Ласковая

Красивая и юная, она многое успела повидать за свою жизнь, но всё равно до последнего отказывалась верить, что мир устроен жестоко. Найти своё место ей до сих пор так и не удалось, что сильно било по гордости да и вообще секло по нервам, будто плетью. Всё валилось из рук, всё у неё не так, разваливалась даже сама жизнь, как если бы её руки были чем-то отравлены, отчего всё гибло вокруг, гибло, и никак не могло прорасти к солнцу. Оле от этого было очень больно на душе, но, стиснув зубы, она утром вставала с постели и через силу проживала очередной бессмысленный день, который был ей всё равно что чёрный мешок на голову. Всё душило её, не давало ей покоя, и она часто просыпалась по ночам, мучимая снами далеко не безобидными, пугающими. В ужасе оттого, в каких руинах находилась её жизнь, она, сказать по правде, не знала, что делать дальше. У неё не было ни малейшего понятия, за что взяться и куда податься, потому что повсюду её преследовали неудачи и собственная никчёмность. Она — старомодна, чуть отравлена и снова до безумия нелепа, пришла в этот мир и получила боль такой силы, что теперь хотелось обратно, туда, где за тысячи лет до её рождения мир был юн и не знал ещё вкуса её слёз. Погода портилась, и она тоже как-то необъяснимо портилась, хоть и была в красивом платье. Синее и длинное, с маленькими белыми цветочками, оно совсем её не радовало, она ходила в нём уже, кажется, четвёртый день подряд, но это её совсем не заботило. Да и какие тут могут быть заботы, когда ночью она порой просыпалась и не чувствовала пальцев на руке. В такие моменты она зарывалась лицом в подушку и тихо выла, а утром говорила матери, что с ней всё в порядке, а синяки под глазами и нездоровый цвет лица вызваны… волнением? Оля, правда, сильно волновалась, переживала за весь мир, как будто эту задачу взвалили лишь на одни её хрупкие плечи. Её уволили с работы после скандала с наркотиками, и она не имела ни малейшего понятия, что делать, чтобы смыть с себя это пятно. Её, наверное, больше никуда не возьмут, потому что в новостях почти всю майскую неделю только о том и трубили, что учителя музыки нашли со сломанной рукой там, где меньше всего ожидалось, а именно на месте наркопритона. Репутация её неизлечимо больна, и она тоже, потому что на дворе стоял август, а она так и не подчинила себе пальцы. Она послушно выполняла все рекомендации врача, делала упражнения для восстановления, но играть на пианино чисто и искусно, как раньше, была не в силах. Быстро уставали пальцы, а после начинало неметь запястье, отчего она запивала отчаянием. Она стояла, нацепив на голову его бейсболку, под сосной, которую родители посадили в год её рождения. В этот день ей впервые за двадцать четыре года пришла в голову странная прихоть срубить дерево под самый корень, жаль, вряд ли станет, пусть и будет загублена красота природы. До тошноты хотелось изничтожить себя из этого мира. Небо плотнее обступали тучи громадных размеров, всё равно что бушующее море в глубоких серых красках, пугающе и таинственно. Вдали слышались раскаты грома, но у неё собственный стук в черепной коробке, потому как она вот уже как целую минуту осторожненько так билась затылком о ствол сосны. Ей думалось много ненужного, причиняющего боль, отчего хотелось выбить это из себя. «Я знаю, как пользоваться зажигалкой, Глеб, даже не сомневайтесь в этом!» Достав пачку из широкого кармана свободного платья, она зажала между пальцами тонкую сигарету. Купила она их ещё неделю назад в местном магазинчике, решив доказать ему, что он крупно ошибается, если думает, будто она… А ей, наверное, уже и терять нечего, и выкуренная сигарета уж точно не подпортит ей жизнь сильнее, потому что дальше уже некуда. Сигарету она подкуривала его зажигалкой, долго-долго чиркала, раздосадованно втягивая воздух носом, хмурила лоб и вновь чиркала, пока не посмотрела на уровень сжиженного газа, которого там не осталось почти совсем. Оля истратила его одинокими зимними ночами, когда лежала в своей комнате и не могла согреться. Она среди розовых кустов, примятой травы и приближающейся грозы. Глаза устали плакать, на этот раз она сдержалась, проглотила разочарование и обиду. Лето она проводила на даче вместе с матерью, отец приезжал из города каждые выходные, обещаясь взять отпуск в начале осени. Оля часто пряталась за домом, часами могла сидеть под сосной, глядя в одну точку перед собой и не отвлекаясь даже на соседского рыжего кота. Там были и широкие вместительные качели, на которые она взбиралась с ногами и тихо раскачивалась. После выписки из больницы её часто тошнило, и ей казалось, что всё дело было в том, что Глеб так ни разу и не навестил её, пока она лежала в палате. Вдали вновь послышался оглушительный гром, но она ни капельки не испугалась, потому что внутри орало куда значительнее. Поднимался ветер, и в ней тоже поднялось дикое ребячество покачаться на качелях. На этот раз она раскачивалась куда сильнее, вспоминая, как в детстве ей с этим помогал отец, пока она сама не наловчилась. Сбоку прижат «Остров погибших кораблей», куда, видимо, нужно сплавить и её, потому что разбитым там самое место. Ветер трепал волосы, и она, притворно счастливая, ждала первых капель проливного дождя. С началом дождя из дома с чёрным зонтом к ней прибежала мать, Мария Ивановна, взволнованная и обеспокоенная. — Оля, не дури, — кричала она ей, стоя чуть поодаль. — Давай быстро в дом, простудишься ещё. — Нет, мам, не могу, — раскачиваясь сильнее, Оля взяла в руки книгу, — я читаю. Дождь был сильный и громкий. Капли падали с такой скоростью, что с неба, казалось, вдруг бросили белые полоски, тонкие и кое-где прозрачные, всё равно что верёвочная лестница, по которой ей надо было взобраться наверх. Оля демонстративно открыла книгу, одной рукой держась за качели. Страницы намокли за пару секунд, но она холодно вглядывалась в них, пыталась разобрать слова. — Да ты же вся промокла! — негодующе говорила ей мать. — Я сейчас сама сдёрну тебя с этих качелей, если ты не остановишь их. Ливень такой, а ты всё упрямишься. — Не могу, не хочу. Мария Ивановна ещё долго уговаривала её: то просила её нежно, пыталась заманить компотом из яблок, который сварила, то грозилась рассказать обо всём отцу, а потом она вдруг сказала то, отчего у Оли всё сжалось в груди. — Может, позвонить Жене? Пригласим его в гости, а, Олечка? — допрашивалась мать, пытаясь разглядеть на лице дочери признаки света. — Вспомни только, сколько он приходил к тебе в больницу да и сюда приезжал. После его визитов тебе хоть немного, но всё же лучше. — Нет, не хочу. Мне противно, — вдруг закричала она чуть ли не своим голосом. — Я другого хочу, того, что никогда моим не будет.

***

«Я потерял себя, когда ты призналась мне в любви». Оля и представить не могла, что с ним творилось после её признания в любви, потому как и сама находилась при смерти. Все каникулы она жила надеждой, что встретит его в школе, тяжело дышала, нервничала, как ненормальная, и проживала день будто на иголках. Она чувствовала острую необходимость объясниться ему, дополнить себя, раскрыть лучше тот смысл, что вкладывала в то признание, точнее замаскировать его, потому что нутром понимала, что её любовь ему была не нужна. Ей просто хотелось обмануть его, сказать, что те слова были ошибкой, сохранить хоть какое-то уважение к себе, отчего она в первый же день по возвращению в школу искала с ним встречу. Его долго не было, а она кусала себе губы, гадала, что случилось. Переживала жутко, сердечно, но позвонить боялась, не хотела быть прилипалой, как он её звал. Оля ждала и выжила, хоть пару вечеров провела с бокалом вина, дабы унять расшатанность нервов. В её волосах нельзя было найти ни одного седого волоса, но она отчётливо осознавала, что голова её покрыта инеем. Волновать её это не волновало, даже не настораживало, потому что сердце подсказывало ей, что таков был её удел: страдать всё время. В день, когда он пришёл в школу, Оля неслыханно оживилась. К лицу её прилили краски румянца, в учительской она улыбалась, а после долго ждала его у ворот школы. Она окликнула его тихо, чтобы никто посторонний не услышал, но он всё равно обернулся и сразу же согрелся. День был ужасным, потому как с самого обеда лепило снегом с дождём, и ему мечталось владеть телепортацией. — Что, оленёнок? Что ты меня звала? — и лишь ему одному было известно, как нескончаемо он рад бы слышать своё имя её голосом. У Оли вылетели из головы все мысли, стоило ему подойти к ней. Он специально встал к ней с ветренной стороны, чтобы немного защитить её от непогоды. У неё был красный нос и руки, но убирать зонт, который в любой момент мог вывернуться наизнанку, она не спешила. — Что у вас с лицом? — убито спросила она, пугаясь. Оля потому и стояла столбом, что не верила своим глазам. Раны на его лице уже подживали, но всё равно в её глазах выглядели устрашающе, и в груди её щемило, так сильно хотелось прикоснуться к нему. — Упал со скейта, — отмахнулся он ответом, поправляя капюшон. — Всё, допрос окончен? Она очнулась, когда он сделал пару шагов в сторону, проморгалась, прогоняя пелену перед глазами и схватила его за руку. У неё были влажные пальцы, ледяные и почти деревянные, которые Глеб тут же перехватил своими и спрятал ей в карман. — С каких пор вы катаетесь? — ничего умнее придумать ей так и не удалось, поэтому она сказал первое, что пришло в голову. — Я ни разу не видела вас со скейтом, — всё пыталась поймать она его, как если бы он был бабочкой, а в руках у неё сачок. — Скажите мне правду, я волнуюсь. Несмотря на всю ту надежду, которой были наполнены её глаза, Глеб был вынужден отказать ей. — Увлёкся на каникулах, — вывернулся он с ответом. Ему не хотелось признаваться, что он подрался с Женей из-за неё. Потому что у них было свидание, и Женя не позабыл похвастать этим перед ним. Глеб в тот момент будто с катушек слетел, накинувшись на друга с кулаками и обвинениями. — Вы мне врёте, — произнесла она болезненно. Она сжала его руку в кармане сильнее, ногтями впиваясь ему в ладонь неосознанно, потому что беспредельно разволновалась. — Вас избили, Глеб? Это из-за… из-за того, чем вы занимаетесь? У неё при этом было настолько печальное лицо, взволнованное и обеспокоенное, что ему стало жаль её. Он отчётливо видел, что она чуть ли не плакала, так больно ей было внутри даже просто представить, что его могли избить из-за вшивых наркотиков. Он прижал её лицом к своей груди, к влажной куртке, держа за затылок. Только бы никто из школы не заметил, иначе слухов потом не оберёшься, но в тот момент это отошло на второй план. Ему до переломов звонких хотелось утешить её. — Успокойся, я прошу тебя. Ничего страшного не случилось, — говорил он ей, пока она едва не всхлипывала, сильнее впиваясь пальцами в его запястье. — Вы чем-то обрабатываете ссадины? — не дождавшись ответа, она взглянула ему в лицо. — Скорее идём ко мне, я всё сделаю. Она вела Глеба к себе домой, а он не смел противиться, задыхался, но покорно шёл, по-прежнему держа руку в её кармане. Оля сладкая, очень сладкая, готова была простить ему многое, даже то, что ей пришлось купить новую гитару взамен разбитой. Ей так и не удалось найти толкового объяснения, как это инструмент оказался разбитым в щепки, но деньги закрыли глаза на многое. Она шла быстрыми шагами, очень торопилась домой, туда, чтобы помочь ему, залечить и… ей очень хотелось его объятий. И он ожил рядом с ней, вновь научился дышать, потому что, несмотря на сырость, пахло ласково, ею. Каникулы были сплошным мучением, вдали от неё многое казалось ему бессмысленным. Глеб пытался зарыться в музыку, вновь перечитывал Лондона, кое-что даже написал, но каждое утро просыпался с дырой на сердце, заполнить которую к вечеру так и не удавалось. Его тянуло к ней, и забыть не получалось её признание, растерянный вид и голос. «Т-та…» — на повторе звучало в голове, сроднилось с ним настолько, что не вырвать уже теперь. Как только они сняли верхнюю одежду, она за руку провела его в гостиную и усадила на диван. У неё в квартире было тепло, уютно, так что его прострелило желанием остаться здесь на ночь, лечь с ней на этот самый диван, укрыться одним одеялом и уснуть, обнимая её, дыша её запахом, касаясь её кожи. Оля что-то бормотала про копчик, ища мазь от синяков в ящике стола, а после уселась перед ним на пол на колени. — Ссадины только на лице? — открывая картонную упаковку, спрашивала она. Она уже готова была привстать на коленях, чтобы дотянуться до его скулы, как Глеб поднял край кофты вверх. Под рёбрами у него рвотно-зелёного цвета синяк, от которого у неё перехватило дыхание. Она вытаращилась на него большими глазами, явно не веря увиденному, но вот оно было всего в паре сантиментов от её замершей руки, на указательный палец которой она успела выдавить прозрачную мазь. Оля старалась аккуратными движениями втереть мазь в кожу, а он из последних сил держал себя в руках, чтобы не наброситься на неё, потому что от её дыхания, сбитого и жаркого, у неё сводило челюсть. Она была так близко, что Глеб ярко представлял её рот на своём, представлял её закрытые от экстаза глаза и рваные стоны удовольствия. Он развёл колени шире, когда она потянулась к его лицу, выпрямляясь. — Очень больно? — спохватилась она, когда он поморщился в лице, стоило ей коснуться уголка губы. Она взяла его лицо в свои ладони и принялась дуть, и выглядела так очаровательно, что у него все мозги скрутило в жгут. Сердце стучало неровно. Когда она закончила наносить мазь, подниматься всё равно не торопилась, осталась сидеть на коленях. Глеб хорошо видел по её лицу, что она к чему-то готовила себя, настраивала. — О чём ты хочешь поговорить? У тебя на лице написано, — подтолкнул он её к обрыву. — О своём признании вам в любви, — обречённо проговорила она, не поднимая глаз. — Я хотела попросить вас не принимать это серьёзно, потому что… Это ничего такого, что должно вас волновать. Вы мне хорошо дали понять, что мои чувства для вас пустота, что это лишь моя забота. Поэтому то признание, — когда она посмотрела на него, в глазах её стояли слёзы, но она до последнего храбрилась, хоть пальцы от волнения и принялась ломать, — Глеб, можете притвориться, будто его и не было вовсе? Это поможет мне сохранить к себе хоть каплю уважения. Ну вот, полюбуйтесь: она вновь разбила ему сердце. Он горько усмехнулся, натягивая на лицо лицемерие и пренебрежение. — С чего бы мне идти тебе навстречу? С твоих слов я же полная мразь, поэтому твои просьбы для меня, Оленька, непонятны. Холод его взгляда вынудил её опустить глаза вниз и тихо всхлипнуть. Чтобы не повторить больше подобных звуков, она впилась зубами в нижнюю губу. Он совсем не жалел её, продолжал смотреть пытливо, раздирать её и кусать, и её словно выгнали на улицу без одежды, где она опять мёрзла, а тело хлестал снег с дождём. Небо провисло над головой, вот-вот коснётся макушки, схватит её за волосы. — Простите, что обратилась к вам с этим, — мёртво призналась она, поднимаясь. Глеб успел перехватить её за руки, потянув на себя. Они повалились на диван, и его накрыло её волосами. Оля привстала, вытянув руки по обе стороны от его лица, но её бёдра — ох, чёрт бы побрал её тело! — были прижаты к его паху, и Глеб нашёл её в чёрных штанах и водолазке сексуальной. Да, он врал ей, что она его никак не возбуждает, но сказано то было лишь с одной целью: чтобы она не вздумала говорить о чувствах, забившись в угол от его обидных слов. — Тебя кто-то трахает? — он знал, что от столь наглого вопроса её будто током прошибёт, поэтому поспешил удержать её на месте, схватив руками за таз. — Что? Глеб! Ужас! — закричала Оля, порываясь встать. — Замолчите сейчас же! Не говорите больше ни слова. Лицо её покрылось краской стыда, и она старательно отводила глаза в сторону, чтобы ненароком не быть убитой его откровенной злобой. — Ты решила взять своё признание обратно, потому что у тебя появился ёбарь? — допытывался он безжалостно. — Ну же, скажи мне, для кого ты раздвинула свои ноги, Олька. Просто скажи, с кем ты трахаешься, в то время как мне признаёшься в любви. — Замолчите, замолчите, замолчите, — повторяла она навзрыд. Если бы она только знала, чем окончится её желание поговорить с ним, то засунула бы его в петлю. Глеб перевернул её на спину и довольно ловко устроился у неё на бёдрах. Её руки он держал в своих, не давая ей возможности оттолкнуть его. Оля была разгорячена до предела и ещё вдвое больше растеряна, потому что эти вопросы вырвали ей сердце. У неё были дико напуганные глаза, взор которых направлен был теперь прямо на его лицо, где она на последнем издыхании искала человеческое. — Ты такая жалкая, Олька, — с отвращением произнёс он. — Бегаешь за мной, как собачонка, всё просишь меня, упрашиваешь, предлагаешь свою музыку будто продажную девку. Мне интересно, за сколько ты себя тогда продаёшь. Я бы хотел купить. — Проваливайте из моего дома, — сквозь зубы выдавила она, проклиная его. Она была рада, что просить дважды не пришлось, и, пожалуй, на этом лимит её положительных эмоций был исчерпан.