Ласковая

День стал подгнивать с самого утра. У него давно не было настолько дурной и плохо пахнущей среды, как эта, и даром, что окно приоткрыто и на кухню проникал свежей зимний воздух. Глебу снова было душно, чересчур сжимались внутри ошмётки вчерашних воспоминаний, боль его разговора с Олей, и то, как Женя пытался помочь ей встать с крыльца. Давая себе установку держать себя в руках и ничем не выказать своё недовольство, он залил кипятком растворимый кофе и уселся за стол. На душе сумрачно и гадко, в голове полный бедлам, и курить охота с самого пробуждения. Завтрак позабыт: перехватит что-нибудь в школьной столовой. У него на вечер назначена встреча, Глеб решил, что продолжит и дальше продавать наркотики. От прошлого раза переживания и грузные мысли его отпустили, и он решил, что нужно двигаться вперёд. Он не исключал вероятность, что его может снова накрыть страхом, да и слова Оли всё ещё подъедали его, но раз ступив на скользкий путь, сойти с него до невозможности трудно. Глеб нуждался в деньгах, добыть которые нужно было как можно проще, о своём внутреннем состоянии он позаботится позже. Быть может, позже, когда ему вновь будет плохо, Оля его вытащит, но это позже, когда она перестанет дуть губы. Горячий кофе, он обжёг себе язык и тихо выругался. Слишком сильно задумался о её губах и не заметил, как кипяток полился в глотку. Пора с этим заканчивать. Он плохо спал. Всё думал и думал о том, чего вдруг Женя ошивался вчера возле неё, какие цели преследовал и что такого интересного нашёл в его оленёнке. Так, стоп, остановись. С каких пор Оля стала принадлежать ему? Она нигде бумаг не подписывала, даже устного соглашения не давала, что готова быть исключительно его собственностью. Но Глеб всё равно продолжал думать о ней в подобном ключе, потому что такой исключительный экземпляр, как она, должна была достаться такому же исключительному человеку. Исключительно мерзкому и самовлюблённому, как он. Пришёл Женя, волосы его, растрёпанные и торчащие в разные стороны, вдруг стали нестерпимо бесить Глеба. Он достал молоко и хлопья и принялся есть, стоя у плиты. В руках тарелка, и он непонятно почему счастливый с утра, подобно Чеширскому коту скалился, явно думая себе что-то на уме. Или вспоминая кого-то, кто был мил и очарователен. Ну в самом деле, когда она вчера ругалась, он нашёл её прелестной. — Хватит лыбиться, — Глеб сказал это злобно, почти завистливо, стукнув чашкой по столу. — Бесишь с самого утра. — Что-то случилось? Ты проснулся минут двадцать назад, а уже сидишь тут с такой миной, будто готов спалить весь мир, — Женя продолжил есть хлопья, как ни в чём не бывало. Он привык к перепадам настроения друга и научился не реагировать слишком остро на вспышки его «недовольства». Проснулся не в настроении? С кем не бывает, правда же? Вот взять хотя бы Колю: он вообще каждое утро на кухню вваливается угрюмый и помятый, потому что спать любит до обеда, но учёбу ещё никто не отменял. — Ничего не случилось, — буркнул Глеб, уставившись в чашку, будто она была колодцем. — Просто бесишь. Светишься весь, как будто… — он скривил губы, не найдя подходящего слова. Враньё. Он просто не хотел говорить «влюбился», потому что это означало бы крах всему тому мирку, в который он заключил Олю и себя. Допускать туда третьего не было никакого желания, но этот третий влез без спроса, прикасался к ней вчера, рисуясь своей вежливостью и услужливостью, а теперь сидел напротив, улыбался. Стукнуть бы его по голове и выбить одним махом все поползновения в сторону оленёнка! Чтоб неповадно было, а то раскатал губу на то, на что Глеб положил свою лапу. — Ты не поверишь, кого я вчера видел, — Женю распирало от восторга. Он отложил тарелку на столешницу и уселся на табуретку сбоку стола. — Помнишь ту красотку с ТЦ-шки, про которую я у тебя спрашивал? Она — настоящий нереал. Глеб подавил в себе с неимоверным усилием желание врезать другу. Он прохлопал свой шанс заявить на неё права в тот самый раз, когда выдал, что она «ошивается в его школе». Надо было сразу обозначить границы, чтобы потом не приходилось терпеть эту отвратительную ситуацию, когда на одной чаше весов - друг, а на другой - она, ласковая. — Значит, ты вчера видел её, да? — пряча неровность голоса за глотком кофе, Глеб пристально посмотрел на друга поверх чашки. Глаза его в тот момент были дикими, как у волка, угодившего в капкан. — Она, наверное, визжала как ненормальная, что её приметил такой, как ты. Женя решил не придавать особое значение тому, с какой брезгливостью Глеб выделил последние слова. Шпильку он понял, но развивать эту тему с самого утра, да ещё и когда у него такое прекрасное настроение, не хотелось. От друзей Женю отделяло социальное положение, которое было выше «среднего». Несмотря на его попытки быть как они, не выделяться, да и вообще не кичиться, что родители в любой момент могли впрячься за него, Коля и Глеб чувствовали, что был он несколько на ином уровне. Учился он в университете, ездил на машине — хоть это и была Хонда 2007 года, купленная со вторых рук — и всегда имел деньги, пусть не разбрасывал их направо и налево. Женя старался не выделяться, просто… просто он был немного другой, отчего первый месяц аренды квартиры оплатил сам. Было странным, что он жил в «хрущёвке», когда мог позволить себе лучшее, но здесь были друзья, здесь он хотел чувствовать себя нужным. — Она очень мило посылает к чёрту, — усмехнулся он, вспоминая её раскрасневшиеся щёки. — Стыдится этого, но всё равно посылает. — У тебя к ней что-то серьёзное? — Глеб не хотел спрашивать это прямо в лоб, оно само слетело с языка. — Пока не знаю, — честно признался Женя. — Зависит от того, если она потянется ко мне в ответ. Она очень красивая, — и лицо у него мечтательное, он явно погрузился в её образ. — У тебя же с ней ничего, верно? — Ничего, — угрюмо прошептал Глеб и поднялся из-за стола. Он вылил недопитый кофе в раковину, кинул чашку и сбежал в ванную. Кое-как проснувшийся Коля, похоже, пропустил всё «веселье», успев застать лишь то, как Глеб хлопнул дверью. В школе всё проходило странно, будто он пробирался в темноте наобум. Зачем? Куда? Идти вперёд или назад? Непонятно. Было удушливо и тоскливо, что выть хотелось, забившись куда-нибудь в угол, где никто не нашёл бы его. Он видел Олю, но и она была другой, не такой, какой он её запомнил. Она умудрилась опоздать на занятия, а причины найти так и не могла. Наверное, ей просто не хотелось идти туда, где её ни во что не ставили, где делали больно и топтали. С ней творилось что-то вредное, заразное, потому что ночью у неё была температура. Она часто кашляла, а следующим днём сосала мятные конфеты. Вместо неё почему-то была лишь тень, не было улыбки, не светилась она больше, превратившись в тусклый цвет. Ей просто было нужно немного времени, чтобы прийти в себя, потому что сил жить дальше, казалось, совсем не осталось. Близился Новый год, нужно было поставить программу и самой сыграть что-нибудь на празднике, но в голове было пусто. Она ничего не могла придумать не из-за скудости воображения, а просто-напросто потому, что не было сил. В руках такая слабость, за завтраком она уронила ложку с манной кашей, запачкав пол. Были слёзы и злость на саму себя, а после долгие минуты в ванной комнате, где она смотрела на себя в зеркало и не понимала, жива ли. Ей бы уснуть, а после, проснувшись, вдруг обнаружить, что никаких проблем нет, что всё решилось без её участия. По дороге на работу она купила успокоительные. Всё было ей нереальным, как будто из сна, и предметы мебели и лица учеников растекались перед глазами. Это всё из-за недосыпания, говорила она себе, хоть задворками сознания и понимала, что лгала. Ей не найти покоя, не найти гармонии, пока рядом будет Глеб. По рукам у Оли мурашки от осознания, что они в одном здании, что ходят по одному и тому же коридору, что он смотрит ей в спину. Она делала вид, что его нет и её не волнует то безумие, с каким он пытался добраться до неё, заставить её оглянуться. Она не желала думать о том, что безответно влюбилась. Может, в этом мире не всё сводилось к любви, как ей казалось? Наверное, настало время сменить принципы. И было очень жаль, что делать это приходилось настолько болезненно, что температура не проходила и днём. Ей казалось, что её добро способно победить любое зло, она верила в это слишком свято и слепо, отчего, повстречав Глеба, оступилась и сильно ушиблась, упав. Вся в невидимых ссадинах, она притворялась, что живёт дальше, пока вокруг все смеялись над ней. Ко всему прочему её стал донимать Женя, поджидая её вечерами у входа в школу. Оля бежала от него как от огня, а он опять был милым, улыбался ей, а она не понимала, боялась. — Ну куда вы опять от меня бежите? — догонял он её у кованых ворот. — Я не кусаюсь. Правда, не кусаюсь. — Я ведь просила, чтобы вы оставили меня в покое, — из-за расшатанных нервов она ухватилась руками за ремешок сумки. — Что вы всё ходите за мной? — Вы просто мне очень понравились, — ему наконец удалось взять её за руку и развернуть к себе, заставив остановиться. Оттого, какой встревоженной она была, как горели румянцем её щёки, Женя на мгновение упал к её ногам. Мысленно. — Ну же, Оля, дайте мне шанс. «Не сейчас, не сегодня. Я не хочу, понимаете? У меня внутри обломки». Она нема, пуглива и вновь сбегающая от него. Втоптанная в грязь, Оля перестала находить прекрасное в окружающем. Стала замыкаться в себе, говоря родителям, что занята, очень и очень занята и не может приехать к ним в гости. Не хотела, чтобы они видела её в разбитом состоянии. Ей жаль было, что она потухала, но где найти огонь не знала, точнее не знала, как попросить. Её герой отверг её, и она брошена, пренебрежением её омыл Глеб с головы до ног, вынуждая разлюбить себя. Она возвращалась домой, с трудом шагая по улицам. Зажигались огни в домах, мороз, она тепло одета, но глаза её холодны. Почасту смотря на небо, задрав голову, Оля мечтала побыстрее стать звездой, чтобы никто не смог достать её и сделать больно. Она уже и не думала, что справится, бессилие душило, и она глотала очередную таблетку. Ей бы хотелось спеть, но изо рта вырывалось бульканье, уродское и кривое, так что она сжимала губы в тонкую полоску и томилась ожиданием, когда её не станет. Во сне её преследовали его руки. Она просыпалась и подолгу после не могла уснуть, вновь и вновь чиркала зажигалкой в темноте комнаты. Повсюду пустота, и она без дома, без любви, тающая в зиме. «Прости, прости, прости… но я вновь думаю о тебе». Ему было легче пережить день, думая о ней. В руках шелестели страницы её Лондона, он читал, зачитывался, принадлежал ей, но признаться не признается. Потому что он выше этого, потому что она убогая, как считали вокруг его одноклассники, и ему странно было заявить на неё права в открытую. Быть может, если он станет просто думать о ней, она сама придёт к нему? Почувствует и скажет, что… Схватить, схватить, схватить! Так хочется схватить её за руку, когда она проходит мимо в коридоре и не смотрит, голова её опущена вниз. Она прерывиста, состоящая из точек, а ему же не хватает смелости соединить их. Четверг, и она, проходящая торопливо мимо в чёрном к себе в класс. Оля не посмотрела на него. Ей нужно домой, к звёздам, а не в эту пятницу, где холодно. С утра сыпал снег, кружил его ветер, и Глеба тоже кружило. Он через окна видел, что она пришла без перчаток, и ногти её синие. Взять бы её руки в свои и согреть!.. Перед глазами плыло, её лицо вспыхивало неожиданно, а после гасло, и по всему телу нечеловеческая усталость. Он ждал окончания её занятий, потому что молчание было больше невмоготу, но она не остановилась. Глеб шёл за ней, и она тоже шла, но не давала ему шанса, возилась с пальто, а после… Её ждал Женя, и он ощутил небывалую злость на всё вокруг. Крушить хотелось, глядя на то, как она говорила с ним и вертела в руках шапку. Хотела быть красивой, поэтому мёрзла? Или просто забылась? Она сегодня хороша, и Глеб не хотел, чтобы другой засматривался на неё, впитывал её красоту. Он стоял чуть поодаль, сжимая в карманах ладони в кулаки, безмолвствовал. Непогода улеглась ещё в обед, но у него неопределённость внутри, отчего в голове вновь повалил снег. — Женя, послушайте меня, — обратилась Оля к молодому человеку весьма серьёзно, — вы должны прекратить ждать меня. Я сейчас очень слаба, понимаете? У меня совсем нет сил. Пожалуйста, перестаньте. — Я уже почти как неделю встречаю вас с работы, — он попытался взять её за руки, но Оля одёрнула их настолько резко, как будто он ударил её током, — и вы ни разу не улыбнулись за это время. Ну же, Оля, улыбнитесь. Уголки её губ приподнялись вверх лишь чуть-чуть, но Женя уже посчитал это своей личной победой. Любому мужчине приятно вызвать улыбку у противоположного пола. Он выглядел счастливым, улыбался ей, был приветливым и милым, и Оля улыбнулась ещё чуть шире. Потом случилось невероятное: повсюду треск, и на глаза ей навернулись слёзы. Оле было мучительно услышать его приказной тон, она вновь ощутила себя никчёмной, опустила взгляд. — Оля, — властно звал её Глеб, — подойди. Она что-то пробормотала, неразборчивое и стеснительное, и побежала, на ходу натягивая шапку с большим помпоном. Оставлять эту ситуацию на самотёк Женя не желал и решил разобраться во всём, не теряя ни минуты. — Что это было? — подойдя к другу, твёрдо спросил он. — Какого хуя ты обращаешься к ней подобным образом? — Отбъебись, — вбросил Глеб, — не до тебя сейчас. Он уже хотел было броситься вслед за Олей, но Женина рука остановила его. Он посмотрел на него слишком серьёзно, едва ли не проникновенно, пытаясь пробраться под маски безразличия. — У тебя к ней что-то есть? — молчание повисло грузное, давящее, а после Женя усмехнулся. — Зря ты не сказал мне этого с самого начала. Тогда у тебя ещё был бы шанс избавиться от меня. Глеб с отвращением на лице скинул его руку и, уходя, толкнул его плечом. «Почему так больно? Почему?» Он бежал за ней, шумно дыша, и молил, чтобы она не прогнала его. Держа расстояние в пару шагов, Глеб шёл за ней по той же улице, что и она, сворачивал вместе с ней, спускаясь в метро. В вагоне молчали, но для себя Оля отметила, что пару раз он порывался взять её за руку. Она стояла почти у самых дверей, было мало свободного места, и он встал у неё за спиной, защищая, чтобы другие не коснулись её пальто. Дурацкий помпон на шапке бесил до рези в глазах, потому что смотрелось так по-детски!.. Волосы по плечам, ботинки, и она, будто бы изо льда, неживая и не подпускающая его ближе. В его присутствии Оля задыхалась. Она почти-почти научилась справляться с собой, жить с раненым сердцем, как он оказался близко-близко с ней, и она не нашла в себе силы сопротивляться. Дыхание шевелило волосы, но она не смела убрать их с щёк. Стояла и сжимала рукой ремешок сумки, пела в голове что-то нежное, как детская колыбель. Оля ехала на занятие к дочери Ивана, но мысли её были далеки от работы. Болела спина, особенно копчик, и она тяжело сглотнула, желая поскорее лечь. Шум в вагоне, резкий запах духов, и он, стоящий у неё за спиной. «Можно мне к вам на руки?» Она вновь ребёнок, пришедшая немного в чувства, но теперь осторожная, потому и молчала, не говорила с ним. Слишком уж часто Оля ныряла за ним, хоть плавать и не умела, надеялась на него напрасно, отчего вручать себя ему вновь так просто не хотела. Прихотливый, он сделал шаг к ней ближе, и она ощутила его плечо своим плечом. Остальной мир перестал существовать для них, и Оля прикусила нижнюю губу, чтобы не застонать. «Я люблю, но не знаю, за что и почему». Подъезд многоэтажки поглотил её, и Глеб решил ждать её во дворе. Горящие вокруг фонари, и нелепица внутри, неясность, что он делал и зачем, почему решил дождаться её. Почему не сказал ей ни слова? Почему ехали они в метро, притворяясь незнакомцами? Она вышла и, даже не оборачиваясь, направилась туда, где нужно было отработать сорванный ею концерт, а он шёл за ней. Приятно было наступать на её следы, это немного грело душу, как если бы он был ею. Занятие было странно мучительным. Оле не терпелось увидеть маленькую стрелку часов на «8», а большую на «12», спуститься вниз и… Она хотела увидеть его там, во дворе чужого дома, но ждущего её, лишь её одну. И когда она сбегала вниз по ступенькам, сердце кричало ей поторопиться. Она спешила, спешила, так спешила, что, когда распахнула подъездную дверь и увидела его, едва не задохнулась. В груди что-то сдавило, и ей стало плевать на боль из прошлого, что была без доспехов теперь. Оля подошла к нему, а он взял и сказал ей заботливо: — Надень шапку, вечер морозный. Она повиновалась, глядя на него невероятно устало, но по-прежнему ласково. Глеб опустился перед ней на колени, коснувшись ими истоптанного снега. Она смутилась, хотела что-то возразить, но стала куклой, которой завязывали шнурки. Чёрные колготки, джинсовая юбка — он долго смотрел на её одежду и вспоминал тот её белый свитер из вторника. Когда он оторвался от губ Наташи, то застал уже лишь её прямую спину. Именно Наташа открыла ему глаза на то, что с интересом обсуждали одноклассники: «музыкантка» втрескалась в него. Разве это не нелепо? Он тоже так решил сперва, а потом вспомнил её взгляд. Она всегда смотрела на него с особым теплом, готовая померкнуть, чтобы он светил ярче. — Что вы делаете? — снедаемая интересом, спросила Оля. Она испытывала неловкость, глядя на него сверху вниз. — Вы что-то хотите получить от меня, да? — А тебе есть, что предложить мне? Оля ничего не ответила. Его руки покоились на её щиколотке, и она подумала, что это неправильно, что нужно отдёрнуть ногу, но сил не нашла. У него на голову был наброшен капюшон куртки, отросшие волосы падали на лоб, и она искала его глаза, старалась разглядеть лучше его лицо, но он — загадка, темнота. — Мне нравится, когда ты поёшь, — признался он ей. — Вы хотите мою музыку, — догадалась Оля. — А ты готова дать мне её? Она смутилась, скривила носик и молча направилась к метро. Музыканта, к которому она повела его, Оля заметила, когда выходила из вагона. Пожилой мужчина играл на аккордеоне, рядом открытый чемодан с мелочью. Они стояли и слушали его чуть ли не сутки напролёт, а потом Оля заплакала. Глеб взял её за руку, ничего не говорил, просто держал, попеременно сжимая пальцы то сильнее, то слабее. — Музыка свободна, Глеб. Её нельзя взять, нельзя отдать, — у неё был слабый голос, шелестящий. — И меня тоже нельзя просто брать, когда вам это вздумается, а потом выбрасывать, снова брать и выбрасывать. — Мне очень жаль, что я не умею по-другому, — с досадой выбил он из себя признание. — Я вам не верю. Вы просто не хотите. Она села в вагон метро, а он стоял один со своими мыслями. Аккордеон и музыка, и он, оставленный ею.