Ласковая

А бледность напала на неё подобно злобной ведьме, и мелом стало лицо, руки она прятала за спину, принявшись ломать пальцы. В голове несчётное количество мыслей, и не единой крошки поддержки, да и такой раздрай внутри, что хоть развоплощайся в следующий момент. От неловкости Оля наклонилась за стаканом, но отчего-то выпрямилась, не сразу сообразив, в чём собственно дело. Лишь чуть позже поняла, что это было дело рук Глеба, который выпрямил ей спину, пальцами давя ей под подбородком. Она трусливо посмотрела ему в глаза, руки висели уже вдоль тела как плети, пальцы сжались в кулаки, и ногти оставили следы на коже. — Сука, — злобно прошептал он ей, едва разлепляя губы. — Что? — Оля, правда, не расслышала его. Ей оставалось только догадываться, что он хотел сказать, но искренне она не шибко желала вникать: предполагала, что было то слово не самым лестным, совсем не чарующим. У неё, у дуры, вновь красивые глаза, влюблённые и полные благодарности, что он вернулся и вскоре она будет дома. Потому что он обещал ей, а она со своей идиотской верой готова была растечься перед ним лужей, чтобы он прыгнул в неё и потерялся навсегда, стал недоступен для других. — Отпусти её, Глеб, — обратился к другу Женя. Сделав к ним шаг ближе, он ногой наступил на стакан, как если бы то была Олина гордость. Да что же всем так не терпелось растереть её по стенке? А позаботиться никто не желает? Из чистых побуждений, скажем так. — Мы веселились, а ты, как всегда, бесцеремонно влезаешь. — Хрен тебе, а не моя Оленька, — Глеб отпустил её подбородок, а она сгорела на месте. «Моя Оленька» — стучало у неё в голове, и больше ничего, один лишь шум собственного дыхания, будто она вдруг оказалась запертой в собственном гробу. — Слушай, ты вроде бы должен был договориться с Филом о выступлении, нет? — стараясь выглядеть самым здравомыслящим, Женя не повышал голоса. Он не любил сцен на людях, пусть даже их могла замаскировать громкая музыка. — Я свою часть договора выполнил и нашёл парнишу за пульт. — Вот иди и ебись с этим парнишей вместе с пультом, — злобно выплюнул Глеб, повышая голос. Кто был любопытным, оглянулся на них, но ссора «треуголника» им была не интересна. Им подавай зрелищ, а там, похоже, до крови дело так и не дойдёт. — Ты её не получишь ни сегодня, ни завтра, никогда. Слышишь? Вообще никогда не получишь то, что моё. Олю смутило, что о ней говорили, как о вещи. Ладно было бы это у неё за спиной, но она стояла между ними и походила на конфету, которую никак не могли поделить. От напряжения у неё сломался ноготь, и она решила, что это знак не молчать. — Я не вещь, чтобы вы… Её попытка высказаться так и сдохла, слова перешли к Жене, отчего ей стало дурно и к щекам прилип жар. — Но ты ведь сам говорил, что между вами ничего нет, — напоминание жестоко прошлось по Глебу, но он и виду не подал. Притворился, будто он не говорил тех слов, потому что так было проще отвязаться от ответственности. — Я не понимаю, чего ты в неё вцепился, если она не нужна тебе? Ты бы сперва определился в своих желаниях. — Захлопни свой рот, рыцарь, — вскипевшая ненависть в любой момент могла убежать, как молоко. — А иначе? Набросишься на меня с кулаками прямо как в прошлый раз? — подначивал его Женя, добавляя перца усмешкой. — Совсем уже башкой поехал. Оля недоумённо переводила взгляд с одного на другого, едва успевая переварить информацию. В растерянности она сделала шаг назад, ближе к окну, к стеклу которого сразу же потянулись влажные руки. Она не совсем понимала, что творилось с её телом, потому что жар внутри плавил нещадно ей кости, а ведь парой минут назад всё было хорошо. — Я поеду домой одна, — выдавила из себя Оля и испугалась, что её услышали. Глеб столь грозно взглянул на неё, что она вновь обмазалась мелом и поспешно закусила губу. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди, и спиной она прижалась к стеклу. — С тобой я позже разберусь, а ты, — подойдя вплотную к Жене, на лице его заиграли желваки от сильного сжатия челюсти, — с другими можешь проделывать свой финт с выпивкой. Я знаю, что ты делаешь, когда тёлка не хочет трахаться с тобой, а ты устал её уламывать. — Что ты несёшь? — Женя скорчил такую рожицу неверия, что запросто мог бы получить премию года за лучшие актёрские способности. — Ты же... ты ведь… нарк! Ужраться, наверное, успел, да? — Да хоть и так, — Глеб широко улыбнулся, больше походя на сумасшедшего. — Ты, главное, запомни, Жень: зубы сломаешь о мою Ольку. Саша, ставший свидетелем сцены, застыл. Ему было не впервой наблюдать провокационное поведение Глеба, да и Жене раньше всегда удавалось держать всё под контролем, но не в этот раз. Что-то пошло явно не так, потому что Женя выглядел настороженным и чуть испуганным, будто его застали на месте преступления. Олю, которую Глеб схватил за руку и повёл на выход, так что она и пискнуть не успела, он видел впервые, но уже понимал, что встряла она крупно. Она натягивала обувь в столь большой спешке, что даже не завязала шнурки. Глеб был на взводе, разве что пар не валил, как из паровоза, что ей не хотелось создавать лишних проблем. Закинув на плечо сумку, Оля схватилась за шапку с шарфом и выскочила за дверь. Морозный воздух помог немного остудить щёки, и пока Глеб прикуривал, стоя на краю крыльца, она натянула шапку. Пытаясь дать себе установку, она подошла к нему со спины и остановилась чуть ли не в шаге. Ей бы врезаться в него носом, ведь наверняка от него будет потрясно пахнуть, а ей бы не помешало окунуться во что-то родное. — Выходит, вы знаете друг друга? Друзья? — осторожно спросила она, после чего глубоко вдохнула. Её бесило, что сердце то чуть ли не плясало в груди, то замедляло стук, а она никак не могла предугадать его следующего действа. Прижав ладони вместе с шарфом к щекам, Оля принялась рисовать носком ботинка дугу по плитке. Глеб едва находил в себе силы, чтобы не умереть: кажется, он только что окончательно разорвал дружбу с Женей, и всё из-за неё, из-за этой красивой идиотки, которая жить умела только по указке. Швырнуть бы её в снег, чтобы пришла в себя, очнулась и поняла, что мир не сказка, но, слыша её дыхание за спиной, ему больно было от мысли сломить её веру, её восприятие мира. «А можно погасить весь свет? Чтобы я помолчал со своим оленёнком, побыл с ней наедине». — Не затягивайся только, — попросил её Глеб, развернувшись к ней и всунув ей меж губ тлеющую сигарету. Он повязал ей шарф на шею, а после запрокинул голову чуть назад, чтобы лучше были видны глаза. — Точно выпила совсем немного? Оля зажала сигарету между пальцами и вытащила её изо рта. — Да, совсем немного. Кажется, глотка два. — Ладно, пошли. Такси уже ждёт, наверное. Он взял у неё сигарету и, докуривая, направился к воротам. Стараясь не отставать, она быстро семенила за ним следом мелкими шагами. Кажется, он сильно злился на неё, на её неумение жить и, наверное, готов был разорвать её в клочья за то, что создавала столько проблем. В такси Оля была шумной и красной. Даже расстегнув немного пальто, она чувствовала влагу на шее, будто её пригрело там солнце, да и ладони опять вспотели, хоть она и вытирала их бессчётное количество раз о джинсы. Глеб только тяжело вздыхал, глядя на её состояние, и просил водителя ехать быстрее. Её нехило так штормило в ночи, и на минуту внутри даже поселилось чувство, будто она и впрямь стала водой. На пути к её дому пришлось скурить ещё одну сигарету. В квартиру Оля ввалилась как медведь, только что проснувшийся после долгой спячки. — До сих пор жарко так, — жаловалась она, снимая с себя верхнюю одежду. Наклонившись снять ботинки, она вдруг неожиданно выпрямилась и развернулась к нему лицом. — А вам не жарко? — Нет, не жарко, — ответил ей Глеб, повесив куртку. Было жарко, когда она касалась его своими пальцами, забравшись в рукава кофты. Да, в тот момент было так жарко, а контраст температур превратился в микс, от которого… Он прошёл следом за ней в комнату. Оля по пути включила висевший над диваном светильник, и комната стала чувственнее. Она стояла у полки с книгами, и пальцы её оглаживали корешки. — Всегда хотела себе отдельную комнату, которую я превратила бы в личную библиотеку. Знаете, я бы скупала разные книги, приходила бы домой и долгими часами расставляла их в цветовой гамме, — она нахмурилась, призадумавшись, — или по издательствам. Или по авторам. Или в алфавитном порядке. Глеб, — Оля расстроилась, что никак не могла выбрать и развернулась к нему, обращаясь за помощью. Глаза её были детскими, наивными. — Кажется, я немного запуталась. — Обещаю, что так и будет, — она улыбнулась ему, показывая всю степень доверия. — Я принесу тебе воды. Сбежав от неё на кухню, Глеб плеснул себе в лицо воды из-под крана. Нужно было хоть немного прийти в себя, чтобы не наброситься на неё и не воспользоваться ситуацией. Он сомневался, что Оля утром бы помнила что-то вразумительное, да и потом она боготворила его, что и подумать ничего мерзкого не смогла бы. «Порой проще свернуть тебе шею, чем смотреть на тебя». Вернувшись в комнату, Глеб застал её уже в белой рубашке, свитер Оля успела снять. Она стояла у музыкального инструмента и мучилась с пуговицами, опустив голову вниз. Глеб тяжело сглотнул, когда наконец обнажились её ключицы. Похоже, вода теперь нужна была ему. Он залпом выпил весь стакан и отложил его на полку, глядя на то, как она старательно расстёгивала ещё одну пуговицу. — Потанцуете со мной? — спросила она глухо. — Что? — Сейчас, погодите минуту, — Оля заметно стала нервничать, принявшись уже чуть ли не отрывать непослушные пуговицы. — У меня в голове что-то слишком много мыслей, целая каша, представляете? Я совсем другое хотела сказать вам, — расправившись с последней пуговицей, она широко улыбнулась. Явно довольная собой, она почти уверенно подошла к нему и опустила ему руки на плечи. — Потанцуйте со мной. Оля была такой молящей, манящей, что отказ стоил ему ножевого ранения. Она вновь и вновь просила его потанцевать с ней, чуть ли не напевая эти слова. Умело двигая бёдрами, Оля продолжала держаться за его плечи, отчего-то больно вцепившись пальцами. Полы рубашки разошлись в стороны, и ему прекрасно был виден её простенький лифчик чёрного цвета. — Потанцуйте со мной, — вновь стала просить она, потираясь щекой о его шею. «Эротично». Оля двигалась очень женственно и свободно, как если бы никто её не видел. Глеб, если честно, выпал на несколько минут, ведь даже и представить не мог, что она могла быть такой!.. Такой потрясающе сладкой, ничем не стеснённой. В неё будто бес вселился, но двигалась она ангельски, завораживая каждым плавным движением тела. Казалось, Оля напрочь позабыла о стыде и смущении, и ей было так хорошо, что она стремительно желала показать это Глебу. Ей всё ещё было жарко, потные ладони касались его шеи. Она порой ещё царапала его, а он, чтобы отвлечься от секса, думал, как смешно смотрелись на ней красные носки. Она танцевала на носочках, отчего он чувствовал её дыхание на своём лице. — Ну же, Глеб, потанцуйте со мной. Потанцуйте, — умоляла она, ведя бёдрами из стороны в сторону, чуть прогнувшись в спине. А он держался, только бы не сорвать с неё эту хренову рубашку и не укусить за плечо, которым она вновь коснулась его. Она была слишком живой, радостной, потому что улыбалась ему, блестяще так двигалась и влюбляла в себя, влюбляла. Он не мог оторвать от неё глаз, во всю таращась голодно, жадно, пока Оля наконец не склонила голову ему на плечо, принявшись переводить тяжёлое дыхание. Она оторвалась от него через пару минут, когда поняла, что наглость была на исходе. Достав пижаму, Оля принялась снимать с себя джинсы, а потом плюхнулась в кресло с громким выдохом. Сняв рубашку, она завела руки за спину и ухватилась за застёжку лифчика: — Можете, пожалуйста, отвернуться? Он повиновался, да и ради Бога, кому она только была нужна? Обнажённая и разгорячённая… досягаемая… наверное, поэтому Глеб всё же немного развернулся, подглядывая за ней. Она долго возилась, крутилась и губительно дышала, а он успел рассмотреть родинку у неё на спине под лопаткой. Оля попросила помочь ей с колготками, которые она никак не могла стянуть: ей не удавалось одновременно приподнять бёдра и потянуть за резинку. Что-то совсем расклеилась, растратив все силы на танец. Опустившись перед ней на колени, Глеб ухватился пальцами за резинку колготок: — Давай, — обратился он к ней, — приподними бёдра. Либо она совсем была глупой, либо это было частью её коварного плана, но своими выходками Оля довела его до белого каления. Как можно скорее натягивая на неё пижамные штаны, чтобы не думать о её голых ногах, потому как скрытой под кофтой родинке было предостаточно, Глеб выпрямился и забрался ей на бёдра, коленями упираясь в спинку кресла. Ему нравилось быть сверху, потому что в подобной позе Оля выглядела слишком покорно, чувственно и капельку развратно. — Глеб, — позвала она его совсем уж ласково, — хотите узнать, почему вы так сильно нравитесь мне? — Нет, Олька, молчи, — взмолился он, будучи уверенным, что её признание расплющит его похлеще тех наркотиков, что были в её стакане. — Ничего не говори. — Не запрещайте мне, — едва не слёзно произнесла она, тяжело сглатывая. Можно ей воды? — Я, наверное, всё равно скажу. Приводя немного мысли в порядок, она ощутила, как его руки скользнули ей под кофту. Ладони уверенно обогнули грудь и легли на лопатки. — Вот поэтому и нравитесь, — она улыбнулась ему в смущении. — Нравлюсь, потому что касаюсь? — решил уточнить Глеб, принявшись гладить ей спину. — Нравитесь потому, что делаете так, как чувствуете. В вас столько свободы, что я не в силах удержаться от зависти. А ещё, — она прикусила губу, когда он поцеловал её чуть выше груди, — а ещё вы очень красивы. — Так, значит, тебе не хватает свободы? — поглаживания на спине стали настойчивее, и пальцы гладили уже и поясницу, забираясь под резинку штанов и доходя до трусов. Глеб постарался отыскать её глаза, поймать её опущенный вниз взгляд. Она отчего-то стала грустной, уставшей, но всё так же приковывала к себе. Горячая под пальцами кожа вышибала из головы многие мысли, и он сильнее надавил на её бёдра, прижимаясь ближе. У Оли гулко стучало сердце, и скрыть это она не пыталась, да и вон на шее можно было проследить пульс. Она старалась выжить под его настойчивым взглядом, не сойти с ума, чтобы… — Мне не хватает вас, — призналась она, чуть ли не со свистом выдыхая. Глеб касался носом её шеи, и от удовольствия Оля прикрыла глаза. — Не хватает вашей уверенности. Я порой едва не умираю, так велико моё желание коснуться вас, но мне стыдно, неловко, и от этого я чувствую себя паршиво. — Можно мне тебя трахнуть? — внаглую спросил он, вновь касаясь языком мочки её уха. У неё так и подогнулись пальцы на ногах от столь прямого вопроса, внизу живота образовалась воронка. — Ответь, если мне можно.

***

«Ну что же вы не возвращаетесь за мной? Я в таком отчаянье, что готова сказать ему "да". Родители говорят, что я многим обязана ему, что должна быть ему благодарной, но я… во мне так темно, что я совсем не вижу пути».