Ласковая

Захлопнув дверь дамской комнаты, Оля тут же пожалела, что согласилась отпраздновать свой день рождения в ресторане. Ей следовало догадаться, что своими стараниями Женя преследовал свою цель, что ему не просто хотелось сделать для неё этот день особенным, но и приблизиться к ней хотя бы на шаг, ведь на глазах у посторонних людей показывать свои «капризы» ввиду стыда она уж точно не станет. Возможно, именно на это он и рассчитывал, когда делал ей предложение руки и сердца. У Оли в тот момент всё замерло внутри и так и осталось обездвиженным, напуганным до дрожи и робким, неумелым. Она, с надеждой отыскать помощь, взглянула на мать, а после вскочила со своего места и побежала из зала, где играла приятная и лёгкая музыка. Корсет платья душил, и Оля принялась ослаблять шнуровку на спине, вытягивая ленты из петель. Наряд она выбирала вместе с матерью, долго носясь по магазинам, чтобы в итоге купить светло-бежевое платье с пышной юбкой, доходившей почти до щиколоток. В этот вечер Женя сделал ей столько комплиментов, что, наверное, краснели даже её туфли на высоком каблуке. Единственное, что радовало её, так это отросшая чёлка, которую она не торопилась убрать с лица, мысленно вознося ей хвалы, что та хоть немного прятала её неловкость. Оля часто поглядывала на часы, желая быстрее уйти домой, как вдруг случилась катастрофа. До сих пор перед глазами она видела стоящего на одном колене Женю. В протянутой руке он держал в красной бархатной коробочке кольцо, и эта картина до того показалась ей пошлой и неприличной, что, не выдержав шторма, Оля теперь находилась в страшном водовороте. В чёрном костюме Женя выглядел потрясно, но её, к сожалению, это совсем не потрясло, и виной, видимо, было прошлое. Ей совсем не хотелось праздновать свой день рождения, и не зря, думалось Оле, учитывая, какую свинью подложила ей судьба. После расставания с Глебом прошло несколько лет, она точно не помнила сколько, потому как сбилась со счёта, но сегодня вот все поздравляли её с двадцативосьмилетним днём рождения, а она всё гадала, куда ушли последние годы, как прожила она их и почему до сих пор жила. Умывшись, Оля стояла над раковиной, ухватившись за её края пальцами. С лица капала вода прямо на платье, оставляя следы. Буря внутри не стихала ни на секунду, и ей сделалось безумно страшно, что это мучение никогда не прекратится. Она всё ждала и ждала, но его не было, ни звонка, ни сообщения от него, будто он сквозь землю провалился, хотя… да, признаться, она видела различные кусочки видео с его концертов, видела его на сцене, но, кажется, это был совсем другой мир, какой-то непонятный, закрытый для неё и чужой мир, куда её не приглашали. Вместо этого Олю пригласили на собственный день рождения, ошарашив предложением. Взгляд её упал на кольцо на безымянном пальце правой руки, которое она сама же и надела, да только подарено оно было ей тем, кого она действительно любила. Кольцо было совсем простое, купленное, наверное, где-то на улице, но довольно изящное. Оля носила его, не снимая, и часто представляла, как он вернётся к ней, поцелует крепко-крепко и возьмёт её на руки. Сердце всякий раз начинало болеть, стоило ей подумать об этом. За спиной тихо скрипнула дверь, и вскоре ей на спину опустилась тёплая материнская ладонь. — Ну, что ты, Олюшка, — начала мать нежно, едва не слёзно, — убежала вот так вот некрасиво. Поставила Женю в неудобное положение. — Некрасиво, — повторила она тупо, не осознавая до конца, что же за жизнь бурлила там, в зале ресторана. Оля жила в себе, там, где её память хранила встречи с Глебом, а ей, несмотря на боль, было и хорошо. Она готова была признать, что он поступил с ней некрасиво, пообещав вернуться, но так и не сдержав слова, ведь она так надеялась, так ждала, что каждый день приходилось выгрызать у самой себя, чтобы не замкнуться. Она ждала его, выживала и тихо мечтала о его руках. Только было это всё в её голове, а в реальности мать протирала бумажными полотенцами пятна воды на её платье. — Вот зачем он это сделал? Я ведь говорила ему, что не люблю, что не могу… — вновь почувствовав приступ удушья, Оля прикусила губу. — Олька, но ведь и он приказать своему сердцу не может, — принялась объяснять ей Мария Ивановна. — Любит он тебя сильно, вот и пытается достучаться до твоего сердца, хочет сделать тебя счастливой. Бросив салфетки в мусорное ведро, Мария Ивановна посмотрела на дочь. Она молчаливо просила не рубить с плеча, хотя бы подумать, потому как давно поняла, что не быть её дочери счастливой. Живя прошлым и ныряя в грёзы, Оля не замечала, что кто-то мог её любить, ведь зачем ей другая, не нужная ей любовь? О своей любви она знала очень многое, уж поверьте, Глеба она смогла изучить прилично, да только устала немного от ожидания. — Я не знаю, что ему сказать, — призналась Оля с грустью. — Может, ты хотя бы подумаешь? — предложила мать, беря дочь за руку. — Если не можешь сказать «да», не говори и «нет», Олюшка. Ведь Женя всё это время был рядом с тобой, помог тебе устроиться на работу. — Но я не хочу говорить «да» только из-за того, что обязана ему! — вспылила Оля, отворачиваясь. Она смотрела на своё отражение и не находила там себя. Куда делась прежняя Оля, где она потерялась, где схоронилась, укрылась? Неизвестно. И почему-то вновь хотелось плакать навзрыд от внутренней усталости, от несправедливости и безжалостного обращения мира с ней, что он вот так вот пережёвывал её и выплёвывал назад к людям. Ей хотелось в мусорное ведро к использованным бумажным полотенцам, потому что, похоже, ею вытерли всю грязь, какую только можно было.

***

Четверг, тридцать первое января, за окнами тихо падал снег, а она отмечала свой день рождения. Родители ушли каких-то пару минут назад, оставив после себя жаркие поздравления, разрезанный торт и воздушные шары, на которых красовались поздравления. Мария Ивановна хотела устроить дочери настоящий праздник, но помня, что Оля не особо любила пышности, отмечать решили в тихом семейном кругу. Выпили немного шампанского, от которого у Оли раскраснелись щёки и стала болеть сзади голова, но вскоре её отпустило. Наверное, она всё же приняла правильное решение оставить посуду на потом, а пойти и прилечь немного. Она почти задремала, как услышала стук в дверь. Вскочив с дивана, толком не понимая, что с ней творилось, жива ли она вообще, да и едва помня, какой сегодня день, Оля бросилась в коридор открывать. Она была уверена, что это вернулись родители, наверное, забыли что, вот и стучали столь настойчиво, что перебудить могли соседей. Уж неизвестно, можно ли было считать пьяного Глеба подарком, но вот он стоял прямо перед ней, когда она открыла дверь, и смотрел на неё с виноватым выражением на лице, как побитая собака. Не найдясь, что сказать, она молча впустила его внутрь и принялась наблюдать, как он раздевается. — Что-то случилось? — обеспокоенно спросила Оля. — Вы пьяны, и меня это пугает. — Точно кукла, — прошелестел Глеб сухими губами, стягивая тяжелые ботинки, на которых подтаивал снег. Она выглядела настолько дико-изумлённой, что ему даже показалось, будто ей впервые видеть пьяного человека. Сказать по правде, семья Оли не была любителями выпить, если только по праздникам бокал шампанского, отчего сейчас она чувствовала себя неуютно. — Не волнуйся, — подойдя к ней, Глеб взял её пальцами за подбородок и заставил смотреть ему прямо в глаза, — я не стану обижать маленьких девочек. — Не говорите глупостей, — попросила она его искреннее. Кажется, у него что-то ёкнуло внутри, так впечатляющи были её добрые глаза. Они не виделись вот уже несколько дней, и Оля успела отпеть свою обиду. Женя вновь куда-то приглашал её, но она точно не помнила, давала ли ему согласие, кажется, обещалась подумать. Только всё это потом, потом, потом, когда-нибудь в десятой жизни, а пока что она прошла следом за Глебом на кухню. — Оленёнок, — позвал он её тихо всё с той же виной в голосе и потянулся рукой назад к её руке. — У тебя сегодня день рождения? Она не сразу нашлась с ответом, осоловело уставившись на то, как он, на удивление, мягко переплёл свои пальцы с её. Казалось, ему нужна была её поддержка, иначе он грозился разлететься на части. — Да, — призналась она. — Надо же, — хмыкнул он, свободной рукой потирая губы, — а у меня был вчера. До сих пор вот праздновал своё восемнадцатилетие. Оля не знала, что ответить, и молча продолжила стоять у него за спиной. Глеб всё рассматривал кухню, неубранный праздничный стол и о чём-то думал, долго думал так, пока не сказал, что ему нужно в ванную. — Ты сегодня неземная, ласковая, — шепнул он ей, уходя. Оля улыбнулась, точно полная дура, и простояла ещё целую минуту в оцепенении, смакуя его слова. Если он продолжит быть с ней таким милым, то она готова закрыть глаза на исходивший от него запах алкоголя. Закатав рукава белого вязанного свитера, который она надела поверх тонкого чёрного платья, Оля принялась убирать посуду. Она всё крутилась по кухне, улыбалась и была себе на уме. Мысли её круто развернулись, будто принявшись греться на солнце. Она часто задавалась вопросом, как это Глебу удавалось так легко переключать её, ведь в прошлый раз была ссора, а теперь непонятная ей вина в его взгляде и нежность, от которой у неё по спине мурашки бегали. А ещё он держал её за руку в столь молящем жесте, что ей казалось, вот-вот под ногами разверзнется земля, и её поглотит, она упадёт глубоко-глубоко и больше никогда не выберется наружу. Он поглощал её до такой степени, что она готова была отдаться ему без всяких размышлений. Из ванной Глеб вернулся с влажными волосами и уже более сфокусированным взглядом. Оле не хотелось знать, чем точно он был там занят, но это явно пошло на пользу, потому как запах алкоголя перестал быть таким ощутимым. На столе остался торт, который она так и не убрала в холодильник, а крем был таким заманчивым, что он мазнул по нему пальцем. — У меня торта не было, — грустно выдавил Глеб, слизывая с пальца крем. — Очень вкусный, кстати. — Хотите, я сделаю вам чай? — Оля уже готова была подняться с табуретки, как он отрицательно покачал головой. — Не стоит. Я лучше закурю, можно? Она так и не ответила. Глеб достал из широкого кармана спортивных штанов пачку сигарет, зажигалку он где-то посеял, поэтому стал озираться вокруг в поисках спичек. «А вы знаете, я до сих пор храню вашу зажигалку». Он курил прямо в кухне, не удосужившись открыть окно, а она смотрела и смотрела, видимо, любовалась. Да он и сам любовался ею, потому что в этот вечер она действительно была красивой, родной. — А ты не куришь? — спросил он её вдруг. От неожиданности вопроса Оля дёрнулась, с глаз спала пелена. Точно, пусть он и красив, но всё же он не её. — Нет, вы и сами знаете, что нет, — для пущей убедительности она ещё принялась качать головой. — Я не курю, Глеб. — Пробовала когда-то? Хотя бы раз? — принялся расспрашивать он. Он даже не дал ей опомниться, как тут же сел сверху ей на бёдра. Снег всё падал, кружился, на улице было тихо и темно, и сердце её, безумное, радовалось, что он пришёл к ней сквозь ночь, пришёл, потому что скучал по её нежности. Оля откинулась спиной на стену и удивлённо приподняла брови. Озадаченная, она проследила за тем, как он зажал тлеющую сигарету между пальцами. — Приоткрой немного губы. Да, вот так, — отчего-то трепетно произнёс он, видя, как она ему повиновалась. Глеб прекрасно видел по её глазам, что её немного напрягала подобная ситуация, да ещё и поза играла явно не ей на руку. Просто у неё были очень манящие бёдра, и ему хотелось прикоснуться к ней, стать ближе, и это явно вызвано было не алкоголем. Не отрывая глаз от её, которые были широко открыты и с некой долей света смотрели на него, Глеб глубоко затянулся дымом, а после выдохнул ей в самый рот, едва не прижавшись к её губам. У Оли внутри оборвалось всё, так крепко понадеялась она в тот момент на поцелуй. — Не делайте так больше, — закашлявшись, просила она. Она замахала руками перед лицом, прогоняя дым. — Противно. Глеб усмехнулся и сделал последнюю затяжку, на этот раз выпуская дым, отвернувшись в сторону. Окурок он бросил в стоявшую на столе чашку, а после посмотрел на неё в упор, отчего она растерялась до неузнаваемости. Оля впервые видела его без всяких масок, казалось, потянись она к нему рукой, как коснётся искренности. Время близилось к полуночи, а ей хотелось застрять в этом моменте на пару сотен лет, чтобы насладиться сполна. — Почему вы здесь? — её руки не знали покоя, пока наконец она не запустила ладони ему в карман кофты. — Надеюсь, вы никогда не раскаетесь в этом. — Я очень сильно хотел к тебе, — признался он ей сразу, не желая увиливать от ответа. — Праздновал, пил, курил, а вот тут, — Глеб опустил руку себе на сердце, — всё болело и болело. Не мог найти покоя, а сегодня подумал о тебе и понял, что умру, если не увижу. — Теперь вот увидели, — Оля улыбнулась ему. — А дальше что? Глеб не отвечал да и не знал, что сказать. Просто чувствовал, как Оля входила в него, творила там что-то невообразимое, что после ему тошно было без неё. Он прижался лбом к её плечу, прикрыл глаза и решил, что посидеть так хоть пару минут будет раем. Пока только одна Оля понимала, что должно было быть дальше: им необходимо было быть вместе. Он нуждался в ней так же сильно, как и она в нём, разве что Глеб пока этого не осознавал. Не понимал, что нуждался в женщине, нуждался именно в Оле, чтобы внутри сотворились живые звуки, чтобы свобода и счастье. Она могла дать ему нежность, вытащить его из прозябанья и показать любовь. Оля была настолько звёздной, эстетичной и манящей, что спустя пару минут Глеб наконец попросил её: — Можно я переночую в твоей постели? — Да, — едва ощутимо разрешила она, чуть дрогнув. Остальное стало неважным. Он поднялся и стянул через голову кофту, оставаясь в футболке с черепом. Оля поднялась следом, правда, снимать свитер не поторопилась, а просто смотрела на него, и ему показалось, что она приглашала его, заманивала в себя, чтобы он шагнул и больше никогда не вернулся. Она убрала с его лица ещё влажные пряди, медленно спустилась ладонью вниз по грудной клетке, а потом вздрогнула всем телом. Глеб настолько резко схватил её за оба запястья и едва не вогнал её пальцы себе под футболку, заставляя прижаться к горячей коже живота, что у неё перехватило дыхание. Оля опустила глаза вниз, облизала губы. Сердце стучало быстро-быстро, и она ужаснулась, что всё могло оказаться фантазией, что это касание ей вдруг приснилось. Этим вечером она сделала себе кудри, отчего Глеба разрывало от желания коснуться её волос, но тогда пришлось бы отпустить её руки. В местах, где их кожа соприкасалась, он ясно чувствовал разряды. — А ты придёшь? Хочу переночевать с тобой в одной постели, — склонившись прямо к её уху, спрашивал он, касаясь носом щеки. «Оленька, скажи "да". Я прошу тебя, скажи мне "да". Я всё сейчас готов отдать за одно твоё "т-та". Ну же, ласковая, скажи». — Прийти к вам? — переспросила она. — Прямо сейчас прийти? Она взглянула на него беспощадно робко, как зайчишка. Ей вдруг стало ясно: Глеб будет приходить к ней, всегда станет возвращаться к ней, когда без нежности, без теплоты ему станет жить противно. Она верила, что может дать ему себя, затмить своей любовь его зло и быть счастливой рядом с ним. Он молчал, а она, бедная, не понимала, в чём дело, почему он мучает её этой тишиной. Глеб сжал её ладони вместе, обхватив запястья, и потянул её руки наружу, отчего она разочарованно выдохнула, что её лишили магии. Ему хотелось зайтись истерическим смехом — вот до чего сильно ему хотелось её сейчас. Он принялся горячо целовать её руки, отчего-то ругаясь тихо, едва слышно.