Ласковая

Оля плохо спала, очень и очень дурно ей было. Лежала в постели, стеклом стали глаза, и она, укрытая картиной их едва не случившегося поцелуя, того самого поцелуя, который я-так-хотела-ваши-губы-на-своих-губах-но-нельзя-и-мне-так-жаль. С ней приключилось что-то неземное, весь город объят был огнями, а она одна, совсем одна, и в темноте пару раз чиркала его зажигалка. Оля смотрела на дрожащий огонь, до боли в пальцах сжимала зажигалку и прерывисто дышала. Будет ли наглостью с её стороны позволить себе представить, каково это, когда он?.. «Я не желаю поцелуев в ярости. Понимаете, Глеб, мне нужно совсем другое, другой поцелуй. Я бы хотела подержать вас сейчас за руку». Она не помнила, как прошёл день, было утро, их ссора, а после она вдруг обнаружила себя лежащей в кровати с ноющим сердцем. Вокруг тишина, холод за окнами и её желание, чтобы он вспоминал о ней с нежностью. Ей было сложно запретить себе думать о нём, лишь к утру удалось привести себя немного в чувства и вспомнить, что реальность сурова. Она — дикая, неправильная, ей не место рядом с ним, в конце концов она его учитель, хоть они так и не провели ни одного занятия. Нужно знать своё место, да, Олька, тебе пора запомнить, где твоё место, ведь Глеб не раз указывал тебе на него. А если он ошибался? В растерянности прошла большая часть вторника, потому что Оля продолжала искать своё место. Не находила, и ей отчего-то встретилось совсем не то, что она хотела бы увидеть. Пришлось сбежать, трусливо поджав хвост, притвориться, что она ничего не видела, но было больно, больно и снова больно, когда он проигнорировал её, не пришёл на занятие. Она металась по классу, не зная, что делать. Кусала губы. Это всё нервы, и гребаное воображение, рисовавшее ей сцены порочнее той, свидетельницей которой она стала. Это было случайностью, она всего лишь завернула в коридор на втором этаже, а он… «Почему вы не приходите?» Оля, наверное, уже в сотый раз проверила телефон: открыла сообщение и убедилась, что расписание занятий он получил. Прочитанное сообщение без ответа, но ведь прочитанное! Да, прочитанное, и она, ждущая его в классе поздним вечером, потому что он просил о частных занятиях. Расписание она отправила ему вчера, после их ссоры была в столь возбуждённом состоянии, что расхрабрилась, сохранила его номер и сделала то, что сделала: почти что пригласила на свидание. Нет, нет, нет, это всего лишь занятия, Олька, не путай, пожалуйста. Между вами ничего не может быть, потому что он - твой ученик, запомни это. «А вас всё нет и нет, и мне так хочется позвонить вам». Она обошла класс в очередной раз, прислушалась к самой себе и удивилась, что дышала всё это время столь критически. Нездорова, влажные ладони, из которых вот-вот выскользнет телефон, и вновь мелкими шагами Оля ходила по классу. Задумалась, ударилась коленом о стул и едва не заплакала. Ей было противно от своей собственной слабости, хотелось очень сильно пожалеть себя, но она, наоборот, ругала и называла себя дурой, говорила, что ей нельзя влюбляться. Ей нужно думать совсем о другом. По понедельникам и пятницам ей нужно давать бесплатные уроки дочери Ивана, который решил таким образом взять с неё долг. Сегодня к ней подошла подающие надежды Света и призналась, что вынуждена оставить занятия музыкой, сказала, что хочет сосредоточиться на учёбе, потому что в планах у неё поступить в престижный университет. Оля ей поверила, а потом услышала, как о ней говорили в учительской, и была вынуждена согласиться, что да, ей так и не удалось завоевать авторитет среди учеников, отчего они принимали её за забаву и считали позорным ходить на её занятия. «Глеб, вам тоже стыдно за меня? Вы не приходите из-за этого, или потому что…» Она представляла его с той девушкой, с которой он целовался в коридоре второго этажа. «Я, наверное, должна стать для вас незнакомкой, и если это так, то, прошу, скажите мне это в лицо». На удивление, на её звонок он ответил быстро, отчего она опешила. Так долго собиралась с мыслями, что, услышав «алло», замерла. Схватилась рукой за край стола, глубоко вдохнула и… — Что, Олька? Что ты хотела? — спросил он непринуждённо, как будто и не обижал её вовсе. — Говори, а не дыши мне громко в трубку. — Ой, точно, — встрепенувшись, она испугалась, что Глеб завершит вызов, а она так и не успеет спросить. — У нас занятие идёт уже, наверное, минут тридцать, а вас всё нет. Я вас жду в 216 кабинете. Когда вы будете? — Иди домой, — и это звучало так просто, что она от неожиданности согнулась пополам. И снова больно. У неё перехватило дыхание, в груди сдавило, весь воздух вышел, и она ощутила, как что-то мокрое скатилось по щекам. Глебу следовало лучше следить за тем, что он говорит, ведь она не камень, нет, она далеко не твердая порода, а хрупкая и ранимая, она птица, что скованна ничтожностью. — Почему? Почему вы не можете прийти? Вам противно? — робко предположила Оля, напрягая все силы, чтобы сделать нормальный вдох. — Вы могли предупредить меня, чтобы я не ждала вас здесь, как полная идиотка. Если вас не устраивает расписание, то скажите мне об этом, я что-нибудь придумаю для вас. Почему вы так жестоко обходитесь со мной? И голос её дрожал, вызывая в нём импульсы отвращения к самому себе. Неправильно это было, он знал это слишком хорошо, но… простите его за это, пожалуйста. Ему сегодня открылось потрясающее: в школе ходил слух, что «музыкантка» сохла по нему, как ненормальная. Если он станет ходить к ней на занятия, то это лишь больше подольёт масла в огонь, а репутация у Ольки и так была в самом низу. Он обидит её лишь в этот раз, не придёт к ней, и она, храня обиду на сердце, больше не пойдёт на жертву ради него. Оля выпрямилась, почувствовав, как внутри что-то оборвалось. В горле стоял ком, но она, отчаянно поборов его, собрала всю волю в кулак. Бледная, неладная, как раскрошившийся мел на полу под доской, она натянула рукав белого свитера и вытерла влажные щёки. — Вы — гадкий человек, Глеб. Вы пользуетесь мной безбожно, и я, такая дура, всё время даю вам шанс. Раз за разом проявляю доброту, но, похоже, вам плевать на меня и мои старания, — она сделала всё возможное, чтобы не задрожать. Раскалённые щипцы с грустью схватили ей сердце, но она выдержала. — Нам, наверное, будет лучше покончить со всем. — Счастливо оставаться, оленёнок, — в печали попрощался с ней Глеб, завершая вызов. Она не сразу пришла в себя, что-то ещё держало её в классе, где она так и не дождалась его. Лишь некоторое время спустя кое-как собрав себя по осколкам, она накинула на плечи пальто и засобиралась домой. На школьном крыльце упала, поскользнувшись и ударившись копчиком. К ней кто-то подошёл, попытался помочь встать, но Оля была в таком раздрае, что накричала на него. — Оставьте меня в покое! Что вы вцепились в меня? Не трогайте, я сама справлюсь, — рубила она, так и не поднявшись. — Вам нужно встать, — говорил ей Женя, — холодно сейчас лежать вот так вот. Можно легко простудиться. — Идите к чёрту, — вымученно произнесла Оля. — Просто притворитесь, что меня здесь нет. — Не могу, — он улыбнулся и вновь попытался поднять её, потянув за руки. — Вы очень красивая. «Я вам не верю». Ей так и не дали насладиться своим разбитым состоянием, и, вынужденная встать, Оля поторопилась пойти домой. Женя хотел было последовать за ней, но стоило ему сделать следом за ней шаг, как Оля бросилась бежать со всех ног. Он караулил её возле школы весь вечер, и вот, когда удача улыбнулась ему, упорхнула птица. Готов биться об заклад, что она даже толком не разглядела его, слишком опустошёнными были её глаза, больными. «Я всё рано вернусь за тобой, Черкасова». Женя был настроен весьма решительно: за пару дней расспросил о ней чуть ли не половину учеников. Узнал примерно, когда она приходит и когда уходит, ждал её долго-долго, а она взяла и улизнула. Получилось как-то глупо, наверное. И уходя к машине, Женя всё думал о её глазах. Особенно глупым было то, что Глеб тоже ждал её, но только в стороне, где никто его так и не увидел. Просто хотел убедиться, что она будет в порядке.

***

Она наклонила голову набок, всматриваясь в него фантастическим взглядом, пока он держал её руку в своей. Он пригласил её на танец, и оттого, что она задумалась, став мучить его ожиданием, цепко смотрела и не отпускала, держа на расстоянии, грозила скривить губы в усмешке, ему стало страшно. У неё было право отказать ему, сказать, что ей противно быть с ним рядом, и, наверное, это было бы правдой, иначе она не смотрела бы на него так… ну вот она смотрела на него, смотрела так, будто Глеб ничего не стоил, изучала его, как насекомое под увеличительным стеклом изучает дотошный учёный, была исследователем жестоким и холодным, бесстрастным, потому что взгляд её был фантастически звёздным: холодным, далёким и чужим, отстранённым. Глеб держал её за руку, находя в этом надежду на «да». Будь ей нестерпимо противно его прикосновение, она ведь отдёрнула бы руку, ведь так? Ну же, Олька, скажи уже ему наконец хоть что-нибудь!.. Не стой вот так вот застывши, без чувств и с готовым политься из глаз презрением. Он ведь пригласил тебя на танец, как ты того и хотела. Что ещё тебе нужно? Почему молчишь? В ногах слабость, и колени вот-вот задрожат, но Глеб стоял, ждал, не смея её поторопить. Вокруг тишина, ветер стих, и тот уличный музыкант, что играл им на аккордеоне, запропастился неизвестно куда, будто его утащили черти. Холодно, мороз пробирал до самых костей, а она без шапки, и уши у неё красные-красные, а губы холодные, синие. Оля смотрела на него, минута за минутой, позволяя ему сжимать пальцы её ладони и мечтать, мечтать о её любви. Она сказала ему «да» спустя целую вечность, улыбнувшись в синем цвете, одним словом, безразлично. Глеб не знал вальса, она не знала вальса, поэтому Оля просто подошла к нему близко-близко, опустила руку на его плечо и сделала шаг в сторону, увлекая за собой. Его рука у неё на талии, пальцы касались пальто. Он продолжал держать её за руку теперь более уверенно, но в глубине души прекрасно понимал, что это она позволяла этой уверенности иметь место. Будь её воля, она бы стёрла его в порошок одним лишь взглядом, Глеб ясно видел в ней могущество стряпать его судьбу себе на усмотрение. И пока они танцевали, над ними висели сумерки, подобно декорациям в дешёвом театре. Всё было нереальным, кроме её взгляда, потому что ему было очень страшно, весь мир утопал в шуме быстро бившегося сердца, распадались на детали его тело и душа, и только Оля была реальна, держала его наплаву. Потому что смотрела ему прямо в глаза неотрывно, а он нырял туда, прямо в пучину её обманчиво спокойного моря. Она едва моргала, и Глебу было интересно, отчего вдруг так. — Могу задать вам вопрос? — у неё был ровный голос, механический, как у робота. Как будто у неё сгорели связки, и их ей заменили на бесчувствие, от которого у него мурашки побежали по спине. — Хочу знать, почему вы обижали меня. Вам это приносило радость? Вы поэтому унижали меня, да? Выражение её лица никак не изменилось, а у Глеба перед глазами пролетели все те сцены, которые она явно приплетала к этому вопросу. Множество картин, где были её слёзы и просьбы, отвращение и его жажда продемонстрировать своё превосходство. Оля продолжила вести его в танце, они кружили по кругу неподалёку от лавочки. На плитке слякоть, а на её ножках те самые белые ботинки, чистые и недостижимые. — Я не могу найти ответ на твой вопрос, — виновато опустив голову, признался Глеб. — Не хочу говорить, что всему виной был мой юный возраст. Я очень испорчен, Олька. — Верно, — согласилась она. Он взглянул на её губы, и внутри всё перевернулось: её усмешка была всё равно что петлёй вокруг шеи. — Вы не просто испорчены, вы — настоящий отброс. Не понимаю, почему я танцую с вами. Это так противно. Она выдернула руку из его ладони и оттолкнула от себя, и, падая, падая, Глеб вздрогнул, просыпаясь. Он не помнил, как уснул, в голове творился сумбур. Ещё толком не различая, что было реальностью, а что сном, он протирал глаза кулаками и дрожал всем телом. Укрытый по пояс пледом, ему удалось кое-как сесть на кровати. Двери на балкон открыты, там мелко моросящий дождь, свежесть и поднимающееся над миром солнце, а он же где-то там, в непонятном склепе, ещё в своём сне, где она танцевала и была холодна. Он вновь и вновь прогонял у себя в голове её «да» на его входящий вызов и пришёл к заключению, что она стала другой. Закурив, Глеб мысленно задался вопросом, хранит ли она до сих пор его зажигалку. Может, она стала курить? Где она? Что с ней? Надо позвонить ей вновь, найти в себе мужество и сказать «привет». Руки дрогнули, пепел упал на простыни. Ему бы покой найти, вдохнуть побольше воздуха и медленно выдохнуть, схорониться где-нибудь на сто лет и не думать, какой она стала. «Ты всё так же красива? Да, всё так же, я знаю это. Просто знаю, Олька». Волосы всё такие же длинные, волнистые, губы чувственны и мягки, во взгляде стало больше мудрости. Увидеть бы её, прикоснуться к её рукам и зацеловать до потери пульса, ласкать да целовать. Женщине нужна ласка, Глеб понял это, к сожалению, намного позже. В то утро, помимо сна, его ждал ещё один удар. После школы он оборвал общение с Женей, но за его публикациями в социальных сетях продолжал следить, надеясь когда-нибудь найти там намёк на оленёнка. Увидеть её фотографию в свадебном платье, было всё равно, что умереть. И он мог только представить, как широко улыбался при этом Женя, явно чувствуя себя победителем жизни. Она стояла спиной, одетая в длинное платье со шлейфом, и это было так похоже на неё — держать руки за спиной, сплетя пальцы вместе, потому что смущена, потому что, как всегда, неловка и… о Боже мой, как ты красива! Глеб плакал, знал, что это именно она, неподписанное фото, и он просмотрел всех друзей в его профиле, каждую его публикацию, Оли не нашёл, но знал, слишком хорошо знал, что это была она. Растерзанный, он плакал, увеличивая фото, оголённая спина и родинка под лопаткой, которую он запомнил. Она вновь была фантастикой, но теперь иного рода, потому что была прекрасна, хоть голову наклонила так низко, что ему едва-едва удавалось рассмотреть её профиль. С болью смотрел на её руки, длинные рукава и маленькие пуговицы, а под белой тканью сломанные кости. Да, всё верно, она очень нравилась Жене, так и должно было случиться: она стала его женой.