала это. Знала, потому что всё это время сама неотрывно следила за ним, готовая в любой момент, если он только взглядом позволит приблизиться, броситься к нему. Наброситься на него. Вот так вот взять в открытую и обнимать его, крепко сжимая руки у него на плечах, зарыться носом ему под самый подбородок и стоять так, в обнимку, долго, и стоять долго, долго, потому что ей так нравится всё это, нравится, и потому что так теплее, и нравится. Нравится. — Олька, — когда он позвал её по имени, она вся встрепенулась. Ожила, наконец, и сделала к нему несколько шагов. Глеб видел, какие полные надежды глаза она обратила к нему, являя ему душу чуть ли не на распашку, и внутри него что-то заскрежетало, как обшивка корабля во время сильнейшего шторма. — Ты мастерица в том, что касается музыки, здесь я даже спорить не стану. Вот только, — на этот раз он осторожнее взял её за плечи и придвинул ближе к себе, так что она встала к нему почти вплотную и ощутила его дыхание на своём лице, — я запрещаю тебе лезть в мою долбанную жизнь. Даже если я буду в полном дерьме, если всё будет идти по пизде, и я подыхать буду где-то под забором, не смей лезть. Это моя жизнь и только моя. Я запрещаю тебе лезть туда, куда я тебя не звал. Не смей, блять, даже пытаться. Она стояла, смотрела, не понимала. Оля, правда, силилась понять, чего же именно от неё хотели, но не могла. Напрягала все свои силы, но его слова казались ей такой дикостью, злой шуткой, что она смотрела на него, а по щеке её катилась слеза. Глеб проследил за катящейся вниз каплей, растёр её по её шее и вновь посмотрел ей в глаза. Он немного успокоился и готов был признать, что видеть Олю в таком разбитом состоянии ему было неловко. Почти больно. — Повтори, что я тебе сказал, — потребовал он безжалостно, чуть сжимая пальцами её плечи. — Что? — тупой вопрос, равно как и тупое чувство, что душило её изнутри, отчего столь короткое слово походило на некий бульк на болоте. — Повтори. — Вы запрещаете мне лезть в вашу долбанную жизнь, — послушно проговорила она, как кукла. Довольный тем, что ему удалось выбить из неё эти слова, Глеб отпустил её плечи, посмотрел на неё с тоской и, думая, что это обрыв всех их связей, направился к школе. Пару секунд Оля провожала его мутным взглядом, как будто и не понимала, что он действительно уходит, уходит от неё. Ей до сих пор не верилось, что губы её произнесли то, что он требовал, что она подчинилась, пусть и сердце её вопило и вставало на дыбы, как лошадь, готовое бороться и дальше. Подумаешь, к ней приходила его мать, так и что с того? Это ведь совсем не страшно, а самое главное — Оля не собиралась бросать его. Пока они стояли близко так, почти соприкасаясь, она могла поклясться, что кожей ощущала его желание прикоснуться к ней губами. Как и в тот раз, легко и без всякой задней мысли коснуться губами, чтобы непременно стало легче, и мир перестал казаться враждебным. Оля не знала, что он ушёл к своим друзьям, с которыми и занимался музыкой летом, не знала, что они поселились в небольшой квартирке, где батареи плохо грели, а на окнах была плесень. Она многого не знала о его лишениях и тревогах, но ей хватало только взглянуть на его опущенные плечи, когда он проходил в коридоре, как она принималась судорожно закусывать нижнюю губу и думать, думать до боли в висках, как бы ему помочь. Глеб и вправду выглядел неважно: бледный и худой, осунувшийся. Его глаза смотрели на всех как на врагов, будто каждый в школе насолил ему по-крупному, но он же, выше этого предательства, всё равно проходил мимо них с накинутым на голову капюшоном и всаживал всем в спину нож. Оля боялась, что он в один день пройдёт так и мимо неё, безжалостно и бесстрастно всадит в неё нож и получит от этого удовольствие, но только он как-то обходил её, избегал будто. И вот теперь они разговаривали, он взрывал ей в самое лицо обидные слова, а она глотала эту боль вместе со слезами, что до сих пор бежали вниз по щекам. Она видела, как он из последних сил скрывал свою растерянность. Внешний мир и взаправду пугал его, и было страшно остаться одному. С отцом он оборвал связь, лишь пару раз созванивался с матерью, чтобы узнать, когда отца не будет дома, и можно будет прийти за вещами. К её уговорам он оставался глух, твердя, что ему нужно, необходимо уйти и заняться тем, к чему лежала душа. А после он подолгу лежал без сна на старом диване, находившимся ближе к батарее, и думал о том, хватит ли ему сил выдержать всё это. Сверху на грудную клетку что-то давило, и он частенько кашлял, чтобы избавиться от инородного, но страх засел слишком глубоко, чтобы выхаркать его можно было вот так вот легко. Когда Оля опомнилась, он ушёл уже довольно далеко, и ей вновь пришлось кричать. Возросла угроза застудить горло, воздух с наступлением сумерек совсем похолодел. Она слишком много наглоталась тумана, и лёгкие её горели, но она всё равно побежала вслед за ним. — Подождите меня! Глеб, вы слышите меня? Пожалуйста, хватит. Остановитесь, — он будто назло ей прибавил шаг, желая быстрее убраться. А она кричала, чуть ли не разрываясь, умоляла и просила дождаться её. — Пожалуйста. От всего сердца, Глеб, прошу вас. Подождите меня…. Ей удалось настигнуть его лишь в коридоре. Вновь внаглую, так бесцеремонно она перехватила его за руку, на этот раз вцепившись в ладонь. Глеб легко вырвался из её хватки и широким шагом направился к раздевалке за рюкзаком и ветровкой. Под батником горела кожа, чуть ли не плавясь, и причиной этого был явно не бег. Он быстрым движением руки накинул на голову капюшон, притворяясь, что не больно, что ему, блять, весело. Внутри всё сходило с ума, и рыдало безбожно от того, как его звала Оля. Вбежав в раздевалку, он толкнул за собой дверь, но она, такая глупая — сука, какая же она глупая! — успела просунуть руку. Дверь ударила её по костяшкам и содрала кожу, отчего Оля зашипела и всхлипнула, и он был полным придурком, потому что услышал её боль. Развернувшись, Глеб увидел, как она прижимала к груди руку, и глаза её были полны обиды. «Да, я знаю, ты не заслужила всего этого. Знаю, что не заслужила, но… Сука!». — Покажи ручку, — осторожно беря её за кисть правой руки, он сделал к ней ещё один шаг ближе, — ну, что у тебя тут? Только кожу немного содрало, и, наверное, будет небольшой синяк. — Ничего страшного, — спешно заверила его Оля. Она глядела, как он, смочив пальцы слюной, стирал ей кровь, а после дул, наклонившись близко-близко. — Вы ведь не специально. Глеб застыл, прикрыл вымученно глаза и болезненно произнёс несколько раз «блять». Он отчего-то мучился, а она всё никак не могла понять причины этой новой боли. И просто смотрела на него, как очарованная, лаская своим взглядом, укрывая. Он ещё долго сжимал её ладонь в своих руках, гладил пальцами, сам не понимая, что творил. Только вот от такого телесного контакта дышалось легче, и зверьё внутри притихало и стремилось приластиться к оленёнку. Когда он отпустил её руку и сказал идти домой, Оля опять не послушалась его. Она дождалась, когда он возьмёт свои вещи из раздевалки, а после последовала за ним по коридорам школы. По пути им мало кто встречался, кое-где уже был вымыт пол. Через окна внутрь старательно пробивался лунный свет, но лампы, безжалостные, прогоняли его прочь. — Не ходи за мной, — даже не обернувшись, бросил ей Глеб, когда они спускались по лестнице. А она продолжила идти, пропустив мимо то, как он достал показательно из рюкзака наушники и вставил их в уши. Пропустила это мимо, потому что была уверена, что музыку он так и не включил. Просто шла за ним, мысленно готовя речь, забыв о боли в руке, как вдруг налетела на него со всего маху, носом уткнувшись в самую грудь. От него приятно пахло, и Оля поспешила вдохнуть полной грудью и только после отошла на шаг назад. «Я так бы хотела отправиться сейчас домой вместе с вами». Но её мольба, столь открыто читавшаяся в глазах, была отвергнута. — Я же сказал тебе отъебаться от меня, — раздражённо, тяжело дыша, Глеб произнёс это едва ли не по слогам. — Прочь нахрен из моей жизни! И сверху на неё полился дождь, потому что она тяжело, болезненно сглотнула, промямлила «простите» и убежала. По плитке коридора слышался стук её ботинок. Глеб вмиг пожалел, что прогнал её. Ему мучительно захотелось увидеть её перед собой, кутающуюся в свою растянутую кофту, в чёрных штанах, что книзу шли клёшем, и долго целовать ей руки, всю ночь не спать и целовать, целовать, целовать…