Ласковая

Выходные у Глеба бывали самые разные, большая часть из которых забывалась с наступлением понедельника, что не особо заботило его. Непременно будут ещё одни выходные, возможно, лучше предыдущих, а убиваться по старому было не в его стиле. Он предпочитал смотреть вперёд, поджидая своё будущее во всеоружии, пусть даже оно выскочит из-за угла и решит напугать как Кентервильское привидение. В весь этот бред он, конечно, не верил, лишь забавлялся занимательными историями о не нашедших покой душах, которые бродили безмолвными тенями за людьми. И всё же один вопрос его интересовал: «Сколько привидений бродит по его следам?» Впрочем, это даже не важно, поскольку была суббота, и впереди у него были грандиозные планы, и «никакие пятна крови в гостиной перед камином», хрустящие скрипом ржавые петли и непонятно откуда веющий холодок не могли встать у него на пути. Вся грандиозность заключалась в очень простом и даже доступном досуге, к которому он прибегал уже не раз: в эту субботу была запланирована прогулка с друзьями в торговый центр. Помимо того, что нужно было купить кое-какие вещи в квартиру, что они снимали вместе, Глеб видел в этом ещё и спасение для своих мыслей. Как оказалось, Олька засела в нём настолько крепко, что он ещё долго думал о её состоянии, листал украденную у неё книгу и читал кое-какие отрывки, а после падал грузно на скрипучий диван и думал, думал, думал о том, как приятно было чувствовать её присутствие рядом. Наверное, нужно было остаться с ней до самого утра. Вот бы увидеть её глаза, когда она б открыла их, как сильно удивилась бы, проснись с ним в обнимку, и что сказала бы по этому поводу, как нелепо стала бы оправдываться или же… краснеть и суетиться, а после робко, по сто раз в секунду меняя решение, попыталась бы коснуться его и… Вернувшись домой с рассветом, он с трудом заставил себя поспать пару часов. Возбуждение было настолько сильным, что первые пару минут Глеб ещё бродил по комнате из одного угла в другой, пока друзья «вежливо» не попросили его угомониться. Он, сказать по правде, лишь тогда и осознал, в каком на самом деле непривычном ему состоянии находился, когда вокруг всё плыло перед глазами, смазывалось, затемнялось и растворялось чуть ли не до основания, предоставляя место и свободу для образа Оли. Не то чтобы его это пугало, хоть несколько и настораживало, но всё же Глеб до последнего вполне спокойно мог себя убедить, что это несерьёзно и скоро всё придёт в норму. Нормой он посчитал свой беспокойный сон, а после ту самую прогулку в торговый центр, которой было характерно его всё ещё возбуждённое состояние и нервозность, которую он лечил сигаретами. В кармане джинсов он нащупал пакетик с наркотиками, которые должны были занимать все его мысли, потому как прошла уже неделя, а он так и не сбыл товар, но именно это было неважно. Друзья о чём-то переговаривались и шутили, громко хохоча перед входом в торговый центр, а он думал о другой важности, которая вынудила его немного отстать, держаться чуть позади и вновь думать, думать и думать о том, как она. Да, именно это и было важно, настолько потрясающе важно, что его едва не потряхивало. Он натянул капюшон толстовки на самый лоб, ускорил шаг и вроде бы подхватил волну друзей. «Хватит думать о ней. Не будь размазнёй!» Напоминать себе об этом было неловко. В этом было что-то унизительное и неправильное, как будто он рисовал круг без циркуля на уроке геометрии, взглянув на который, учитель начинал без конца взрываться хохотом гадким и насмешливым. Нет, конечно, Глеб был очень себялюбивым юношей и подобных ситуаций на занятиях никогда не допускал, но… Почему же с Олей всё было совсем иначе? Почему ей можно было приходить к нему в голову без разрешения? Почему ей можно было привлекать его, манить к себе и держать долго-долго подле себя? Этого он решительно не понимал. Коля с Женей отправились покупать себе новые подушки, потому что уверяли, что самые лучшие урвал себе Глеб, а им достались какие-то камни, и наутро у них сильно болела шея. Будь он немного в себе, то отдал бы им свои подушки, ведь всё равно ночами плохо спал, но в этом и была вся беда: он был не совсем в ладах с самим собой, и заботило его сейчас совсем иное, кое-что другое, та, что носила белые ботинки и у которой были прехорошенькие глаза. Его не отрезвила даже встреча с Сашей, с которым нужно было обсудить то самое дельце, что лежало в кармане в пакетике. Саша сильно волновался, много говорил шёпотом и оглядывался по сторонам, а он же… Глеб тоже осматривался, но только на то у него была другая причина: кажется, он увидел её в толпе. Они стояли возле стеклянного бортика недалеко от лестницы, ведущей на третий этаж, и, наклонившись чуть вперёд, он искал её, искал и не находил среди людей первого этажа. Пришлось втиснуться в «монолог» Саши и успокоить его признанием, что, в отличии от него, сам он ещё так и не продал свою долю. Он даже понятия не имел, где это сделать, да и, вроде, никаких сроков им не ставили. Мда, сроков не было, но покончить с этим нужно было в ближайшее время, это было ясно как… как… А вот и она! Боже, какое счастье, рядом наконец быть. Суббота, торговый центр в её районе, ну что могло пойти не так? Сашу он оставил в считанные секунды, наплетя ему с три короба о неожиданно появившемся важном деле, которое не могло ждать. Да, Оля ждать не могла, точнее, ждать не мог сам Глеб: была сильнейшая необходимость, дикость и потребность увидеть её. Взглянуть на неё и благодаря её смущению убедиться, что случившееся ночью было реально, что он ничего не выдумал. Он и так страдал слишком жестоко утром, когда его разбудили, от сомнений, что её прикосновения могли ему только сниться. Узнать её было легко, да и видимо так бывает всякий раз с человеком, к которому тянешься всем сердцем. Пальто, сумка и белые ботинки, белые, белые на невысоком широком каблуке, и она вся такая… ну такая, знаете, такая… невыносимая, стоящая перед стеллажной полкой в книжном. Напугать её было заманчиво, хоть глупо и по-детски. Оля вздрогнула и чуть не уронила книгу на пол, когда на талию ей легли его ладони и сильно сжали. — Ой, Боже мой! Что вы?.. — её попытку развернуться Глеб пресёк на самом корню, плотнее подойдя к ней со спины. — Какая же ты трусишка, Олька, — пожурил он её и, отведя полы пальто в стороны, властно сжал ей бока. — Решила, что привлекла здесь озабоченного маньяка? Ей не понравилось, как он усмехнулся при этом, гадко так и пошло, но она смолчала. Шумно выдохнула и призналась самой себе, что запуталась, а может, и вовсе потерялась до нелепости, потому что его руки на её теле казались ей чертовски желанными. Оля решила, что ей в состоянии страха, который навлёк на неё Глеб, многое проститься, а потому спешно погрузилась в ощущение его прикосновения. Оно было, несмотря на претензию на собственничество, по-яркому нежным и впечатлительным. Зубы тут же нашли нижнюю губу и прикусили её, внутри всё затаилось. Она немного напрягла живот, когда его пальцы впились в ткань жилетки сильнее, глубже, ближе к ней, чуть ли не в самое нутро. И ощущение его дыхания на затылке повлекло за собой неизбежную отстранённость от реальности, настолько сильную, что она пропустила мимо ушей его вопрос. — Что? Простите, Глеб, я просто всё никак не могу прийти в себя, — призналась она. Державшую в руке книгу она положила обратно на полку и, не зная куда деть руки, завела их назад. — Я не хотела, простите. Это всё привычка и… и вы действуете на меня странно. При вас я как-то теряюсь, — мило оправдывалась она, когда поняла, что своим действием чуть не обхватила его руками. Странное объятие бы получилось, но ведь она сама призналась, что в его присутствии тупела, так что нечему тут удивляться. — Что вы спрашивали? Я не расслышала. Она удручённо опустила руки вдоль тела. Глаза её смотрели на книжную полку и ничего не видели перед собой. Вокруг всё плыло, внутри что-то танцевало, взрывалось, потому что его руки всё ещё обнимали её. Он был близко-близко, и Оля сходила с ума, боясь пошевелиться. — Я спрашивал, если ты уже решила, что будешь покупать. Ну так как, решила? — он вновь усмехнулся, забавляясь её шатким состоянием. — Знаете, я, кажется, потеряла «Рассказы» Лондона. Утром проснулась и нигде не смогла их отыскать, вот и пришла сюда, — она врала так неумело, суетливо, опустив глаза в пол и удивляясь самой себе, с каких это пор стала такой. Глеб раскусил её в считанные секунды, он знал, что она знала, что книга у него, но им обоим так приятно было сыграть в игру, что он поддался. Повёл ладонями чуть выше, сжимая её рёбра и вновь усмехнулся, чуть ли не давясь своим превосходством. — А вы как здесь оказались? Тоже решили что-то купить себе? Хотите, выберем вместе? Он никогда и ни за что не назвал бы её дерзкой, но её последний вопрос звучал как вызов. Вместе… это значит, что она хочет провести с ним больше времени? Как именно ему стоит трактовать поставленный ею вопрос? «Хотите» — вечное обращение на вы, что льстило ему, как если бы она возносила его на некий пьедестал. От неё приятно пахло, собранные в высокий хвост волосы щекотали ноздри, так близко он стоял к ней. Близко, близко, близко, а потом он сказал ей: — Хочу. Глеб, как и прошлым вечером, вкладывал в это слово что-то совсем другое, не то, что было у неё на уме, хоть и близкое. Ему хотелось открытой близости, но она была безнадёжной и совсем не страстной, да, это уж точно, ебаться с ним она не станет, вместо этого она будет выбирать ему книжки в магазине. Оле пришлось взять себя в руки, овладеть своим телом и наконец прийти в движение, потому как руки-то он уже убрал и ждал, на что она станет смотреть. Теперь, когда она развернулась к нему, он вновь увидел белый цвет, ненавистный и… ему было противно от мысли, что белый стал её цветом. Всё начиналось с её белых ботинок, которыми, как ему казалось, она вновь примется топтать его, а ещё под вязаной розовой жилеткой была белая рубашка, белая, и зубы у неё тоже были белые, он заметил это потому, что всякий раз, как Оля открывала рот, он смотрел на её зубы, а может, смотрел и на губы. — А что вы обычно читаете? Чтобы я знала, на что обращать внимание, — спрашивала она, заглядывая ему в лицо и чуть теряясь, как будто страшась. — Я могла бы и сама что-то выбрать для вас, если вы разрешите, конечно. — Я просто побуду рядом, Олька. У меня к тебе есть разговор, но мне нужно чуть больше времени, чтобы всё обдумать. Она засияла ярче, как будто оказалась не среди выставленных красиво в ряд книг, а в магазине сладостей. Глеб ходил за ней по пятам, слушал её краткие пересказы сюжета, комментарии обложек и чувствовал покой. Всё, что не было связано с Олей и её книгами, отошло на второй план, померкло. Он понимал, что на тот час была только она и был он, слушающий её и заинтересованный в ней. Порой она листала книги и молчала, совсем как сейчас, когда взяла в руки «Сильмариллион» и открыла на одной из иллюстраций. Глеб уже думал, что она окаменела, как вдруг Оля резко протянуло ему открытую книгу и спросила: — А вы как думаете, Глеб, добро сильнее зла? Вы только посмотрите, каким беспощадным, гордым и могущественным тут изображён Мелькор. Разве перед ним возможно устоять? Даже не верится, чтобы кто-то мог бросить ему вызов, но вы всё же присмотритесь внимательнее, — она подошла к нему сбоку, чуть ли не прижалась плечом, пытаясь взглянуть на иллюстрацию ещё раз. — Видите? Вон там внизу, у подножия его трона, есть свет. Она поёт ему, танцует, колдует. Разве она не сильнее? Ей хотелось чуть иначе сформулировать последний вопрос, потому как было страстное желание спросить, считал ли он её саму сильной. Она ведь тоже пела ему, колдовала перед ним, демонстрировала свой свет и готовность протянуть руку помощи. Но Глеб не понял её не потому, что не читал, а по той простой причине, что не причислял себя к злу. Разве он был тёмным? Смех да и только! После были «Два капитана», красивая обложка и никому особо не предназначавшиеся слова о том, что в детстве она всем говорила, что станет лётчиком. — Из тебя бы вышел хуёвый капитан, Олька. Ты не умеешь приказывать, — отозвался Глеб. Когда ей в руки попала книга с потрясающей обложкой, она чуть не вскрикнула от изумления. Море ревело и бушевало, и его седые волны разбивались о маяк. Свинцовое небо сливалось вдали с водой, и всё покрывалось предвкушением катастрофы, неминуемой гибели. Оля стояла и долго вглядывалась в обложку, пальцами обводила волны и стены маяка, подносила книгу ближе к глазам и вглядывалась, как если бы там была пустота. — Что такое? — на этот раз она не испугалась, когда его руки легли ей на запястья и он взглянул ей через плечо на книгу. — Никогда ещё не была у моря. Очень хотелось, но как-то не было возможности, — с грустью призналась она. И его рука вдруг ошалела. Вы представляете, она двинулась вперёд по её запястью, и пальцы его снизу облепили её ладонь. Оля была глубоко в своих мыслях о море и упустила это из виду, но вот Глеб сосредоточился весь на этом самом прикосновении. Её ладонь в его руке, её пальцы, держащие книгу, и что-то сказочное, заполняющее его, отдающее её запахом. Это что-то проникало в него неспешно, приветливо и мягко, как будто в противовес шквалу в море. У него покалывало в пальцах. Он смотрел, как будто находился под гипнозом, смотрел и наслаждался пониманием, как многое она могла ему дать безвозмездно, просто потому, что могла. Они обсуждали «Превращение» по той причине, что Глеб по ошибке сплюнул произведение в абсурд. — Сама посуди: чувак просыпается утром и обнаруживает, что стал тараканом, — он вертел в руках книгу с изображением этого самого таракана. — Так значит, вы читали, да? И помните, там был момент, когда он вышел как-то из своей комнаты, а отец хотел загнать его обратно и бросал в него яблоки. Помните? Яблоко ещё угодило ему в спину и так и осталось там гнить, пока Грегор не умер, — Оля так загорелась этой книгой, что её было не остановить. Она напирала на Глеба, загнав его в угол магазина, подошла к нему вплотную, выхватила книгу из его рук и принялась лихорадочно искать этот самый отрывок. — Вот, перечитайте ещё раз. Разве вы не находите в этом близость того, что случилось с вами? Ваш отец не давал вам заниматься музыкой, поэтому вы ушли из дома, чтобы он окончательно не задушил вас. Несмотря на её просьбу, читать Глеб не стал. Он просто стоял, ошарашенный и потрясённым тем, как ей удавалось всё подметить в нём. Мир вокруг них перестал существовать. Снующие по магазину люди стали картонными. Всё, что имело значение, было в том самом углу, где они стояли друг напротив друга, а между ними книга, зажатая в её пальцах. Были её блестящие глаза, лихорадочные и горящие, и в нём что-то тупое, обидное и холодное, что Оле открылась эта сторона его жизни. Она пришла в себя несколькими минутами позже, как-то неловко отряхнулась и сделала шаг назад. — Простите меня, пожалуйста. Я не хотела вот так вот напирать на вас бессовестно. С моей стороны это было ужасно, — потупив взгляд, она убрала книгу на ближайшую полку. — Мне следовало проявить больше такта. Мне очень жаль, что я вас обидела, — сокрушённо призналась она и сделала попытку взять его за руку. Глеб не противился. На тот момент ему нужна была её поддержка, страшно сильно нужна была её рука в его ладони, ощущение её тепла, вытаскивающее его из дебрей. Она виновато кусала губы и смотрела на него с болью, как будто это не ему, а ей самой вспороли небо скальпелем, открыв глаза на правду. Он не злился на неё, здесь не на что было злиться, её ведь это не касалось. Это было семейное, то личное, что связывало его и отца. Его пальцы пережимали ей ладонь вовсе не из-за ненависти к самой Оле, просто она была рядом, и ему необходимо было куда-то деть скопившуюся внутри энергию, чтобы после осталась лишь пустота. Оле позвонили, и она отошла на несколько шагов в сторону. Сделала она это мучительно, потому как ей хотелось остаться с ним рядом, но он сказал ей ответить, и она… она ответила на звонок, хоть и не хотела этого делать. Звонил Иван, её приятель по музыкальному училищу, которому и принадлежала идея вчерашнего концерта. Выслушать всё его негодование сорванным выступлением с достоинством у неё не получилось. До Глеба долетали обрывки её извинений и нелепые попытки объясниться, а потом она сказала совсем уж что-то неприятное: — Да, я поняла тебя. Я обязательно отработаю. Её настроение опустилось в ту же секунду, как были произнесены слова, и спасти его не смогла бы даже Поллианна и её «игра в радость». Оля по ошибке считала, что этот телефонный разговор остался частью лишь одной её жизни, и не подозревала, что своим «обязательно отработаю» подтолкнула Глеба ближе к наркотикам. Будь она чуть внимательнее, то ещё раньше заметила бы, как он осматривался вокруг книжных стеллажей, как будто обдумывая план, примеряясь, как продаст пакетик веществ в обществе книг. Он приметил, что в книжном скучно до одури, и никто даже не заподозрит его, передающего пакетик чего-то-там-отъебитесь-что-именно. Ему с друзьями были нужны деньги, это верно, но слышать от Оли «отработаю», было всё равно, что получить удар ниже пояса. Для себя он твёрдо решил, что достанет деньги, только бы она ничего «не отрабатывала». Ведь это было так низко: просить от его оленёнка отработать. Лондона они всё же купили, хоть и не в том издании, что было у Оли. Теперь у неё на обложке красовался северный пейзаж в бело-голубых и синих оттенках, завораживающий своей глубиной. Торговый центр они покинули вместе, едва ли не держась за руки, потому как оба после похода в книжный оказались надломленными, и им как никогда прежде необходима была поддержка. — Вы упоминали, что хотите поговорить со мной. Ещё не решились? — обматывая вокруг шеи шарф, Оля выдавила из себя улыбку. — Я хочу от тебя уроки музыки. Частные, — уточнил Глеб, посмотрев на неё почему-то зверски. — В самом деле? Вы наконец решились! Я очень рада, что смогла всё же достучаться до вас. Давать вам уроки музыки мне будет только в радость, я сегодня же вечером займусь составлением расписания. Они стояли неподалёку от входа, ощущая себя несколько неловко. Глеб не мог понять, чему именно она так радовалась, когда это были всего лишь занятия, а она же вновь стушевалась под его взглядом. Не знала, что ещё сказать, как полнее выразить свою радость, хоть отголоски в сознании и напоминали ей об «отработаю». После вчерашнего снега не осталось и следа. Серый вечер оседал им на плечи, вынуждая Олю сжаться. — У вас заметно отрасли волосы, — вдруг сказала она с бухты-барахты. Это было правдой: Глеб уже третий месяц не стригся. Теперь из-под капюшона у него торчали пряди, которые он часто убирал рукой с глаз. — Я ещё вчера обратила на это внимание, когда… Она подошла к нему ближе, чуть ли не вдохнула с ним один воздух. Он продолжал смотреть на неё откровенно, раздевая её и терзая, но она выдержала это. — Я хотела сказать вам спасибо за то, что были со мной вчера. Понимаете, я как будто в темноте была, а потом появились вы, ждущий меня у моего дома, остались со мной на ночь, и я… мне было хорошо с вами, Глеб. Он ничего не ответил ей, да она и не нуждалась в этом. Оля просто ушла, попрощавшись с ним и лелея в душе мысль о совместной музыке. И долго-долго он смотрел ей вслед, толком ничего не понимая, но осознавая, что именно так и нужно было поступить. Да, именно это он и должен был сказать по возвращению домой Жене, который встретил его со словами: — Что это за горячая сучка, с которой ты тусовался в ТЦ-шке? Думал, мы тебя не заметим? — Если не терпится поебаться, то иди к этой самой горячей сучке, а меня оставь в покое, — огрызнулся он, снимая обувь. — Если бы я знал, где она ошивается, то именно так бы и сделал. — В моей школе она ошивается, а теперь всё, отвали.

***

И тело его стыло, пока ночь была не нежной, не ласковой и уродской, пугающе одинокой. В последнее время он был всё равно что Азимовский Эндрю, которому провели операцию, заменив металл на андроидное тело. Подолгу проводя время перед зеркалом, Глеб пытался отыскать там что-то человеческое, тренировал лицевые мышцы, чтобы выражение его лица перестало походить на камень, а стало хоть чуточку подвижнее, да и потом был в нём небольшой червь интереса взглянуть на себя, как на нормального, ни от чего не страдающего человека. Он, правда, устал за последние годы, превратившись в жалкое подобие себя прежнего, в то самое подобие, что разлагалось по мере того, как отрывались листы настенного календаря, что так популярен был в советское время. И если Эндрю двигался вперёд, желая стать человеком, избавляясь по мере возможности от всего, относящегося к роботике, Глеб двигался несколько в ином направлении. Он лишь притворялся человеком, глядел в зеркало, искал и не находил, не находил и разочаровывался, злился, а потом медленно свыкался с мыслью и принимался тренировать различные выражения лица, дабы окружение не заметило, что весь он один — цельный протез. Он перестал мечтать, решив, что с этой глупостью покончено окончательно. Его главная мечта — не та, что связана с музыкой, а другая, нереальная и голубоглазая, в руки никогда ему не дастся. От осознания её несбыточности было больно и тоскливо, а в ночи так совсем уж страшно. Ему было страшно всего несколько минут назад, когда он проснулся в холодном поту. Рядом тихо посапывало женское тело, горячее и обнажённое. На её загорелой коже плясали лучи лунного света, что проникали через открытые двери балкона. Ветер едва шевелил лёгкие белые занавески, воздух стоял густой и приторный, потому что перед сном она надушилась цветочным ароматом духов в надежде, что её будут ласкать его губы, но всё закончилось минетом. Она надула губки, отвернулась от него и грузно засопела, а потом провалилась в глубокий сон, что даже не расслышала, как Глеб вздрогнул, пробуждаясь. Руки его потянулись к простыне и накрыли её с головы до ног, не хотелось видеть её тела, её красивого и юного тела. Протерев лоб рукой, Глеб поднялся с кровати и прошёл на балкон, шлёпая по плитке босыми ногами. Снаружи воздух был свежее, и он втянул его носом почти что с наслаждением. И эта ночь — снова не нежная, снова холодная и беспокойная, хоть ему и не приходилось притворяться, что всё хорошо. Будучи наедине с самим собой, Глеб позволял своему внутреннему состоянию брать верх и откидывать все маски в сторону. Ему снилось что-то странное, могущественное и связанное с Олей, а потому такие сны автоматически становились причиной бурной мысли. Он стоял, опиравшись ладонями о стеклянный поручень перегородки балкона, грустный и растерянный. Хотелось плакать. Уголки его губ были опущены вниз, глаза потухли, а само тело ощущалось таким неприятным, адски грузным и нежеланным, что смотрел Глеб на свои руки с омерзением. В небе виднелась полная луна, серая и в пятнах, красивая. Всё вокруг в её свете было красивым, а он же каким-то чудовищем чувствовался, которому наутро вновь придётся притворяться. От этого он уставал смертельно. Не понимал, зачем раньше хотел жить вечно, страдал, страдал в окружении огней ночного города на побережье Средиземного моря. Старый домик, что он снимал, находился на одном из холмов, и у его ног раскинулся залитый ночной дымкой берег. Вдали шумело море, и он с грустью думал о её словах, произнесённых тогда, в книжном магазине. Сейчас он мог бы исполнить любой её каприз, окажись она только рядом. Только поздно было уже, потому что рядом ей не оказаться, не этим летом уж точно. Оля была в прошлом, в том самом прошлом, где он презирал себя. У Глеба было достаточно времени, чтобы проанализировать их отношения, и он часто-часто задавался вопросом, почему так поступал с ней. Она не сделала ему ничего плохого, не крала звёзд с его неба, наоборот, готова была зажечь их ради него, а он отчего-то топил её, топил и обижал. Зачем? Почему? Непонятно и гадко. Списать всё на юный возраст он не смел, потому как это было жалко и совсем его не удовлетворяло. Когда Оля его спрашивала, почему же именно он так грубо обходился с ней, использовал те похабные слова, слышать которые ей было неприятно, задавал непристойные вопросы и всё глубже ковырялся в ней без наркоза, он молчал. Не знал ответа и не находил его до сих пор. Может, он с самого начала был испорчен? В нём всегда было слишком много плохого, того подгнившего, что пересиливало всю ту добрую хуйню, в которую верила Оля. Ей легче было верить, легче было находить и чувствовать, потому как сама она, думал Глеб, никогда не испытывала удушающей ненависти к самой себе. На неё не находили злость и ненависть такими гигантскими волнами, что накрыть ими было впору весь земной шар, она не знала этого, не ведала, какого это бороться с самим собой за каждый прожитый день. Всё казалось ей проще, сложного она не любила и не искала, желала любви и добра, одним словом, Олька была весной. И он же, будто ей в противовес, такой порочный и тёмный, амбициозный, пошлый, пытался задавить её. Она выбивала у него почву из-под ног, чем сильно доставала. «Такая идиотка», — часто думал он о ней, тайком дополняя эту мысль всё же линиями её рук. Его натуре была свойственна перемена, непредвиденные вспышки, характеризирующиеся больше смятением и яростью, завистью к её… Она была любовью, которую он хотел, не получал, хотел, пытался добыть силой, проигрывал, и вновь страдал, как в эту самую летнюю ночь. Резинка тонких пижамных штанов, как показалось ему, сильно давила на живот, и он опустил её ниже. Опустить бы Олю ниже, поставить бы её на один уровень с ним, чтобы она хотя бы раз в жизни поняла, как сложно ему быть в этой жизни, занимать место в мире и… и думать о том, что она, возможно, сейчас с кем-то другим. Такое ведь вполне могло быть реально. Кто бы стал ей запрещать любить другого и отдаваться ему? Она была свободна, могла спать с кем угодно — хоть Глеб и предпочитал, чтобы она этого не делала — целовать всех мужчин подряд и отдавать им любовь и тело, отдаваться. И снова страх и пот по спине. Внутри всё цепенело от подобных мыслей, и он как никогда прежде сожалел, что был человеком. Проще было бы быть роботом со встроенной программой и стандартным набором мышления, ведь в этот «стандарт» ни за что и никогда не вставили бы Олю. Она была за рамками обыденного. Если бы только он был таким вот роботом… не думал бы о ней, стерев себе память, и никогда — слышите? — никогда не вспоминал бы её лицо. Науке пока что было это не под силу, и Глеб сомневался, что даже через десять лет ему удастся избавиться от этой боли. Просто у неё было такое лицо!.. Вы бы знали, какое лицо у неё было, какой она была вся прелестной, и потом…тосковать по ней ведь не выход, не правда ли? Раньше Глебу казалось, что умрёт он стильно, сам выбрав себе дату, но даже и представить себе не мог, что это хоть капельку будет связано с Олей. Поначалу такая нескладная, неугодная его нраву и славная, она теперь имела над ним невообразимую власть. Могла поманить его пальцем, и он бы побежал за ней на край света, кричал бы её имя на каждом углу, чтобы весь мир знал, как сильно он её… он отвёз бы её к морю, как она и хотела, а там целовал бы без устали её губы, и эти губы, сладкие и мягкие, её губы, губы и руки, щёки целовать бы и ласкать. Дату он выбрал сегодняшнюю. Казалось, это был единственный выход, чтобы избавиться от сокрушающих его каждый час мыслей о ней. Перемахнуть через перегородку и сигануть вниз, прямо в пропасть без колебаний — способен ли он на это? А дату-то он всё же выбрал.