Ласковая

«Вы запрещаете мне лезть в вашу долбанную жизнь». Глеб часто прокручивал у себя в голове эти слова, убеждаясь с каждой минутой всё сильнее, что Оля просто не имела права тогда сказать их. Конечно, он сам настоял на том, чтобы она произнесла их, да и потом тоже он не очень мило, а, по правде сказать, очень даже грубо приказал ей оставить его в покое, но ему до сих пор верилось, что Оля могла и смолчать. Так было бы правильнее, ему было необходимо это, отчего свою «милую просьбу» Глеб считал теперь чем-то чудовищным и лишним. Наверное, Оля была приверженцем той глупой касты людей, которые держали своё слово, потому что вот как неделю не искала с ним встречи. Для Глеба на следующий день это было чуть ли не подарком, потому как он ясно понимал, что не выдержал бы её печального взгляда, а вина, что он тогда нарочно разбил её руку дверью, за ночь прогрызла в нём такую дыру, что и говорить страшно. Ему необходима была небольшая передышка прежде, чем она вновь подойдёт к нему и начнёт нести свою заботу на всех парах, погружая его в свой свет и тепло. На второй день, чуть ли не с самого утра, Глеб подумал, что почти что готов к встречи с ней, и по дороге в школу он мысленно рисовал себе картины их близости, придумывал фразы, которые мог бы произнести её чарующий рот, как бы поправляла при этом она волосы и куда бы после девала свои руки от волнения. Уроки тянулись мучительно медленно, стрелка на настенных часах едва отказывалась отмерять минуты. Оля приходила на работу ближе к обеду, он это прекрасно знал, но, начиная с первой перемены, выглядывал её во дворе через стёкла школьных коридоров. В тот день она пришла красивая и грустная, он хорошо это запомнил, как и пластырь на её руке, от вида которого у него сжалось сердце. Вина вновь впилась в него безжалостным укусом, отгрызая себе кусок помясистее и сочнее. На душе стало гадко, силы покинули его, но до кабинета Оли он всё же кое-как доковылял. Глеб не застал её тогда. Ему сказали, что ушла она совсем рано, сразу же после занятия: вскочила с места, схватила свои вещи и побежала вон из класса. Чтобы хоть как-то придать себе жизни и всколыхнуть амбиции, он ошибочно уверил себя, что сделала она это со следующей целью — лишь бы с ним не видеться. Такая трусиха, не правда ли? Размышлять в таком ключе было для Глеба спасением, потому как ему приятнее было думать, что из них двоих слабым оказалась именно она, раз сбежала вот так вот безобразно. И всё же утешать себя так долго у него не вышло, потому как уже на следующий день он стоял у дверей её класса за несколько минут до окончания занятия. Глеб верил, что теперь она ни за что не ускользнёт от него и он поймает её в свои сети. Он видел её, это верно, но видение это было быстрым, как вспышка света, потому что Оля пронеслась мимо него, даже не взглянув. Зато ему она запомнилась вся до такой мелочи, что он запечатлел даже короткую белую нитку ни её брюках. На Оле были чёрные брюки и уже измятая к вечеру белая рубашка с маленькими пуговками на запястьях, и эта рубашка… ох эта блядская рубашка была заправлена за пояс брюк, которые — «Нахуй всё это! Прочь из моей головы!» — совсем уж неприлично, по мнению Глеба, обтягивали её бёдра. Он не хотел думать о её теле, ведь это было пыткой, да и он устал надрачивать себе, прикрывая глаза и представляя её рот. Оттого, что она была до крайности беззащитной и умилительной, ему было до безумия приятно овладеть ею в своих фантазиях. Должного сопротивления оказать Оленька никогда не могла, что полностью развязывало Глебу руки, и он мог творить с ней все свои чёрные дела. К этим чёрным делам как раз и относились его мысли о её покладистом теле и… Он всё же часто, до неприличия бесстыдно и гибло, думал о её губах. Ему виделось, как она стала бы ласкать его тело своими мягкими, тонкими пальцами, а позже целовала, целовала и вновь целовала, пока у него не закружилась бы голова от экстаза, потому что был бы её жаркий, влажный и голодный рот, твёрдый, розовый язык и эти руки, милые, нежные руки, Олькины руки, которые он представлял на своём члене. Она бы издавала волшебные звуки, от которых он чуть ли не глох, утопал бы в её чарах и хриплом шёпоте, сильнее зарывался пальцами в её густые волосы и упивался бы своей властью над такой, как она. Ну это уже слишком! Слишком! Он знал её совсем чуть-чуть, а уже столько всего успел сделать. Лучше скажи себе не думать о ней. Даже сейчас. Не думай о ней. Думай о том, что она полная дура, самая настоящая дура. Идиотка. Думай об этом. Думай о том, как сможешь трахнуть её на том самом фортепиано в её гостиной. Ты хоть представляешь, какого это будет? Глеб представлял. Он представлял это грязно, в самых пошлых атомах своих мыслей. Мозг дорисовывал линии её тела после того тактильного общения, что у них было. Чёрт! Его было так мало, что приходилось представлять её тело почти с самого нуля. Какой же будет его игривая девочка? Соблазнительной. В его представлениях она была обладательницей соблазнительных форм, так что в первый раз он бы обязательно взял её в гостиной на фортепиано. Чтобы в забвении о своей прошлой жизни она создала музыку — не только своим ртом, но и клавишами, нажав на них пальцами в порыве потери своего контроля. Он бы обязательно держал её в тот момент, смотрел бы ей в лицо, чтобы прочувствовать каждую пору её кожи, проглотить все черты лица и прыгнуть в её голубые глаза. ГОЛУБЫЕ ГЛАЗА! Он бы ни за что не отпустил бы свою голубоглазую, потому что запомнил цвет её глаз, цвет её красивых глаз. Он бы распилил её, как сухое дерево, одним своим желанием, усадив прямо на клавиши, а её влажные ладони бы скользили по гладкой поверхности в поисках опоры. Ей бы пришлось держаться за него, он бы заставил её слиться с собой в один разум, потому что поодиночке они бы задохнулись от нехватки кислорода. Она бы ловила ртом весь углекислый газ, что он бы выдыхал прямо в неё, двигалась бы в такт с его движениями и… А ещё ему пришлось вспомнить, что она прошла мимо него, даже не бросив и мимолётного взгляда, как если бы его и вовсе там не было. Интересно, куда же она так сильно торопилась? Сердце ускорило ритм, да и дышать стало почему-то труднее. Глеб не понимал, что с ним происходило, она ведь делала именно то, что он от неё требовал, но чувствовал он себя при этом конченым и гиблым. «Вы запрещаете мне лезть в вашу долбанную жизнь». Глеб вдруг понял, что такие грубые и жестокие слова вовсе не идут Оле. Они были не для неё, потому что сама Оля никогда так не стала бы выражаться, потому как была робка и чудна. И тем не менее слово своё она держала и на последующий день, пронёсшись мимо Глеба, как ядро из пушки. Тогда-то ему в голову и закралась низкая мысль, что она могла торопиться на свидание. Да нет, глупости какие! Раньше ведь такого не было! Не было? Или он просто не хотел замечать? Глеб окончательно запутался. Он прошёл к тому самому окну, где впервые встретил её, чуть влажную и взволнованную после дождя, и взобрался на подоконник. В её маленькой квартирке он не заметил признаков проживания мужчины, но… может быть, это она жила у него, и его квартира полнилась её вещами? Думать об этом было неловко и больно, потому что Глеб уже настолько привык к тому, что Оля хвостом бегала за ним, что и подумать не мог, будто она могла принадлежать кому-то другому, кому-то ещё. В этом учебном году её как-то будто сделали специально для него, пригласили на работу за тем, чтобы она провела Глеба к его мечте к музыке, и он не желал, чтобы она тратила свои силы на что-то ещё. Но, с другой стороны, Оля ведь не кукла, чтобы её вот так вот взяли и вручили капризному и озлобленному мальчишке. Она была старше, Глеб это знал, но до этого момента как-то и не осознавал с должным вниманием, а ведь это «старше» могло иметь много интерпретаций. У неё ведь мог быть молодой человек — «Наверное поэтому она не одевалась сексапильно. Ей некого было соблазнять» — и, приходя с работы, она могла бы обсуждать с ним своих учеников, обсуждать самого Глеба. Фу, мерзость какая! Для Оли это было слишком низко, так подло она поступать не стала бы. Но всё же… Даже если молодого человека у неё и не было, было ведь это «старше» — такое тяжёлое, чугунное слово. Быть может, Оля просто видела в нём маленького мальчика и по своей доброте душевной хотела помочь? Углубляясь всё сильнее в эти мысли, Глеб в конечном итоге осознал для себя одно: он не хотел быть для неё мальчишкой, тем самым гадким и непослушным мальчишкой, которого в наказание ставят в угол, дабы он подумал над своим поведением. Ох, как это всё сложно! И непонятно откуда взявшаяся ревность в нём застилала глаза. Умом Глеб понимал, что было глупо ревновать Ольку. Ну кто бы на неё обратил внимание, скажите, пожалуйста? В ней же не было и капли секса, и тем не менее… и всё же… не тут-то было! Потому что сердцем Глеб чувствовал что-то новое, чего ранее ему ещё испытывать не приходилось. У него были отношения, но, видимо, были они иного сорта, не такими сильными. К концу недели Глеб собрался с силами и отправился к ней домой. Ловить оленёнка в школе было глупой тратой сил, потому что она делала вид, что не слышит, как он звал её. Просто звал её он тихо, шёпотом, чтобы другие не услышали и не подумали, что он без ума. Олю он дома не застал: как бы сильно не нажимал кнопку звонка, дверь никто так и не открыл. В окнах её свет не горел, и не то чтобы ему хотелось помнить, куда выходили окна её квартиры, но раз уж память постаралась, то… Он ждал её долго, томно, время опять едва тащилось вперёд, а между тем на улице быстро темнело, темнело, темнело. «Где тебя только черти носят? Ведь вечер же, ты должна быть дома, Олька». Она жила в старой пятиэтажке с обветренными серыми стенами. Окна её квартиры выходили на небольшую детскую площадку с высокими елями. Воздух стоял угрожающе свежий, как если бы что-то предвещающий. Снег повалил неожиданно, но уверенно принявшись осыпать ели своим вниманием. Возвращавшиеся с работы жильцы торопились скорее попасть внутрь. Температура была едва ли ниже нуля, отчего узорные хлопья быстро превращались под их сапогами и ботинками в серо-коричневую кашу, что чавкала смертельными стонами. Снежинки быстро таяли на его ладонях и лице, но оставить сигарету недокуренной Глеб не мог. Ему нужно было хоть как-то успокоиться, ведь прошёл уже, наверное, час, а её всё не было. Ноги устали, и он вошёл в подъезд. Там воняло горелым, но зато на ступеньках было сухо. Проходящие мимо жильцы пытались всмотреться в его лицо, но низко надвинутый капюшон не давал им возможности утолить своё любопытство, и они так и не поняли, из какой именно он квартиры. А за её дверью было тихо, мертвецки тихо. Глеб знал это наверняка, потому что прислушивался, прислонившись ухом, а после дёргал ручку вниз остервенело, желая воочию убедиться, что она ещё и вправду не приходила домой. Наконец ему наскучило и это, и он вновь вышел на улицу. Снег по-прежнему валил мягкими хлопьями. Ели приоделись, а лавочки перед домом покрылись уже на два пальца белым. Глеб лепил снежки, бросал их вдаль и ругался себе под нос: нужно было спустить пар, а сигареты у него кончились. «Блять, если она не вернётся в ближайший час, я её прикончу!» Но и это ему наскучило, и очередной комок снега Глеб бросил себе под ноги. Рука зарылась в карман джинсов, и пальцы нащупали пакетик с «таблетками», но прибегать к ним он не спешил. Всё равно ведь это было не для него. Оля появилась поздно вечером, когда Глеб почти отчаялся её дождаться. Одному Богу известно, сколько мыслей ему пришлось перебрать в голове за это время, сколько раз пришлось сгореть в глупой ревности и презрении к самому себе за эту слабость, унижение перед женщиной. Он стоял возле одной из лавочек, запустив руки в карманы курточки и чуть наклонив голову вниз. Глядел на неё исподлобья, капризно и злобно, обиженно, а она как будто и не узнала его. Признаться, выглядела она до странности отстранённой, как будто её вот в эту самую минуту послали в этот мир, и она растерялась едва ли не до слёз. Она смотрела и не понимала, что происходило, шаги её были на автомате. Оля держала в руках купленный в магазине торт с шоколадным кремом, который выбирала больше часа. Нет, это не преувеличение, она действительно столь долго выбирала себе торт: стояла на одном месте долгие минуты и смотрела, смотрела, смотрела, пока вокруг хороводом неслась жизнь. Она где-то посеяла шапку, наверное, во Дворце культуры, где и была этим вечером, поэтому на голову пришлось накинуть шарф. Из-за этого шея её была чуть открыта, Глеб ясно видел её кожу — света фонаря для этого было достаточно — и представлял, как сомкнёт пальцы на её горле. При её виде он весь встрепенулся, жизнь вернулась к нему, но то была жизнь опасная, как если бы он проснулся сразу над пропастью. Оля поправила ворот своего серого пальто и, не обращая на Глеба должного внимания, направилась к подъезду. На ней были чуть выше щиколоток белые ботинки на невысоком, широком каблуке со шнуровкой. Она топтала этими ботинками снег, а ему казалось, что там, под её красивыми, наверное, замёрзшими ногами находится он сам. Её приглашения ему не требовалось. Глеб прошёл вслед за ней в подъезд, а после и в квартиру, закрыв дверь на ключ, который она оставила в замке. В коридоре Оля стояла, держа двумя руками торт, и смотрела, смотрела, опять смотрела на стену перед собой, явно ничего не соображая. Лицо её казалось вылитым из гипса: бледное и неживое. Глеб опустился перед ней на колени, снял с неё ботинки и потешил себя мыслью, какие у неё тонкие щиколотки, да и вся она ошеломляюще хороша. Она оживилась лишь тогда, когда он принялся снимать с неё пальто, и послушно брала торт то в одну руку, то в другую. Когда Глеб внимательнее рассмотрел её лицо, то не заметил в её глазах и капли света. Оля вся потухла, перегорела и казалась непозволительно слабой. Ей хотелось плакать, но она не могла, слёзы не шли, хотя стояли в глазах, готовые вот-вот перелиться. Она ушла на кухню молча, оставив его вопрос без ответа: — Олька, что случилось? Она ела торт вилкой, стоя у стола со стороны окна. Крышка валялась на полу, но она будто и не замечала этого. Она не пила, он не почувствовал от неё запах алкоголя, но всё же Оля казалась ему заспиртованной, как будто её забальзамировали. Она спешно набивала себе рот, чуть ли не давясь, и ни на что не обращала внимания. Глеб, раздевшийся и пришедший в кухню, сидел за столом и внимательно следил за каждым её движением, но едва ли это смущало её. Отправив в рот очередной большой кусок, Оля громко всхлипнула, но слёз по-прежнему не было. На душе у Глеба было мерзко и холодно, его руки то и дело тянулись коснуться её, но ему не хватало мужества. Она съела почти половину торта прежде, чем произнести, а после взять и выкинуть его в мусорное ведро: — Невкусно. Глеб последовал за ней тенью в гостиную, не желая оставлять её без присмотра ни на минуту. Она долго стояла у полки с книгами, пока он смотрел на фортепиано и гитару в самом углу. В комнате горел мягкий жёлтый свет, придающий её коже каплю жизни. Оля водила пальцами по корешкам книг, доставала какие-то, но через секундное размышление, стоило её бесцветному взгляду окинуть обложку, ставила книгу обратно на полку и продолжала свои поиски дальше. Глеб подошёл на несколько шагов к ней ближе, когда она наконец достала именно то, что искала. Удивительно, как раньше она не замечала этой книги, хоть она и была на самом видном месте. Видимо, была слепа. Оля достала «Рассказы» Джека Лондона. Книга была сантиметров на пять-семь длиннее её ладони, Глеб почему-то решил, что это наблюдение будет ему полезным и сохранил в своей памяти. Обложка была страшной: на земле, где едва сквозь снег пробивалась молодая трава, сидел человек настолько исхудавший, одичавший и потрёпанный, что взглянуть на него можно было только с жалостью, а позади него с высунутым наружу распухшим языком был волк, исхудавший до торчавшего хребта. Они оба ждали смерти друг друга, чтобы утолить безжалостный голод мертвечиной, да только убить друг друга сил не было ни у человека, ни у волка, и только время могло решить их исход. — Я вам почитаю, хотите? — Оля спросила это, развернувшись и едва не врезавшись носом в его грудь. Просто Глеб очень близко стоял к ней, стоял и стоял, вдыхая запах её волос, распущенных по спине. Он убивался по её виду, потому что выглядела Оля безумно женственно. Платье на тонких бретельках было чуть выше колен, обтянутых тканью колготок, а на плечи была накинута тонкая кофточка с длинными, растянутыми рукавами. Она едва осознавала, как хорошо выглядела в тот момент, да и ей было всё равно на это, зато Глеб успел отметить каждый изгиб её тела и не раз приложился пальцами к её открытым ключицам. — Хочу, — произнёс он, но это «хочу» относилось явно не к чтению. Оля забралась на диван, вытянув ноги вперёд, и принялась искать нужные ей страницы рассказа. Глеб сел рядом, но вскоре передумал, он решил, что этим вечером его Оленька больна, а потому позже не вспомнит то, что он сейчас собирался сделать. Просто она манила, так манила, манила к себе, что у него уже не было никаких сил сопротивляться этому магнетизму. Он просунул одну руку ей под сгиб коленей и опустился головой на её бёдра. Чёрное платье пахло её телом и полевыми цветами, было тепло и хорошо, спокойно, хоть и капельку тревожно. Она читала долго, но выразительно и страстно, отчего он вслушивался в каждое слово. Порой забываясь, Оля опускала руку и принималась перебирать его светлые, отросшие волосы, и от этого Глеб приходил в полный восторг. За окном кружил снег, были слякоть и безобразие, насилие в тупиках жилых домов и крики помощи, но она была здесь, рядом с ним, дарящая ему всю себя. Глеб не смел смотреть ей в лицо, он отчего-то боялся, что если взглянет, то всё разрушится и она выгонит его вон из квартиры. Он, как вор, пока она не пришла в себя, обирал оленёнка по кусочкам. Потом она замолчала, закрыла книгу и отложила её в сторону страницами вниз. Он ждал, когда она продолжит читать, но время шло вперёд, он обнимал её за ноги, а она гладила его по волосам и молчала. Оба думали о чём-то, но не отдельно, а как будто вместе. У них была одна мысль на двоих, разум их слился воедино, но только Глеб всё равно понимал, что даже в таком вот танце мысли он был влекомым ею. Оля вела его куда-то в бурю и мрак, в свои переживания и горести, не в силах справиться с ними самостоятельно. Ей нужна была его поддержка, но попросить её открыто она не могла, ей было стыдно. Её натуре было достаточно ощущать рядом присутствие Глеба, гладить его мягкие волосы, на большее она не смела надеяться. Но через некоторое время она всё же оживилась. Поднялась с дивана, собрав за собой немного плед, и вновь подошла к полке с книгами. Её объял очередной приступ воодушевления читать, и пальцы её судорожно бегали по корешкам старых книг. Глеб, как и в прошлый раз, встал у неё близко-близко за спиной, но на этот раз прикоснулся, взял её за запястье и отнял руку от тканевого корешка бордового цвета. — Оленька, ну же, посмотри на меня, — просил он её, удерживая порывавшуюся вверх руку в своей ладони. — Не нужно больше ничего читать. Тебе нужно успокоиться и рассказать мне, что случилось. И она по-прежнему не плакала, хотя он ясно видел, что ей хотелось. У неё немного подрагивали губы, когда она обернулась к нему, к лицу возвращалась жизнь, и черты её лица теперь казались подвижными. Она смотрела на него в надежде найти утешение, приласкаться к нему и пожаловаться на всё кругом, чтобы позже услышать, как он её… любит… Она произвела на него столь сильное впечатление своим пагубным видом, что Глеб осторожно взял её лицо в свои ладони и несколько раз огладил щеку большим пальцем. — Тебя кто-то обидел? — вкрадчиво спросил он, заглядывая ей в самую душу. — На меня столько всего свалилось в последнее время, что я чувствую, будто не выдержу. Это настолько мучительно, и я смертельно устала. Я говорю родителям, что у меня всё в порядке, но я вру им, понимаете? Я им вру, Глеб, чтобы только они не переживали, — говорила она спешно. Её грудная клетка высоко вздымалась и низко опускалась от глубоких вдохов и выдохов. На тот момент согнутую в колене ногу она подняла вверх по его бедру в первый раз, а после резко опустила, как если бы устыдилась своей вольности. — В школе у меня по-прежнему мало учеников, и я так и не заслужила их любовь. Я знаю, часть из них ходит на мои занятия лишь для того, чтобы посмеяться, а другая заинтересована в конфетах, которые я даю им в качестве похвалы. Совсем недавно одна ученица на сделанное ей мной замечание заявила, что школа совсем обнищала и сошла с ума, раз взяла меня, убогую и сирую, вести кружок по музыке. Вы даже не представляете, как обидно мне было, меня душили слёзы, и я хотела провалиться под землю, но я не могла… остальные ученики смотрели на меня, ждали чего-то, а я молчала и… — Оля ухватилась руками за его плечи и крепко стиснула пальцами. Наверное, так же крепко она стиснула в себе и слёзы, потому что глаза её были сухи. Но голос её дрожал, и Глеб понимал, что это откровение стоило ей слишком многого. Он вновь ощутил поднимающееся вверх по ноге её острое колено, но она через мгновение опомнилась и опустила ногу вниз. Оля была сера, больна и на пределе своих сил. — А сегодня случилось совсем уж страшное. Я… понимаете, я должна была выступить на сцене… меня пригласили, и я… я думала, что… Глеб не стал дожидаться, когда она в третий раз поднимет согнутую в колене ногу вверх. Он чувствовал, как сильно её пальцы сжимали ему плечи, чуть ли не умоляюще, и понимал, что в силе дать ей то, что она так трепетно искала. Подхватить её под ягодицами руками ему не стоило большого труда, да и в этом было и его небольшое спасение. Его руки ранее сползли с её щёк ей на талию, и он ощущал, как она мелко дрожала и сильно втягивала живот, чтобы сделать вдох. Теперь он поддерживал её за ягодицы, а она послушно обвила ногами его торс, ещё сильнее обняла руками за шею и уткнулась носом в плечо. Это был первый раз, когда Оля, не в силах справиться со своим волнением, стала проситься к нему на руки, и он принял её. Сама Оля была легка, но вот её эмоции были тем ещё грузом. Уловчившись держать её одной рукой, Глеб погладил её по спине, отчего она тут же выгнулась, оттопырив немного назад ягодицы, а грудью сильнее вжавшись в его грудь. Он чувствовал, что она горячая, как если бы её хватила лихорадка, а ещё у неё были влажные губы: Глеб знал это, потому что она по глупости пару раз коснулась ими оголённой кожи у него на шее. — Давай, оленёнок, расскажи мне, что там случилось, — дав ей немного времени прийти в себя, попросил её Глеб. Она послушалась и вновь принялась рассказывать, хоть внутри буран рвал и метал по всем закоулкам грудной клетки: — Меня пригласили друзья из музыкального училища. Мы репетировали с ними всю неделю, и я была без сил, поздно возвращаясь домой. Сегодня должен был пройти концерт, да он и был, но только я всё испортила, не смогла выступить. Зря только вырядилась, — горько усмехнулась она. Глеб продолжал гладить её по спине, и Оля попыталась устроиться удобнее. Она подтянулась чуть выше, крепко прижалась к низу его живота своей промежностью, отчего он чуть не застонал в голос, и вновь так по-идиотски мазнула губами — на этот раз сухими — по его шее, ближе к челюсти. Ей просто хотелось взглянуть ему в глаза и найти там себя. — Я побоялась выступить, разволновалась и сбежала. Там был полный зал, и я должна была завершить концерт, но как только объявили моё имя, я не выдержала и позорно сбежала, как трусиха. — Ну что же ты, глупая? Ты ведь замечательно играешь, ты же знаешь, — говорил он ей мягко, без укора. — Дело не в этом. Я не смогла побороть в себе совсем другое. В школьные годы я как-то участвовала в одном конкурсе и… Вы помните Надю? Я вам как-то говорила, что она всё время старалась принизить меня, — Глеб поспешно кивнул, а Оля вдруг улыбнулась. Она была рада, что он запомнил такую вот мелочь. — Она сказала мне, что я не справлюсь, что непременно опозорюсь, и так и случилось. Родители купили мне тогда новые туфли, но я… вы представляете, я такая дура, самая настоящая дура, умудрилась потерять туфлю прямо на сцене. Она слетела с моей ноги, потому что… родители купили мне их на размер больше, моего, к сожалению, не было, а вата, что я напихала в носки, не помогла. Надо мной стали смеяться другие участники конкурса и кое-кто из зрителей. Я тогда полностью провалила выступление, не сумев собраться и выступить. После того случая я не играла на большой сцене, выступала только если зрителей совсем уж мало было. — На школьной сцене ты отлично выступала, — хотел приободрить её Глеб. Но она растолковала его слова иначе, превратно, знаете, как если бы он сказал ей, что только для таких выступлений она и годилась. Да ей как-то и плевать на это было. Подумаешь, в очередной раз доказала себе, что она полное дно, так ведь это и раньше было понятно. Зря только потратила силы на подготовку к концерту, который, как она надеялась, хоть что-то изменит в её жизни. Столько времени прошло, её волнение перед сценой ведь могло и исчезнуть. Сейчас это, наверное, уже и не важно, ведь она так и не заплакала. Глеб удивлялся, что она так стойко всё держала в себе, что даже немного растерялся. Её слёзы были для него уже привычны, но не в этот раз. В этот раз она нашла утешение в его объятиях, которые грели её, грели и защищали. Вскоре они перебрались на диван. Оля удобнее устроилась у него в руках, сев боком и согнув ноги в коленях. Край платья опал немного вниз, обнажая бедро. Она обнимала его за шею и молчала, больше не знала, что сказать, а попросить не оставлять её не осмелилась. Довольствовалась тем, что имела, грелась, грелась и после стала чуть светить уже привычным для Глеба светом. Пару раз потёрлась носом ему под челюстью и сидела тихо, как мышка, а после уснула. Глеб понимал, что ей многое пришлось вынести за эту неделю, и поднимать свои темы, которые мучили его, не стал. Оля всё равно была бы не в силах сейчас что-либо сделать, истощилась до самого основания. Может, оно и к лучшему, потому что спроси она, зачем он пришёл к ней этим вечером, он бы не нашёлся с достойным ответом. А так хоть были её руки, обнимающие его, запах её тела и чуть обнажённое бедро. Он долго смотрел на её ноги, облизывал хищно линии бёдер, но прикоснуться пока не решался. Пока… пока... пока… Рука замирала в нескольких сантиметров над её коленом. Так и не коснулся, а жаль. О прикосновении, которое так и не состоялось, жалела и сама Оля, потому как сон её был притворным: она не знала, как по-другому удержать его ещё хотя бы немного. Да Глеб и остался до глубокой ночи, побоявшись уйти сразу и разбудить её, а вот там уже, ближе к утру было не так страшно.

***

Глебу был ненавистен её Лондон, но вот он здесь, занимал всю полку, хвастаясь своими чёрно-белыми минималистичными обложками. Среди них затерялись и те самые «Рассказы», которые он у неё украл. Он до сих пор не знал, почему так случилось и зачем ему вообще понадобилось красть, но прошлого уже не изменить, да и саму книгу он зачитал до дыр. Всякий раз, как он проходил мимо этой полки, ему вспоминался её голос, читавший ему долго, надрывно и её руки, гладившие ему волосы. У Лондона он перечитал многое, что-то пытался оспорить, в особенности «Что значит для меня жизнь». Глеб до последнего верил, что автор ошибался, и что стоит ему самому взойти на вершину, там обнаружится чистота и красота. Да какая там чистота? Всего час назад он выпроводил из своей квартиры модель, которая продалась ему за возможность сняться в клипе, а его самого стошнило после в ванной. Красота? Ну как же, да, красота… Глеб жил полным уродом, покупал что-то или кого-то, торговался со своей совестью. Взбирался вверх, но почему-то оказался внизу, в подвале, что лишь строил из себя роскошь. Глебу это было близко, он тоже строил из себя роскошь, отказываясь смириться с тем фактом, что жизнь его давно прогнила. А Лондон на полках как будто усмехался, глядя, во что же превращалась его жизнь. Потом Глеба вновь стошнило, и засыпал он с пустым желудком и кислым привкусом во рту.