Ласковая

Руки затекли до того, что она не удержала «Американскую трагедию», и та упала ей на лицо. Страницы плюхнулись на щёки, а нос получил порцию боли. У Оли было советское издание Драйзера с коричневой обложкой, где полоска реки белым цветом разделяла имя автора и название романа. Ей катастрофически сильно хотелось отвлечься от терзающих разум мыслей, и, выйдя из ванной, рука её потянулась к увесистому тому: затеряться бы между строчек… В махровом халате она лежала на спине на кровати и держала, пока хватило сил, книгу в вытянутых руках, открыв первую попавшуюся ей 213 страницу. У неё хоть и не американская, но тоже трагедия, своя личная и глубокая, приносящая боль с каждым вдохом, что она делала. Потеряться не получилось, Оля никак не могла сфокусироваться на буквах, и те танцевали перед глазами нечто разгульное, развязное и пошлое, как будто насмехались над ней и той несуразной ситуацией, что случилась с ней в школе. Подушка промокла под тяжестью влажных волос, неудобно и неприятно, что-то сделать надо б с этим, но она упорно пыталась спрятаться, теперь уже под страницами, отчего не решалась пошевелить и пальцем. Стыд съедал её изнутри медленно и страшно, так медленно, медленно и снова медленно, не желая прикончить её одним метким и сильным ударом. Ей плохо и тошно, хочется плакать. Собственное бессилие душило её, и Оля ругала себя на чём свет стоял за то, что усомнилась в Глебе. Ей всего лишь нужно было дождаться его, а получилось… получилось так убого, по-нищенски жалко, и ей противно от самой себя. По щекам побежали горячие слёзы, она прикусила губы, деревом стали пальцы рук. Жизнь размазала её, и Оля стала грязной-грязной, хоть и провела под горячими струями воды приличное время. В последнее время ей часто приходила в голову мысль, что она была слеплена из грязи, потому и не держалась, расклеивалась и трескалась, особенно теперь, когда на улице царил террор январских морозов. Непередаваемый стыд Оля испытала, когда Глеб застал её в классе в тех дурацких и грязных джинсах, но она пережила это, кое-как справилась и даже получила от него ласку, а после… с её жизнью случилось что-то красное, опасное и безжалостное, настолько потрясающее её устои, что она сильно-сильно захотела к нему на руки, но не осмелилась показать этого и жалко убежала домой с вывернутым наизнанку миром своей души. Как только посмела подумать, что он обманет её, что не придёт к ней? Ведь она так сильно нуждалась в нём, так ждала его, закрывшись в учительском туалете, что мочи не было унять гулко бьющееся сердце. Можно ли после этого считать её предателем? Она не холодна, нет, нет, нет, она ни в коем случае не холодна, даже думать об этом не стоит, но всё же Оля допускала такую мысль. Без него ей было холодно, неспокойно на душе и тоскливо, потому что он попросил у неё прощение, а она… она подлая, возможно, ядовитая и всё же усомнившаяся в своей живости, отчего рука забралась за ворот халат и ладонь легла на горячую грудь, где билось сердце. Всё началось с того, что Оля подстриглась: немного укоротила длину и сделала лесенку. Она где-то слышала, что стрижка помогает избавиться от обид, а ей страсть как хотелось оставить в прошлом слова Глеба о том, что она и её музыка продажны. Выйдя тогда из салона, она гордо подняла голову и улыбнулась всему миру, строя из себя героиню сильную и самодостаточную, и в школу заявилась тоже стильно, если распущенные волосы можно засчитать за стиль. Глеб в тот день её не видел, что очень и очень жаль, ведь ей так хотелось утереть ему нос! Показать, что она ещё жива, что она не сломлена, и, как и прежде, готова играть на фортепиано безупречно и красиво, как румянец на её щеках, проступивший от услышанного от пятиклассника комплимента. Да, что тут скажешь: Оля воплощает красоту. Глеб нуждался в её красоте, нуждался в её свете, и, наверное, ему до звериной жадности прельщало то, как Оля смотрела на него порой со жгучей лаской, трепетно так и любовно. Всё это вместе и толкнуло его на извинения, которые он собрался ей принести. В глубине души он понимал, что не должен был вести себя с ней настолько резко, и вообще он часто был неблагодарной свиньёй по отношению к ней, и от этого было гадко на душе. Ему потребовалось несколько дней на то, чтобы собраться с мыслями и попытаться найти хоть каплю слов, стоящих того, чтобы Оля согласилась выслушать его. «Почему, почему вы так долго собирались с мыслями? Я за эти дни устала до предела». А ещё устала быть красивой, и сегодня собрала волосы в низкий хвост и напялила на себя чёрную водолазку под горло, потому что мёрзла. Мороз творил беспредел в Москве, вынуждая многих сидеть в своих тёплых норах, и Оле мечталось стать кротом. Но она пришла в школу, задвинув нежелание в дальний ящик и в очередной раз оправив складку джинсов. У неё было дурное предчувствие ещё с самого утра, а к вечеру стало только хуже. Занятие близилось к концу, ей стало отчего-то душно, и она страшилась ощущению усилившейся влажности между ног. «Ну почему на мне не чёрные джинсы? Почему?! Я могла бы встать, сказать, что скоро вернусь, и на чёрном ведь не было бы видно. Ведь так?» Но на ней были синие джинсы, и она боялась, что кто-нибудь увидит, станет смеяться, и ей ничего не останется, кроме как провалиться под землю. Ученики продолжали писать сочинение на тему «Что значит для меня музыка», ничего не подозревая о том, как мучилась Оля. Следя за стрелкой на часах, она молила её двигаться быстрее совсем не робко, а даже с напором. Её вещи были в учительской, потерпеть нужно было до конца занятия, а потом снова потерпеть, пока дети уйдут домой, и она, как мышь, проберётся к своим вещам и… скорее бы! Сдав ей тетради и попрощавшись, ученики закрыли за собой дверь, оставив Олю в одиночестве. Она тут же стала прикидывать в голове, сколько времени понадобится на то, чтобы коридоры опустели. Потерпеть совсем немного она ещё могла, учительская была недалеко, разделявшее расстояние она, если надо будет, пробежит, а там уже и легче станет. А если… а если кто-то из учителей решил задержаться? Этим страдал учитель английского языка, часто корпевший над проверочными листами до позднего вечера. «В крайнем случае можно будет прикрыться папкой». Тонкие тетради учеников она сложила в папку, на которую и стала возлагать надежды. Оставалось только решиться. И вот она осторожно просунула голову через дверь, прикрыв её тихо, почти бесшумно, но не успела толком оглядеть коридор, как тут же потянула за ручку обратно. Дверь захлопнулась, и Оля зажмурилась, проклиная себя, потому что была уверена, что именно этот шум и привлёк Глеба. Да она чуть не умерла, когда с той стороны дёрнули за ручку, до боли закусила губу и навалилась на дверь плечом. Мысленно она просила его не входить, не настаивать на встрече, потому что сейчас был совсем не подходящий для выяснений отношений момент. Возможно, чуть позже, когда она распустит волосы и почувствует себя красивой. До Глеба, кажется, её мысли так и не дошли, где-то потерявшись или и вовсе умерев, потому что оборот настойчивости он не умерил. — Олька, открой чёртову дверь! — говорил он шипяще, что пугало её только сильнее. — Если не сейчас, то другого шанса точно не будет. Да, стоит признаться, что Глеб сомневался, что ему хватит мужества убить себя ещё раз, чтобы переступить через собственный труп, прийти к ней и попросить прощение. — Может, поговорим так, через дверь? — Оля сделала ставку на молящий тон и почему-то приподняла чуть брови, отчего выглядела совсем уж умилительно, жаль только, он не видел её. Растаял бы на месте, уступив её просьбе. С силой дёрнув дверь, Глебу удалось просунуть ногу вперёд, перекрыв тем самым ей кислород. Её глаза на тот момент расширились настолько сильно, что походили на окна в небоскрёбах. Он растерялся лишь на одно короткое мгновение, заподозрив страх в ней, а после окончательно открыв дверь, вынудив её отступить. Папка лежала на столе, и, молниеносно заведя руки за спину, Оля стала ладошками прикрывать себе попу и медленно, как если бы всё было в порядке, отступать назад. — Вы напористы до тошноты, дерзки и совсем бескомпромиссны, — говорила она ему в лицо с дрожью в голосе, с обидой в выражении лица. — Я ведь просила!.. — О хуйне ты просила, — обрезал её Глеб, приближаясь к ней по мере того, как она отходила к столу. И она едва не задохнулась от того, как всё просто у него складывалось. Её слова, её просьбы, всё, что было связано с ней, выходит, для него было всего лишь хуйнёй? Как же это мерзко! Фу, просто отвратительно. Но Оля сдержалась, не заплакала от собственного бессилия, не споткнулась. Она просто смотрела на него, разомкнув губы, не верила, что к такому человеку, как Глеб, можно испытывать хоть что-то тёплое, и принимала в себя очередной обломок. — Я хотел поговорить о продажности твоей музыки и тебя, — начал он и вдруг осёкся, поражённый болью в её прекрасных глазах. «Моя ты ласковая… настоящая кукла!» В груди у неё что-то сдавило до хрипа, наверное, то застонало женское, раненное и истекающее кровью. Пальцы нащупали папку, которую Оля поспешно потянула ближе, а после и вовсе просунула между собой и столом. Ей бы научиться любить и себя тоже, но вместо этого она смотрела на него, заставляя теряться, всасывала в себя. Глеб нервничал, часто отводил взгляд, не всегда выдерживая пытливости в её глазах, и неуместно так, совсем глупо и, наверное, беспричинно вспоминал прикосновения её рук. — Я не должен был говорить тебе тех слов, — тихо проговорил он с сожалением. — Прости, что обидел. «Я так обнять вас хочу, но не могу, мне нельзя, потому что… мне нужно, чтобы вы ушли». Оля молчала, хоть и было ей крайне неспокойно. Ей хотелось, чтобы это закончилось как можно скорее, потому что между ног становилось всё влажнее, а ей ещё нужно было забрать свои вещи из учительской и… Как всегда, на неё свалилось столько всего, что выть бы да выть. Она боялась, что он вот-вот может раскрыть её, через раз вздрагивала и стала чаще дышать. Заманчивая такая, до одури ласковая, стояла почти в метре от него и дышала, сладко так и томно, что у него сносило крышу. — Ты в порядке? — с опаской спросил Глеб, чуть сощурив глаза и оглядев её с ног до головы. Оля сжалась ещё больше и резко так, как взрыв, выдала: — Мне нужно, чтобы вы ушли. На его лице прорисовалось ещё больше скептицизма. Он не верил её словам, потому что она не могла хотеть этого по-настоящему, если только не случилось чего-то смертельного. Что? Случилось падение, а он и не заметил? Олька, ну как ты? Расскажи, что же случилось с твоим миром. Но она не желала каяться ему в своей оплошности, в том, что он застал её в таком вот положении, лишь сильнее вжалась бёдрами в стол, вцепившись пальцами в папку, как будто та могла упасть. Жуть нереальная. — А ещё что тебе нужно? — он не думал, что вопрос прозвучит надменно и с усмешкой. Стоит прикусить язык, да только… Глеб сделал к ней два шага, вплотную вставая к её телу, и приложил ладонь к её лбу. — У тебя температура, что ли? Щёки красные. Оля упорно хранила молчание, кусая губы. Она совсем растерялась, не зная, что ему сказать. Она ведь давно простила ему, хоть после в тот вечер ещё долго плакала, но ведь это уже там, позади. Теперь был другой день, другое число и другой ветер на улице, да, снова сгущались тени, но плакать хотелось-то ведь совсем иначе. Ей просто хотелось получить от него немного тепла, поддержки, услышать что-то милое и бессмысленное, но жирное «НО» опускало её с небес на землю. Да, Олька, довольно тебе летать в облаках, наслаждаясь прикосновением его прохладной ладони ко лбу, которую Глеб так и не убрал. А после стряслось совсем невероятное, фантастическое! Глеб вплотную прижался к её телу, отчего она с трудом сглотнула вязкую слюну, едва не подавившись. Он взял её лицо в свои ладони, заставляя смотреть ему прямо в глаза. Прежняя нервность сменилась беспокойством, а ещё он смотрел на неё так заботливо, что у неё подогнулись ноги. От прикосновения его ладоней по её телу разлился приятный шок, потрясение, что даже в мечтах это было не настолько приятно, как в реальности. Оля опустила глаза вниз, не в силах выдержать напряжение. — Оленёнок, тебя обидел кто-то? — спросил он её обеспокоенно. — Ну же, давай расскажи мне всё. Глеб наклонился ниже, пытаясь поймать, как солнечный зайчик ловят зеркалом, её взгляд. На пол с глухим стуком упала папка, и Оля зажмурила глаза. Он не торопил её, но она всё равно ощущала себя под давлением, поскольку своей требовательности скрыть ему не удавалось. Подушечками пальцев Глеб давил ей на щёки, купаясь в пожаре её кожи. Оля постаралась как можно скорее взять себя в руки и выдавить из себя: — На мне синие джинсы… понимаете, я сегодня… ещё и эти джинсы и… Она так тяжело дышала, что каждый раз, как грудная клетка вздымалась вверх, Глеб ощущал это на себе. — На тебе синие джинсы, это я уже понял, Олька, — повторил он, для пущей убедительности осмотрев её ноги ещё раз, которые она плотно сжимала вместе. — Дальше что? Ну же, Оленька, что я должен понять? — настаивал он, подушечками больших пальцев потирая кожу ей под челюстью. Глубоко вздохнув, Оля облизала сухие губы. Ей было стыдно признаваться, но в то же время так хотелось поделиться с кем-то, получить утешение и объятие. Она схватилась за рукава его толстовки на сгибе локтей, то ли прося его убрать руки, потому что задыхалась, то ли, наоборот, желала намекнуть этим на более решительные действия. Далее она подняла на него глаза и принялась всё же нескладно объяснять: — На них всё видно, а у меня… ну знаете, Глеб, у меня… видно, что грязно. — Почему грязно? — Потому что месячные, — обречённо выдохнула Оля. Было страшно-страшно, а потом раз! — и прошло, и будто легче стало, хоть по-прежнему и стыдно. Она уткнулась ему носом в грудь, пряча лицо. Тихо всхлипнула, но проситься на руки не стала, хоть и хотелось до коли меж рёбер. Порой она порывиста, но всё такая же близкая, родная, привлекательная, совсем как сейчас, потому что Глеба потянуло прижать её рукой сильнее, ближе. Наверное, ближе уже и нельзя, но если можно, то, Олька, пожалуйста, задержись с ним ещё чуть-чуть. Уже через пару минут он летел в аптеку за углом, чтобы купить ей тампоны, потому что она, растеряша, забыла переложить их из старой сумки в новую. Когда он принёс ей её вещи из учительской, и Оля наконец открыла сумку прямо перед ним в классе, то от вида её растерянного выражения на лице и короткого ругательства, у него едва не потемнело в глазах. Она выглядела такой беспомощной, что безумием казалось отказать ей в помощи, которая наполнила её глаза. Они договорились, что она будет ждать его в туалете, что он скоро вернётся, а ей нужно только подождать, и всё будет хорошо. Было дикостью бежать, как угорелый, в аптеку за сраными тампонами, но… ведь это не для какой-то левой девчонки, это ради его оленёнка, которая ждала его с замиранием в сердце. Она была мила в прощании, смотря на него с неиссякаемой надеждой, такой яркой и бездонной, что внутри у него всё переворачивалось. Холодный воздух врезался в лёгкие, не помня, что такое милость. Под ботинками утоптанный снег трещал, подражая мыслям в его голове, которые смешались в кашу, превратившись в белый шум. На плаву Глеба держала мысль, что она доверилась ему, что он был её единственным спасением, и она вновь была в его руках, беззащитная и мягкая, как перьевая подушка. Назад он тоже бежал к ней со всех ног, пока вдруг увиденная во школьном дворе картина не окатила его холодной водой. Олька была на улице, да ещё и не одна, стояла с Женей и всё пыталась вырвать ладони из его рук. Если признаться, то на сегодня у них была назначена встреча, которую ей пришлось отменить, но Женя оказался настолько настойчив, что решил хотя бы проводить её до дома. Да, хотя бы проводить её до дома, потому что поздно, потому что она одна, а он волновался. Оля встретила его уже во дворе, сильно удивившись и тут же пожалев, что выбралась из своей норы. Нужно было продолжить ждать, наверное, Глеба, и дальше, вот только… он не отвечал на её звонки, и она хорошо помнила, как когда-то он не пришёл на их первое занятие по музыке, которое она ждала в трепете. Ей думалось, что он вновь предал её, оставил одну, а ведь попасть домой-то нужно было. Пришлось воспользоваться туалетной бумагой и, стиснув зубы, надеть длинное пальто, которое ей принёс Глеб ранее вместе с сумкой, и быстрыми шагами броситься домой. — Женя, мне нужно, очень нужно домой, — пыталась втолковать она парню. — И я пойду одна, пойми, так надо. — Оль, ну давай я хоть провожу тебя, — он вновь потянул её за руки на себя, отчего она поморщилась в лице. Да, у него были тёплые руки, но это не могло перечеркнуть того, что она ощущала липкость между ног, которая гнала её домой. Задерживаться она не могла да и так отбивалась от него, наверное, уже целых несколько минут. С силой выдернув руки из его хватки, Оля уже хотела бросить ему «пока», как её резко развернули за плечи. — Ты, блять, такая!.. — Глебу так и не удалось подобрать нужного слова, отчего он молча испепелял её гневным взглядом. — Я ведь ясно сказал тебе дождаться меня. — Отпусти её, — в их «беседу» влез Женя, требовательно вбив гвоздь, вклиниваясь. — Женя, оставь, — бросила ему Оля, — я сама справлюсь. Не лезь в это. Глеб продолжал смотреть на неё, чувствуя, как внутри усиливалась злоба. Он не понимал, как можно было быть такой бестолковой сукой, такой непослушной! Ей ведь ясно было велено дождаться его, или может он придумал себе, как она тогда кивнула и пообещала ждать? В голове всё всмятку, одна мысль сменялась другой с нереальной скоростью, а Олю хотелось придушить голыми руками. — Я вам звонила, вы не отвечали, — выдала она убийственно, будто этим и было всё сказано. Глеб с силой встряхнул её за плечи, но это совсем не подействовала на неё. Похоже, она, правда, звонила ему как ненормальная, видимо, просила поторопиться. — В прошлый раз вы оставляли меня. Её обвинение, произнесённое шёпотом, выбило у него почву из-под ног. Она словно ошпарила его, так резко он убрал руки с её плеч. Достав из кармана пачку тампонов, Глеб протянул её вперёд. — В следующий раз бегать тебе за тампонами проси своего ёбаря, — Оля схватилась за пачку, но отпускать он не торопился. — Если, конечно, не будет стыдно. От унижения у неё брызнули из глаз слёзы. — Какой же вы всё же урод, — гибельно заключила Оля. Она вновь сделала попытку вырвать из его пальцев тампоны, но безуспешно. — Дайте мне это, — сквозь зубы процедила она. Они столкнулись взглядами всего лишь на секунду, Оля даже не успела разобрать, что же там было в его глазах, как он отпустил. Она бросилась домой тут же, ни с кем не попрощавшись, и плевать ей было, о чём могли говорить «друзья», жившие в последнее время как кошка с собакой. Ей хотелось домой, где она будет лежать на кровати с книгой на лице и медленно распадаться на части.

***

После была дождливая осень, и она, наполненная слякотью. Оля продолжала жить на даче родителей, боясь возвращаться в город. Она не знала, что ей там делать, было страшно настолько, что в последние дни она почти не выбиралась из постели. Пряталась под колючим одеялом в клеточку оранжево-белого цвета, совсем не готовая к новому дню, равно как и к посетителю в виде Жени. За последний месяц он навещал её уже несколько раз, пытался пробудить в ней жизнь, потому что нуждался в ней, был влюблён. Она не могла ответить ему взаимностью, отчего у них часто случались странные разговоры. — Ты так и будешь ждать его? — устало спрашивал он, садясь на край кровати в её ногах. Оля высунула голову из-под одеяла, но на него так и не взглянула. — Буду. Глеб обещал вернуться за мной, — всё твердила она. И непонятно, было то правдой или её самообманом, чтобы легче жить. — А меня рядом тебе будет недостаточно? — с надеждой спросил Женя, безуспешно пытаясь отыскать её руку. — Но ведь я люблю его, а не тебя. Спрятавшись под одеялом, Оля свернулась в клубок, давая понять, что лимит их общения на сегодня исчерпан. Может, в следующей жизни будет легче…