Ласковая

В комнате было тихо и сумрачно. На предметы мебели ложились причудливые тени, кое-где стёсывая неприлично углы, а порой дорисовывая что-то кривое, вот как с настенными часами, которые состояли теперь единственно из изгибов, перегибов и ломанных. Настольную лампу он потушил в надежде, что так никто его не отыщет, ведь не станут же его искать в тенях? Это противно человеческой природе — копаться в мусоре, значит, никто не будет искать его здесь, в мусоре комнаты, где было чуть приоткрыто окно. Глеб катастрофически нуждался в свежем воздухе, и плевать было, что наступил первый день зимы: необходимо было дышать. Раньше он даже не задумывался, что такое простое, как дышать, могло вмещать в себя столь много смысла. В эту ночь дышать было неведомым трудом, он часто кашлял и хватал воздух ртом, стоя у самого окна и прислонившись горящей щекой к стеклу. Творилось что-то страшное, и Глеба пугало, что он не мог подчинить это себе, не знал, как успокоиться и чем умаслить демонов внутри, что выныривали с каждой минутой всё неистовее. Они пробивали в нём все преграды, рвались наружу, голодные и скалящие клыки, безобразные и мерзкие. Ему бы морфий вколоть, чтобы унять на градус боль жгучего сердца, затуманить мысли и перестать, перестать, перестать жить. Он непременно вылечился бы после, прямо как Булгаков, но сейчас ему нужен был блядский укол, иглу можно не стерилизовать. Там за стёклами завывал ветер, погода портилась, и он предчувствовал, что скоро повалит снег, рассыпчатый и колючий, тот самый снег, что схоронит его хриплые, немые крики. В горле першило, и он снова дышал с передышками, нервно и не умеючи, совсем убито. В юности рыскать бы по земле в поисках жизни и любви!.. Глеб бы хотел попробовать тоже поискать эту любовь, поласкаться в объятиях жизни, никогда не зная, что такое чёрная бездна. Доставая сигареты, он думал лишь о том, как забыться, на секунду заглушить внутри себя всё, абсолютно всё до основания, но выходило так хуёво, так… так… От сигаретного дыма он задыхался сильнее, как если бы разучился вдруг курить. Его вскоре стало тошнить. Вернувшись из ванной комнаты, где его наконец вывернуло наизнанку, он лёг прямо на пол. Сил добраться до дивана не было, а, по правде, ему этого и не нужно было. Под собой хотелось ощущать что-то твёрдое, уверенное, что не прогнулось бы под весом его гадкого поступка. Он скрёб пальцами по истёртому ковру, ставшему грязно-коричневым за многие годы. С улицы доносились порочные стоны ветра, когда он принялся дрожащей рукой выводить её имя. С фантастическим трудом вслушиваясь в себя, Глеб раз за разом находил там необходимость услышать её голос. У неё был потрясный голос, на тот момент спасительный и красивый, нужный ему и желанный. Ночь красила сознание в кровь, а ему всего-то лишь хотелось дышать. Разве он так многого просил? Люди дышали вокруг, ничем не расплачиваясь за это, так чем же он отличался от них? Наверное, всё дело было в том, что он сделал днём, — продал наркотики. Но ведь если он услышит её голос, то всё будет хорошо, правда? Она сможет всё исправить, сможет залечить, и он перестанет выводить её имя. Просто и имя у неё красивое, ласковое и гласное, тянущее, что он часто повторял его у себя в голове. С уходом из дома Глеб для себя решил, что этим знаменательным событием зажёг себе звезду в небе. Ему льстила мысль, что начался новый этап в жизни, что он стал на шаг ближе к музыке да и просто ступил на простор, где сможет реализовать всего себя. Но теперь была эта жуткая ночь, лишённая любви и жизни, и он потерял из виду свою звезду. Упала она, что ли, в грязь? Где её теперь искать? Ах, кажется, он сообразил: надо перелезть через кладбищенскую ограду, там искать нужно, где издохла его душа. И до последнего хотелось бы верить, что он ошибся, что ничто ещё не потеряно до конца, ведь сердце-то ещё стучало, пусть и с перебоями. Рыдать было ещё рано, унизительно, потому как существовало такое слово, как воскреснуть. Может, попросить её воскресить его? Весь вечер его преследовали мысли ещё более чёрные, чем смола. Возвращаясь домой, Глеб всё время оборачивался, ему казалось, что за ним следуют по пятам. Кто-то невидимый, но злобный и мечтающий о господстве, как Гриффин. Ему казалось, что на него вот-вот набросятся и разорвут на части за то, что он посмел продать смерть в таблетках. Да кем он себя возомнил? Вершителем человеческих судеб? Не смешите, ведь это всего лишь школьник, пусть и с манией величия, но всего лишь юноша, который… кажется, он опустился на самое дно. Теперь его непременно подкараулят в подъезде и проломят череп молотком за то, что он сделал, за то, что он и дальше собирался калечить жизни других. Есть ли в нём вообще хоть что-то хорошее? Мысли об Оле были хорошими, и вот опять он думал о её имени, с хриплым стоном поворачиваясь на бок. Тело ощущалось старым и хрустящим, ломким. В ушах шумело, как если бы он приложил раковину. «Мне кажется, я обнимаю тебя прямо сейчас, прямо в темноте», — забилась в нём мысль, а после пугающе стихла. Застыло время, он не слышал стрелки настенных часовых. Умер, что ли? Как и когда? Этого Глеб не знал, потому что натворил уже столько дерьма, что потонул окончательно, забылся. Он помнил, что выпил, когда вернулся домой, помнил обжигающий вкус на языке и потом помнил… Нет, дальше пустота, дальше сразу треск костей и он, стоящий у окна и задыхающийся от собственной никчёмности. Её номер у него был ещё с октября, и он дрожащими пальцами искал его в записной книжке своего телефона. Искал свою ласковую, потому что сил пресечь на корню утробный крик больше не осталось, а жить хотелось до жути. Плевать на позднюю ночь и беспокойство, что она могла спать, ведь злиться она не станет, нет, непременно будет рада его неожиданному и рваному звонку, потому что поймёт, что без неё Глеб станет убивать себя раз за разом. Сила её голоса, живительная, но робкая, давай же, Олька, ответь ему, позволь услышать твой голос, потому что, знаешь, он ещё никогда не был таким чужим самому себе. Тёмная сила поглощала его, шепча на ухо, что будет легче, выпей он ещё один стакан, что не надо Оли, потому что она не поймёт, начнёт осуждать и критиковать. Он сбросил вызов. Дверь в его комнату скрипнула, но никто не проснулся. Он мёртвым шагом прошёл на кухню, достал бутылку коньяка и выпил залпом оставшийся уровень на два пальца. Снова ему жгло глотку и хотелось орать от того безумства, что он творил с собой. На столе блеснуло лезвие ножа, пальцы опустились на рукоятку, немного сжали, а потом его поразило громом: ведь рано ещё. Он так и не поговорил с ней, поэтому нет, нельзя. Нож упал на пол, тёмная сила шепнула выпить ещё, но он постыдно сбежал к себе в комнату, схватил телефон и вновь набрал её. — Возьми трубку, оленёнок, пожалуйста, возьми, — заклинал он её хрипло и душно, свободной рукой стягивая с себя кофту. Глеб шагал по комнате, больше походя на загнанного в угол зверя, чем на человека. Беспокойный и белый как кристаллическая форма кокаина. Огонь в теле, жрущий и голодный, поглотил его почти без остатка, когда она наконец ответила на звонок: — Да? Я вас слушаю. Кто это? В её голосе слышалась хрипотца после сна, и Глеб точно мог представить, как она ещё слабой рукой сжимала пальцы в кулак и протирала глаза. Непонимающая и растерянная, лежала она под тёплым одеялом, и ему страшно сильно захотелось теперь к ней. Он тяжело выдохнул, мучительно так, как будто в глотке у него застрял осколок льда. И она узнала его, позвала его по имени оглушительно, и он замер поразительно легко и хрупко. — Глеб? Это вы? Я знаю, что это вы, — допытывалась Оля, садясь в постели. Он слышал, как она возилась с одеялом, явно укрывая себе плечи, потому что было холодно, да, небо было чёрным и холодным, зимним. А он стоял в комнате в одной футболке, что липла к спине. — Почему же вы тогда молчите? У вас что-то случилось? «Я бы так хотел увидеть тебя сейчас в платье». Она понравилась ему тогда в чёрном платье до изящного щемления в груди. Была идеальной и чистой, нужной в данный момент, потому что он был уверен, что её образ способен лечить. — Поговори со мной, оленёнок, — надломленным голосом попросил Глеб. — Я запутался, и мне нужна твоя помощь. — Мне приехать к вам? Вы ведь… С вами всё хорошо? — взволнованно зашептала она быстрые вопросы, как будто щёлкала зажигалкой. Поднялась с кровати и подошла к окну, по пути ударившись ногой о фортепиано. — На улице снег. Вы ведь не на улице, верно? Скажите уже хоть что-нибудь, Глеб! — раздражённо вскрикнула она, злясь на саму себя за эту беспомощность. Его голос взволновал Олю до потери сознания, она стала бредом, и здравый смысл простился с ней. Рукой она одёрнула занавеску в сторону и, до боли напрягаясь, всматривалась во двор своего дома. Горели фонари, бросая бледно-жёлтый свет на косо падающий снег. Она страшилась увидеть его там, на улице. — О чём мне с вами поговорить? Может, лучше всё же приехать? — Нет, приезжать не нужно. Просто поговори со мной о чём угодно, — тихо говорил он. — Расскажи мне о музыке, о себе, да, блять, хоть таблицу умножения мне повторяй на два, но только, пожалуйста, дай мне послушать твой голос. Я просто очень сильно хочу услышать твой голос. Оля растерялась, обомлела и замолчала. А он думал о её руках, стучащих по клавишам пальцах. Грезил о её прикосновениях и болел, болел, болел сердцем, что стучало запредельно громко. Больше он не ходил по комнате, остановился у окна, закрыв створку, и просто всматривался вдаль, ведь где-то там была она. — Дважды два четыре, — сказала она и улыбнулась, поразившись своей же глупости. Ему ведь явно было нужно не это, но Оля не знала, что делать, а потому добила его ещё и вопросом: — Вы ведь это хотели услышать? «Я бы хотел услышать твой смех». — Спой мне что-нибудь, ласковая моя, — мертвецки уставшим голосом попросил он. Не имея ни малейшего понятия, что именно она ему напевала, Глеб растворялся в её голосе. Ему бы хотелось, чтобы она притащилась сейчас к нему вместе со своим фортепиано, захватив и гитару, чтобы накрыла его с головы до пят музыкой, держала его за руку и пела. Но она пела где-то там, далеко от него, и близко не рядом, пока он был здесь, удивлённый её преданностью и поражённый своей слабостью. Для неё у него не было ничего, кроме уставшего дыхания, но она отважно готова была принять и это. К нему медленно возвращалась жизнь, капля за каплей стекаясь обратно, как будто на зов её голоса. — Глеб, вы что-то сделали? Расскажите мне, прошу вас, — спрашивала она тревожно, стуча пальцами по крышке фортепиано. — Я продал дерьмо богатому пацану. — Что это значит? — её тело напряглось, вытянулось, а через секунду она осознала его слова и нахохлилась. — Но ведь это же не может быть правдой, верно? Глеб, скажите мне, прошу. Вы ведь не можете этого делать. Он молчал, и она тоже молчала. Решала, что же ей сделать, и через пару мгновений направилась в коридор и принялась надевать пальто прямо поверх синей махровой пижамы. Оля не сердилась на него, ругаться с ним она не хотела, лишь только увидеть его, чтобы по глазам понять, узнать ответ, за что же он так поступал с собой. За что именно наказывал себя, и почему признался в этом ей. Она продолжала прижимать телефон к уху, только бы не упустить ни единого вздоха с его стороны. Села на пол, сунула босые ноги в ботинки и принялась завязывать шнурки. — Я приеду к вам, — решительно заявила она. — Вы только скажите, куда именно. Глеб, вы слышите меня? Я буду рядом, только скажите мне, где вы, я непременно найду вас. Так куда мне приехать? Я приеду и стану петь вам, хотите? Дважды три равняется шести, дважды четыре равняется восьми. Я уже почти оделась, — говорила она ему трепетно, с надрывом прося пойти ей на уступку. — Не стоит, не приезжай. Я просто хотел услышать твой голос, вот и всё, — виновато признался он ей. — Увидимся завтра в школе. «Завтра? Но у меня ведь завтра нет занятий». Она так и не успела сказать ему об этом, потому что он завершил вызов. И ей показалось это странно пугающим, как если бы он назначил ей на завтра свидание. Оля знала, что в ледяной зиме людям всегда больно, и вот эта самая боль настигла и её, сидящую в коридоре с растрёпанными волосами и валяющимися рядом шарфом и шапкой. Она просидела на полу ещё несколько минут, только потом встала и прошла в комнату, легла в постель прямо в пальто, сбросив на пол ботинки. До самого утра она пролежала в постели без сна, так и не укрывшись одеялом. Не видела в этом смысла, да и вообще провалилась куда-то, как Алиса, и до сих пор падала, падала, падала. Мысли её сбились в кучу, запутались, и ей никак не удавалось разложить себя по полочкам и понять, что такого необъяснимого творилось в её жизни. Друзей у неё не было, только знакомые, а говорить с родителями о том, что за «славные» отношения у неё складывались с учеником, Оля не смела. Кругом она была одинока и тревожна, пустым взглядом смотрела в стенку и думала, что же ей делать дальше. Она заварила себе крепкий чай, но выпить его так и не смогла. В неё ничего не лезло, там было занято, слишком занято Глебом, который вытеснял даже её саму. Она пришла в школу с утра пораньше с мыслью, что Глеб попал в плохую компанию и его надо непременно спасать. Не то чтобы она вообще знала, что такое спасать, но попробовать ради него готова была, потому что это был… это ведь был Глеб, и ради него она забывала усталость. За три месяца он уже настолько хорошо успел выучить её характер, что точно знал, что она придёт рано-рано и будет ждать его, вновь высматривать через стёкла и ждать покорно, как собака. В школу он зашёл с красными пальцами, потому что не носил перчатки, а на улице трещал мороз. Он сам принялся искать её, потому что терпеть больше был не в силах. Её ночное пение сотворило в нём что-то невообразимое, ещё слов таких не придумали, способных описать то, что Оля с ним делала. Всю оставшуюся ночь он метался по комнате, повторял её имя как проклятие и сильно-сильно злился, что оказался таким зависимым от неё. Его просто враз брало и накалывало, как будто бы на вилы, ощущение, что если он не увидит её ещё раз, то помрёт. Это случалось настолько резко, походя на приступ, что он никак не мог это взять под контроль, лишь чувствовал тягу к ней. Она бы позволила ему коснуться непослушными пальцами её лица, он знал, запрещать она бы не стала. И ему так не хватало её рядом, что в её музыкальный класс он бежал, не обращая вокруг ни на кого внимания. Глеб с грохотом закрыл за собой дверь, а она тут же вскочила со стула и бросилась не просто к нему, а прямо в него. Схватила его за плечи руками и принялась сжимать так сильно, как только была способна. — Глеб! — воскликнула она радостно, как будто их разлука длилась годы. — С вами всё в порядке? Расскажите же мне всё, я ночь не спала, мучилась догадками. Что у вас случилось? — Я ведь тебе уже сказал, что сделал. С каких пор ты стала страдать провалами в памяти? — он убрал её руки, потому что её пальцы обжигали, а лечиться от неё он задолбался вконец. — Глупость вы сказали, — она послушно прошла к столу и опёрлась на него бедром. — Я спрашивала вас о вашем внутреннем состоянии. — Там полный пиздец, оленёнок. Я даже не стану тебе говорить об этом. Они замолчали на несколько минут, пытаясь найти ответы в глазах друг друга. Оле хватило ума понять, что ночью он не соврал ей, что он действительно продал наркотики, и ей хватило мудрости принять это за ложь. Потому что Глебу так было легче. Он не хотел говорить об этом, поэтому просил её спеть ему, не хотел слушать её речи о том, как это опасно и низко, поэтому пресекал на корню её попытки копнуть глубже, где лежало его личное унижение. До вчерашнего дня Глеб не шибко-то уважал себя, а после ночи, когда так и не смог признаться ей в своём истинном желании, так и вовсе растерял к себе всякую ценность. Оля смотрела на его серое лицо, круги под глазами и понимала, что и сама выглядит не лучше, но он был несколько иного мнения. Она не теряла своего света, ради которого он и пришёл сюда, даже после той грязи, что он на неё вылил. Как и прежде была мягка и чарующа, и ему нестерпимо хотелось прикоснуться к ней губами, влиться в неё и стать для неё всем миром. От волнения она перебирала тонкие складки вокруг карманов на брюках. Когда он достал из сумки конверт и бросил ей на стол, она напряглась. — Что это такое? — Оля отодвинулась чуть в сторону, лишь бы быть подальше, потому что догадывалась. И ей было противно от этой догадки. Она поморщила свой красивенький носик и нахмурила брови. — Отдай это тому ублюдку, с которым ты говорила вчера по телефону. Скажи ему, что отрабатывать ничего не стаешь и чтобы он больше не звонил тебе, — зло выплюнул он оттого, что приходилось объясняться, унижаться. — Прекратите это, Глеб. Вы ведь знаете, что я не возьму: ни от вас, ни от кого-либо ещё, — отчеканила она гордо, чем вызвала в нём удивление. Олька впервые показывала ему зубки. Глеб подошёл к ней ближе, а она даже не устрашилась, потому что отлично знала, что победила его. Ей был ни по чём его дьявольский взгляд, её это не пугало, а ведь он смотрел на неё убийственно. — Выходит, тебе будет проще унизиться, чем взять мои деньги? — чуть ли не прорычал он, до последнего пытаясь сдержаться. — Это не ваши деньги. Они грязные, Глеб, и я их не возьму, — твёрдо стояла она на своём. — Сука, — выругался он, обхватив лицо ладонями и до боли надавив пальцами на глаза. Оля не знала, как ему помочь, и беспомощно прикусила губу. Она отлично понимала, что внутри он сжирал самого себя, но не могла даже и пальцем прикоснуться. Потому что Глеб отошёл на шаг назад и снова выругался, отгораживаясь от неё. Весь тот запал, на котором он провернул вчерашнее дело, оказался пустышкой, фальшью. Ей не нужны были его грязные деньги. Фу, мерзость! Выходит, он продал себя за ни за что, оказался в дураках, потому что его помощь ей была как собаке пятая нога. Глеб резко выпрямился, так что хрустнул позвоночник, и завёл руки за голову, сцепив пальцы на затылке. Его распирало от эмоций, и он то подходил к ней ближе, то вновь отдалялся, не веря, что она вот так вот легко выбросила его за борт, как будто продажа наркоты ему стоила росчерка в тетради по литературе. — Ты такая сука, Оля. Просто невообразимо быть такой капризной и упрямой сукой. Я ведь ради тебя, дуры, старался, хотел тебе помочь, — он остервенело достал из кармана пачку сигарет и зажигалку. — Отдайте мне это, — потребовала она безупречно, потянувшись рукой к зажигалке. — Вам сейчас это всё равно не поможет. — Заткнись! Не успел он чиркнуть зажигалкой, как она проворно выхватила её из его рук и засунула себе в карман брюк. Он уже почти ничего не соображал, бешенство застилало здравый смысл, и он перехватил её у стола, навалившись сверху. Рука его оказалась у неё в кармане и исступлённо боролась с её пальцами, которыми Оля сжимала самую обычную зажигалку с наклейкой солнца, которая ему попалась при покупке жвачек. — Отпусти немедленно! — рычал он ей в самый рот. — Нет, — твёрдо ответила она, ещё крепче сжав пальцы. — Прекратите сейчас же. Они настолько были увлечены борьбой, что даже не заметили, как приз сменился. Глеб не столько пытался достать зажигалку, разжимая её пальцы, сколько всё глубже прорывался в её карман и щипал её за бедро, сжимал. Оля лежала на столе, тяжело дыша ему в самое лицо. Глаза её яростно горели, щёки раскраснелись, будто их исцарапали тупым лезвием. Его тело давило ей на грудную клетку, и она с трудом делала полноценные вдохи. Лёгкие воспламенились. Послышался треск ткани: он порвал карман её брюк. — Ты затеяла опасную игру, Олька, — прошипел он ей на ухо. — Я ведь тебя уничтожу, ты и сама это знаешь. — Вы можете попробовать, — произнесла она снисходительно, давая ему разрешение. Она не прикасалась к нему, нет, свободной рукой она всего лишь держалась за край стола. Ноги её были раздвинуты, как будто бы в приглашающем на казнь жесте. Глеб чувствовал её колени по бокам своих бёдер, и она, лежащая под ним, была такой сильной, охренительно хорошей и смелой, безукоризненной и желанной, что он сам прикоснулся к ней. — Почему ты такая красивая? Ты ведь губишь, губишь, блять, губишь меня! — отчаявшись, признался он ей тихо, проведя рукой по её щеке. — Не надо, я прошу вас, — взмолилась она, когда он наклонился ближе к её губам. — Не надо делать это так… так… Она не нашла слов и стиснула разочарованно губы. Глеб судорожно выдохнул, разжал пальцы и выпрямился. Он поднял свою сумку, зарядил ногой по пачке сигарет, валявшейся всё это время на полу, и напоследок, уходя из класса, сказал: — Дура. Она вздрогнула оттого, как он вновь хлопнул дверью, перебралась со стола на стул и, не удержавшись, горько заплакала.

***

После выписки из больницы он всё чаще стал думать о том, чтобы позвонить ей. Глеб был уверен, что номер она не сменила, хоть лет прошло уже прилично. Может, она до сих пор ждала его звонка? Такое могло бы быть правдой, потому что её-то ведь он ждал. Ссадины на теле после его безумного прыжка с балкона зажили ещё не до конца, но лежать в больнице больше не было сил. Он вернулся в тот самый домик, что снимал, но теперь там было пусто: лишь он один в большой постели с желанием позвонить ей. Услышать от неё «алло» уже было бы счастьем. Она так и осталась в его телефонной книжке как «Ласковая», и он улыбнулся прежде, чем нажать на кнопку вызова. Сперва были длинные гудки, а после её неуверенное и короткое: — Да? Глеб отбросил телефон на подушки, как будто он оказался ядовитым языком дракона. Испугался до чёртиков, укрылся пледом с головой и пролежал так до самого вечера, сам не понимая, что с ним творилось.