Ласковая

До школьного празднования Нового года оставалась неделя, а Оля потонула в Достоевском. Она вдруг захотела наказать его за то, что он позабыл сообщить ей, будто все люди по природе своей тираны и им важно ощущать своё могущество над другими. С Глебом в этом плане ей было очень легко разобраться, потому как он с первой встречи настолько ярко продемонстрировал ей своё превосходство, что она ничего не смела возразить тогда, не может и сейчас. Ну, конечно, сейчас она старается воспротивиться ему, найти в себе того самого запоздалого тирана, чтобы восстать как-то против него, доказать ему, что она не пустое место, и потому она играла на фортепиано в школьном актовом зале и искала в себе, искала, копала, рыла, искала и разочаровывалась. Мысли её были далеки, она часто сбивалась, и ей приходилось начинать всё сызнова. Стрелки на часах бежали вперёд, тёмный вечер, и ей нестерпимо одиноко. Никуда не торопясь, так как дополнительных занятий сегодня у неё не было, Оля давила в горле комки непонятно откуда взявшегося отчаяния и, размяв пальцы, вновь принималась давить на клавиши. Она злилась, что не могла вложить в музыку чувства, пыталась выжать себя, но и капли не получалось выдать. Будто иссохла вся изнутри, душа её повторяла, что всё, там больше нечего брать, отдано всё. Болела спина. У неё сходил синяк на копчике, но это не мешало ей держать спину ровно каждый раз, как она приходила в школу. Её брал каприз всякий раз, когда она взбиралась по ступенькам на школьное крыльцо, держать себя высоко и неприступно, ну почти что неприступно, потому что Глеба она старательно избегала. Её раздражали чёрные шторы за спиной, царапало странное чувство, будто там кто-то скрывается, наблюдает за ней, ненавидит её. Там горят чьи-то глаза, и это страшно. Она несколько раз оборачивалась, отчего сбивалась, начинала заново и раздражалась ещё пуще. Домой возвращаться не хотелось, потому что там тоже было страшно, небезопасно. Ей везде чудилось странное, тёмное, что-то порочное, что готово было разинуть пасть в любой момент и сожрать её, проглотить одним махом, чтобы она потом варилась в желудке будто в огромном синем ките. Виски простреливало болью второй раз на последний час. Оля стянула резинку с волос и помассировала пальцами голову, прикрыв глаза на пару секунд. Взяв себя в руки и настроившись в этой раз сыграть всё без сучка и задоринки, чтобы наконец покончить с этим мучением и уйти в ночь, она обнаружила, что не в силах сфокусировать глаза на чёрно-белом. Клавиши расплывались перед ней, как тесто, и она болезненно застонала. В этот вечер всё будто сговорилось против неё, не давая ей никакого шанса, будто и не принимали в расчёт, что и она могла быть тем самым тираном. Она попробовала сыграть по памяти, ведь пальцы точно должны были запомнить, что и как. Внутри небывалое напряжение, как будто она собралась выступить на льду, хотя никогда этого не любила. Натянутая как струна, Оля опустила пальцы на клавиши и провалилась в холодную воду. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — остервенело ударив пальцами по крышке фортепиано, она резко вскочила со стула. «Так вот, значит, какого это, когда музыка причиняет боль!..» По щекам у неё побежали горячие слёзы, она громко всхлипнула и наклонилась за сумкой. Хотелось бежать на край света, бежать со всех ног от самой себя, от этой беспощадной бестолковости и усталости, что прокрались внутрь столь незаметно. Быстро спускаясь вниз по ступенькам с лестницы, Оля замерла, потом хотела было подняться обратно, но в итоге сжала зубы. Глеб тоже застыл на месте, хоть внутри громыхало желание подойти к ней и… обнять, обнять, обнять и не отпускать. Она посмотрела на него вроде и мило, тепло, но больше враждебно, как если бы он был её личным злодеем. Глаза её широко раскрыты, туда бы прыгать, прыгать с разбегу и растворяться, как в пучине. Тепло стало медленно сменяться на холод на её лице, и у него по телу пробежали мурашки. Ему хотелось спросить: «Ты повзрослела?» Да, этот ебучий холод, потому что на ней зима, на её ногах светлые джинсы, свободные, но всё равно красиво обтекающие бёдра, голубой свитер под самую шею. Рассыпанные по плечам волосы, и внутри у него глупое желание намотать прядь на палец. Глеб откровенно пожирал её глазами, пристально всматривался в её губы, которые она будто назло облизала, а потом раздевал, раздевал и раздевал её в попытке добраться до её сути, сдирал с неё кожу. А она смотрела, стояла и просто смотрела, одним лишь взглядом выражая готовность бороться. Он молчал, хоть она не прочь была бы узнать, что он так поздно делал здесь, в актовом зале, где она репетировала. На этот вопрос Глеб не находил ответ, знал лишь, что это всё из-за неё. Внутренний раздрай, в котором она его оставила тем вечером напротив аккордеона, не проходил, не стихал, и оттого хотелось дико выть. Его тянуло к ней, хотелось спросить, проорать ей в самое лицо, почему она позволила всё это, как посмела допустить такое, но вот он здесь, стоял в нескольких метрах и не смел вымолвить и слово, потому что Оля показалась ему, несмотря на её «браваду», очень хрупкой. Размытая, будто дорога по осени после затяжных дождей, она сжимала пальцами сумку и скрывала свою взволнованность, вновь давила губы до тонкой полоски. Когда она сделала несколько шагов в его направлении, Глеб непроизвольно закрыл лицо ладонями. Внутри стало так больно, нечеловечески, будто повсюду выключили свет, потому что она решила уйти, оставить его здесь одного. Хотелось как в детстве спрятаться под одеяло, никогда не быть выброшенным в этот страшный мир, не быть частью этой жизни, такой жизни, какую жил он — пошлую и нежеланную. И вот она рядом, он ощутил это потому, что стало теплее, сердце забилось быстрее, и воздух наполнился её запахом, от которого он захмелел. «Я нырну в тебя, потому что там будет безопасно». Она была совсем близко, и Глеб перехватил её за руку, отметив тем самым точку невозврата для этого вечера. Оля уставилась не на его руку, нет, она всматривалась в его лицо, пытаясь отыскать там причины. Убрав от лица и вторую руку, он опустил глаза вниз, будто стыдясь, но она слишком хорошо знала, что ему такое чувство незнакомо, и потому молчаливо приподняла брови вверх. Между ними случилась молниеносная стычка, когда он посмотрел ей прямо в лицо, а после она стала задыхаться, хлебнув очередную порцию собственного бессилия. Её ладонь в его руке, он потянул её ближе к себе, и Оля едва не наступила ему на ботинки. Глеб не дал ей и рта раскрыть, опередив просьбой: — Сыграй ещё раз. Пожалуйста. — Мы это уже обсуждали, — её голос звучал уставши, плечи опустились вниз. Оля смотрела на него и просила глазами не мучить её ещё сильнее, просила перестать. — У меня сегодня совсем ничего не получается, поэтому нет. Не просите меня об этом. — Я всё же попрошу тебя ещё раз, — склонив голову на её плечо, Глеб переплёл её пальцы со своими. Она как-то очень громко вдохнула воздух, будто он был раскалённым, и он не выдержал, обнял её крепко-крепко. — Хочу сыграть вместе с тобой, — признался он, поцеловав её над сердцем. У Оли будто земля из-под ног ушла, спасли лишь его руки. Она откинула голову назад, чтобы слёзы, наполнившие глаза, впитались обратно в душу. Глеб чувствовался ей безумным, больным, как и она, и его руки… держащие её жарко и надёжно, так реально, волшебно, что она не понимала, что с ней. Её жестокость ушла куда-то, вновь на первый план вышло подчинение, всплыло в ней брюхом кверху, как дохлая рыба. «Я рядом с вами, я в плену, но мне совсем не страшно». Она не помнила, как поднялась обратно на сцену, кажется, Глеб сам отвёл её туда и усадил за фортепиано. Пару мгновений он простоял у неё за спиной, прижимая её голову к груди, близко-близко, казалось, ближе уже и нельзя. Вторую руку он опустил ей на плечо, и она так сильно нуждалась в нём в тот момент, что сама взяла его за руку, сжала ему пальцы и просила не ругать её. Её подъедало любопытство, что же значили его слова, поэтому Оля внимательно проследила за тем, как он взял гитару, что пылилась в углу, и сел на край сцены. — Начни первая, хорошо, ласковая? — просил он её надломленно. Оля подчинилась, но перед тем, как пальцы коснулись клавиш, она взяла себе целую минуту, чтобы просто отойти от того, как он назвал её. Она смотрела на его затылок и, наверное, всё же просверлила в нём дырку, потому что Глеб накинул на голову капюшон толстовки. Внутри у неё надрывалось что-то, надрывалось и, наконец, надорвалось, и их обоих накрыло волной неминуемого единения. Глеб ждал этого в тоске ночной, разорванный после того, как она покинула его, проживал эти дни как века и вот дождался, когда она вновь будет принадлежать ему. На этот раз игра казалась ей странной, но притягательной. Оля старалась изо всех сил, пальцы её порхали по клавишам, и вскоре она услышала его робкую, тихую игру на гитаре. Она не совсем понимала, что это значило, почему они играли вместе, но несколько разное, потому как Глеб старательно подбирал под неё звуки, но делал это не всегда удачно. Он знал, что она играла, представлял это у себя в голове, но вот наяву сплоховал, отчего струны порой резали ей слух. «Вы играйте ещё, а я просто побуду здесь вот так». В какой-то момент Оля оставила фортепиано, потому что внутри что-то подсказывало ей, что сейчас всё внимание следовало уделить Глебу. — Где вы учились играть? — спросила она, садясь у него за спиной. Вновь близко-близко, её запах сводил с ума, она такая тёплая, пугающе родная и ласковая, такая неземная, потому что протянула ноги по обе стороны от него, расставив их максимально широко, грудью прижалась к его спине и выдохнула сухим жаром ему в капюшон, едва задев щёку. — Всё настолько плохо? — чуть смутился Глеб, почувствовав касание её пальцев на своих. Оля расставляла ему руки, подправляла угол локтей, а после по-ребячески просунула ладони под его, показывая, как нужно. — Летом баловался с друзьями, но уже почти всё забыл. — Всё не так страшно, как вы думаете, — успокаивала она его, принимаясь играть. Он едва касался её рук, боясь накрыть их полностью, чтобы только не помешать её игре. — Нужно продолжать тренироваться, и всё получится, — говорила она подбадривающе. Играла она недолго, совсем чуть-чуть дала ему вкусить свою игру на гитаре, как отобрала от него эту сладость. Спряталась. Скрыла лицо, прислонившись лбом к его плечу, а руки сунула в широкие карманы толстовки, где было темно, но тепло. Глеб играл ей кое-что из своего, лично сочинённого, она поняла это сразу по хаотичности звучания. — Вы что-то ещё сочиняли? — спросила она шёпотом. Глеб упорно молчал, с усилием принявшись играть повтор. Его беспокоило, что Оля была настолько близко, и беспокойство это было мучительно-приятного характера, как есть мороженое в знойный день: зубы ломило от холода, но душе при этом было чудесно. Её ноги в двусмысленной позе, и его мысли порой нет-нет да соскальзывали по линиям её бёдер в страсть, в желание увидеть её обнажённой. — Знаете, за что я люблю Лондона? За его дух Севера, который сводит меня с ума, — восторженно начала она всё тем же шёпотом. Наверное, боялась спугнуть музыку Глеба. — Каждый его рассказ пропитан этим духом, они едины этим, связаны, и каждый рассказ — это маленький паззл большой картины. Если вы хотите написать альбом, то вам прямая дорога в «Северные рассказы». — Почему ты заговорила именно об этом? — немного недоумённо поинтересовался Глеб. — Потому что вы хотели найти ответ именно на этот вопрос. Вы поэтому и дали мне послушать вашу музыку, Глеб. Признаюсь, вы хитро перешли от «сыграем вместе» до «помоги мне», — она горько усмехнулась и сжала пальцы вместе. Своей проницательностью она отбила в нём всё желание играть дальше. Гитару пришлось убрать и найти радость в том, что её руки были в его кармане. Приятно было найти их там, тёплыми и мягкими, вновь прикоснуться, приласкаться. — Я здесь не только из-за этого. Ты избегала меня, да и вообще в последнее время у нас всё какая-то хуйня непонятная творится, и… мне от этого как-то не по себе, без тебя будто не всё в порядке, — Глебу очень тяжело далось это признание, и он надеялся, что она оценит его по высшему баллу. — Не совсем понимаю вас, точнее, я совсем вас не понимаю, — честно призналась она с нотками вины в голосе. — Когда я тянулась к вам, вы меня отталкивали, перестала лезть к вам, и всё равно не угодила. У нас прямо замкнутый круг, Глеб. Я, правда, чувствую к вам что-то необъяснимое, но я очень устала, очень-преочень устала от ваших требований, перепадов настроения, ожиданий и… — Меня пугает вся та хрень, что происходит между нами, — в своей грубой форме закончил он за неё. «Это всё потому, что между нами не только музыка». Но они оба промолчали, не высказав этого вслух. Потому что тогда пути назад не было бы совершенно точно, ведь у неё была работа, а у него юность. И это было несправедливо настолько, что вопить хотелось, но это, наверное, чуть позже, а пока что у них был этот момент. За окнами сугробы, опять скрипел мороз, и звёзды зажигались в небе для неё, чтобы домой она возвращалась в их свете. Она прижималась к его спине щекой, он держал её за запястья, и Оля тихонечко так умирала, растворяясь в ощущении его присутствия. «Вас любить — всё равно что получить красную карточку». Несмотря на то, что помещение плохо отапливалось, он чувствовал духоту. Хотелось на свежий воздух, чтобы привести мысли в порядок да и вообще взбодриться, потому что, похоже, Оля в нём что-то сломала. Она вновь ушла первой, оставив его наедине с самим собой, и это было хуже всего, потому что внутри творилась такая буря, что позавидовала бы сама зима. Всё ему было противным, от одного взгляда на гитару воротило. Он думал подкупить её музыкой, но что-то пошло не так, и Глеб не понимал, что именно, ведь всего пару минут назад она была рядом, обнимала его, прижавшись к нему всем телом, а теперь её не было. Почему же так пусто? И злость на самого себя переполняла, переливалась через края, как вода в ванной, где забыли выключить кран. Такая растрата и всё впустую! Подойдя к окну, он всего лишь хотел проводить её взглядом, но вместо этого увидел её с Женей. Они стояли и «мило» болтали о чём-то, а после он взялся провожать её, и она позволила ему это, потому что не сбегала, потому что шла с ним рядом, близко так, что у Глеба заболело внутри. И злоба, застилающая глаза, и злоба на неё за согласие, и злоба, в которую он шагнул без всякой мысли, и… разбитая гитара.