Pater Noster

— Как сказал Будда, у нас у всех один удел. Трахаться. © Шарль Шанте, «Red Dead Redemption 2»

Соуп постукивает кулаком по губам и таращится в мигающий телек. Он не слышит, что рассказывает в микрофон лысоватый ведущий «Пидди-Твидди», одетый в обтягивающий розовый пиджак. Не слышит, как на улице заливается лаем псина. Не слышит тикающих часов или колотящего по оконным стёклам дождя. Только шум воды в ванной комнате. На меня даже не смотри. Я сам в ахуе. Соуп прикусывает губы и скользит взглядом по экрану. В голове царит полная, звенящая тишина. Он потирает большим пальцем фаланги и не моргает. Вы… знали, что ваше имя, произнесённое шёпотом, слегка вибрирующим хрипотцой, может вызвать желание никогда больше не слышать ничего, кроме этого? Вы знали, что на это дрожащее чувство в грудной клетке, которое возникает после того, как вам становится невыносимо хорошо, можно подсесть, как на иглу? Вы знали, что осознавать это стрёмно до усрачки? Соуп не знал. Он пытается думать, но сознание выдаёт ошибку, не отвечает. Только картинки. Ряд картинок. Гоуст запрокидывает голову. Гоуст рвано выдыхает. Гоуст стискивает зубы и шипит: то ли хочет выматериться, то ли давит стон. Когда он кончает, у него проступает каждая жила на шее. Знание этого разливает в груди жидкое золото — раскалённое и прикипающее к рёбрам. Чёрт возьми, Соуп теперь знает, как кончает Гоуст. Знает, какой у него член. Неплохие продвижения за последний-то месяц, верно? Учитывая, что после убийства талиба ножом — с чего всё, мать его, и началось — он мечтал о малом. Просто услышать, как сбивается его дыхание; просто увидеть проблеск человеческих эмоций; просто рассмотреть, какого цвета у лейтенанта глаза. Зелёные, как грех, МакТавиш. Зелёные, как грех. Соуп беззвучно стонет, мысленно считает до пяти. Осторожно пытается припомнить, какой из последних трахов вызывал в нём что-то хотя бы отдалённо похожее на то, что он чувствует сейчас. И проёбывается. Ответ неутешительный. Кажется, он допрыгался. Доигрался. Попал. Такого ещё не было, учитывая, что даже траха никакого не случилось. Ты подрочил своему лейтенанту, тот спустил тебе в кулак, потом ты кончил по его приказу и вы разошлись по разным комнатам. Буквально. Когда всё закончилось, Соуп отстранился от него, отчего-то стремаясь взглянуть в глаза. Поднялся на ноги, оправил одежду, прочистил горло. Это молчание было самым неловким в его жизни, поэтому он просто взял чашку и отнёс её в раковину, к своей. Вылил недопитый, ещё тёплый кофе, пока за спиной вжикала ширинка и звенел ремень. Вымыл руки после… после Гоуста. А потом показал ему, где ванная, сел на диван, включил телек и, похоже, сдох. Сдыхает до сих пор. И это что-то исключительно новенькое в мире Джона МакТавиша. Внутри стягивает страхом, будто кто-то лезет холодной рукой за шиворот. Ты знал, что с ним не будет как с остальными, пэндехо. С ним изначально всё было иначе. Да, но почему, бля? Почему? Вопрос на миллион фунтов. Мы вам перезвоним. Всё дело в том, что привычный расклад был бы таков: Соуп с улыбкой хлопает его по плечу, они недолго разговаривают, а потом он уходит, оставив свой номер телефона, и вы больше никогда не видитесь. И конечно, ты ему не звонишь. У Соупа, к слову, уже была парочка натуралов. Они все говорили одно и то же. Они говорили: это ничего не значит. Говорили: только не думай лишнего. Говорили: я в губы не целуюсь. Да-да. Они целуются сразу в хуй. Шум в ванной стихает, холодная рука за шиворотом сжимает затылок в кулак. Соуп моргает и меняет позу: закидывает локоть на спинку дивана, а лодыжку — на колено. Вот так. Полный релакс. Как говорится, nobody's gonna know. Гоуст входит в гостиную: на толстовке небольшое пятно от воды. Ну, лучше от воды, чем от спермы, а? Соуп с кривой улыбочкой поворачивает к нему голову. — Хэй. Как жизнь? Может, будешь и дальше молчать, МакТавиш? У тебя это лучше получается. — Завтра в восемь вылет, — говорит Гоуст после паузы, останавливаясь у двери. У него спокойный и ровный голос. Тягучий и тёплый, как шотландский скотч. — На базе нужно быть в семь двадцать. «— Мне понравилось, Джонни. — Да-да, мне тоже. Ну, я на днях тебя наберу». Эти одноразовые люди записаны у него в мобильном Джефф День Независимости или Кайл Пятница. Дерек Не Бери трубку. Маленький Член. С последним вышло непалевно: его звали Дик. — Сэр, есть, сэр, — бодро салютует Соуп. — Когда я опаздывал на важные задания? Да никогда. Гоуст смотрит на него и не двигается. Сколько сил ни прикладывай, невозможно понять, что происходит у него в голове. Он снова опустил балаклаву, он снова закрыт на тысячу замков. Кажется, он даже хмурится. Соуп приподнимает брови: — Что? — Ничего себе не придумывай. Ауч. В груди становится больно, но Соуп коротко ржёт: — Не парься, лейтенант, я ни о чём эдаком не думаю. Посмотри на его лицо, лейтенант. Не похоже, что он вообще может думать. Ему в голову мысли умирать приходят. Спасибо за поддержку, урод. Гоуст всё ещё хмурится: — Я о миссии. Соуп продолжает улыбаться: — Точняк. Я тоже. И добавляет: — Я тебя прикрою, элти. Найдём этого перца и свалим домой. Гоуст кивает. Соуп прочищает горло. Телевизор продолжает мигать, с экрана красивые девушки светят белозубыми улыбками и яркими платьями. На часах шесть тридцать. В принципе, ещё можно успеть в бар, но теперь эта мысль не вызывает прежнего энтузиазма. — Ну… Спасибо, что посмотрел тачку, — говорит Соуп, указывая в сторону кухни. Гоуст снова молча кивает и делает шаг к двери. В голове загорается красная лампочка. От мысли, что завтра у них всё может быть странно, его воротит. Блин, нет. Так не пойдёт. Это просто нелепо. — Слушай… — говорит он, и Гоуст останавливается. Не факт, что он готов слушать, но… он останавливается, и Соуп неожиданно понимает, что ни хрена не знает, что сказать. У нас всё в порядке? Завтра ты не будешь избегать меня? Насколько ты жалеешь о случившемся по шкале от одного до десяти? Последний охуенный, задавай. Но Гоуст опережает: — Завтра начинается важная миссия, — говорит он, не поворачивая головы. — Мне нужно, чтобы ты был сосредоточен. Без посторонних мыслей. Миссия, миссия, блядь, миссия. Двадцать минут назад у него на толстовке была собственная сперма. Двадцать минут назад у Соупа всё ещё саднили колени от стояния на полу. Сейчас они не смотрят друг на друга и говорят о работе. Славно, верно? Жизнь прекрасна. — Значит, с этой минуты делаем вид, что ты не смывал кончу со своей одежды в моей ванной? Повисает звенящая тишина — в гостиной и в голове. Соуп жмурится, думает: я кретин. А потом встаёт и подходит к глядящему в сторону Гоусту. Он не касается его. Просто останавливается в нескольких шагах и осторожно смотрит в лицо. — Слушай, нам не по пятнадцать. Никто не вызовет предков к директору. Это наше дело, что… — Не нужно, — рычит Гоуст, так резко переводя на него взгляд, что Соуп едва не делает шаг назад, — говорить «нам». Он пару секунд смотрит в ответ, потом поднимает руки в жесте «сдаюсь». Говорит: — Ясно. Говорит: — Я понял. Встань поустойчивее, сынок. Сейчас он скажет, что это была ошибка. — Я знаю, что это для тебя, — говорит вместо этого Гоуст. Он смотрит ровно и аномально спокойно. Соуп непонимающе хмурит брови. — Я уже говорил, что не буду одним из твоих придурков для перепиха. С тех пор ничего не изменилось. Что тогда это было? Вопрос чуть не срывается с губ, но, к счастью, Соуп успевает себя заткнуть. Просто протягивает: — М-м. — Ты зациклился, МакТавиш, — после паузы говорит Гоуст. — Мне это непонятно, но, надеюсь, теперь тебя отпустило. Потому что на миссии ничто не должно тебя отвлекать. Соуп стоит перед ним и чувствует, как у него сжимаются челюсти. Ты зациклился, МакТавиш. Вот и всё объяснение происходящему. Такой простой лейтенант Райли — наконец-то вывел для вас неизвестный тебе знаменатель. Ты зациклился, у тебя в голове просто была нездоровая одержимость. Теперь ты сожрал таблетку и тебя должно отпустить. Он геройски пожертвовал своим временем, чтобы у тебя на ближайшее время сохранялась светлая голова. Чтобы безо всех этих взглядов и недосказанности. Видишь, как всё просто оказалось на самом деле? А ты парился. Ебанутый. — Да, сэр, — говорит Соуп. — Не переживайте на этот счёт. Миссия пройдёт охуительно. — Завтра без опозданий, — говорит Гоуст и в пару шагов обходит его, не касаясь. Соуп не двигается — только слышит, как через несколько секунд за спиной закрывается дверь.

***

Мексика по-прежнему пахнет пылью и песком. Это первое, что чувствует Соуп, когда брюхо самолёта опускается, открывая взгляду огромный аэродром. Сначала его ослепляет утренним солнцем, потом он видит бесконечное море утоптанного песка и здоровенный корпус авиабазы. Ветер поднимает облака пыли в воздух, небо чистое, как слеза, здесь часов восемь утра, но первые же несколько вдохов всё равно даются с трудом — словно дышишь чем-то горячим и густым. Куча внедорожников, вооружённых людей и оглушающего шума: к месту посадки уже прибыл спецназ. Полностью экипированные «MARINA», как один, стоят в ряд, опустив автоматы и глядя из-за стёкол непроницаемых солнцезащитных очков. Прайс и Гоуст спускаются первыми, за ними следуют остальные. — Ого, — присвистывает Соуп, подталкивая идущего рядом Роуча локтем. — Вот это гостеприимство, видал? Спорим, сейчас ещё фейерверки запустят? — Не нравится мне это, — бормочет Роуч, напряжённо глядя по сторонам. Тебе здесь тоже не нравится, пэндехо. От припаркованного неподалёку внедорожника широким шагом приближается высокий мужик в бронежилете, надетом сверху на белую пропылившуюся рубашку с подкатанными рукавами. Чёрные джинсы, военные ботинки. Судя по виду, коренная Мексика: высокий лоб, забранные назад густые волосы и тёмная щетина. Он на ходу снимает очки-авиаторы и широко улыбается, гаркая издали: — Джон, ми амиго! Прайс приветливо машет ему рукой, затем оборачивается к парням: — Народ, это Алехандро Варгас. Наш коллега из мексиканской разведки. Организовал эту операцию лично. Диос! Эта командировка станет намного увлекательнее, если в ней появится ещё несколько вот таких горячих мускулистых задниц. Нет. Ты совершаешь преступление, МакТавиш. Преступление против нравственности. Я сказал — нет. Никаких задниц. Совершенно точно. В смысле, да, конечно, этот мужик весьма горяч, но — серьёзно. Даже не начинай. Не лучший момент. Не лучший момент? Ты, блядь, сам себя слышишь, пэндехо? Ты, блядь, можешь заткнуться? — Добро пожаловать в Мексику, сеньорес! — белозубая улыбка Алехандро похожа на оскал молодого волка. Он душевно хлопает Прайса по плечу и переводит взгляд на парней. — Мы уж вас заждались. Наслышан о каждом, такая честь для нас. Они крепко жмут руки — отчасти это приятно. Знаете, быть частью чего-то важного, быть тем, кому жмёт руку немало повидавший мужик, глядящий на тебя с искренним уважением. Немало повидавший *горячий* мужик. Прекрати, ёб твою мать. Гоуст же не впечатляется: стоит молча, осматривая периметр. — Зачем столько людей? — сухо спрашивает он, и Соуп невольно бросает на него взгляд. Алехандро высокий, но Гоуст всё равно умудряется быть выше. У него почти вызывающе ровная спина и напряжены плечи, как бывает всегда, когда он настороже. Конечно, он предсказуемо не смотрит на Соупа с самого утра. Лишь пара коротких косвенных взглядов. Даже в самолёте он сел не как обычно, напротив, а где-то за Газом, в самом конце скамьи. Соуп не обижается — ему дела нет. Глупо на это обижаться, верно? Верно? Н-да, повторяй себе это, *амиго*. Алехандро вешает очки дужкой на воротник рубашки, оборачивается и осматривается, будто только заметил весь этот движ вокруг. Говорит: — Не хотим, чтобы с вами что-то случилось, — и Гоусту тоже достаётся хлопок по плечу. Соуп видит знакомое движение под балаклавой — там, где обычно проступают его желваки. — Мы с нетерпением ждали возможности поработать с вами. Большая удача, сеньорес! Большая удача. — А мы с нетерпением ждём встречи с кондиционером, — натянуто улыбается Роуч в ответ. — Это сейчас устроим. За мной, — распоряжается Алехандро и даёт знак мексиканскому спецназу следовать к автомобилям. Затем оборачивается к Прайсу: — Но держите оружие под рукой. Время сейчас… неспокойное. — Ситуация сложная? — спрашивает тот. Алехандро жмёт губы и качает головой: — Это Мексика, Джон. Здесь не бывает просто. Кругом куча военной техники: с открытым кузовом, внедорожники, какие-то грузовые тачки и даже парочка БТР. Соуп перехватывает свою сумку и следует за остальными. Его, Гоуста и Прайса приглашает в свою машину Алехандро. Остальные загружаются в здоровый тонированный хаммер к Рудольфо Парра. Этот парень тоже выглядит как чистокровный мексиканец — но более сдержанный и молчаливый. Судя по виду, он возраста Алехандро, а судя по поведению — находится в его подчинении: исполняет приказы и не задаёт вопросов. — Повезло, что сегодня не слишком жарко, — громко и бодро говорит Алехандро, открывая водительскую дверь. Затем гаркает в сторону хаммера: — Энсьенде эль мотор, Рудольфо! — «Не слишком жарко»?! — в ужасе переспрашивает Роуч одними губами, округляя на Соупа глаза. У него уже слегка влажные, налипшие на виски волосы. Тот ободряюще хлопает его по плечу и идёт за Прайсом к машине, стирая ладонью испарину с шеи. Алехандро замечает. Он широко улыбается в зеркало заднего вида, когда Соуп садится на заднее, максимально далеко от лейтенанта Райли. Между ними при большом желании мог бы уместиться Роуч и минимум половина Газа. — Ничего, — говорит он. — К климату привыкнете за пару дней. — Мы и не надеялись задержаться так надолго, — ржёт Соуп. Не потому, что ему очень смешно, а потому, что ему жизненно необходимо отвлечься от изваяния справа от себя. Статуя имени «заебали»: в балаклаве и облегчённой снаряге — сидит, сложа руки на груди. — Уже бывали в Мексике? — Приходилось, — бодро отзывается Соуп. — Пару лет назад приезжал в Юкатан. Солнце, море, бассейн, боевики. Так и не попробовал кесадилью с курицей, но было незабываемо. Алехандро посмеивается и переводит взгляд на Гоуста. Тот отвечает кратко: — Не в Синаоле. Остальное вас не касается. Алехандро быстро выкупает, что с Гоустом дел лучше не иметь и разговоров не заводить. Он его вообще не трогает до самого конца поездки — они минут сорок едут по городу в сопровождении двух БТР, спереди и сзади. Вид наверняка довольно устрашающий, но прохожие даже головы в их сторону не поворачивают. Штаб за чертой города, в гористой пустынной прерии. Это старый, заброшенный производственный комплекс. Снаружи он больше напоминает все эти фильмы про зону отчуждения или укреплённые базы с неприступными стенами и колючей проволокой. По верхам выставлены вооружённые патрули. Алехандро говорит, что это единственное место, где всем можно доверять. Что, даже если на улице в Кульякане видишь полицейского, это не значит, что он не куплен картелем и не пустит тебе пулю между лопаток. — Звучит ободряюще, — хвалит Соуп. — Рудольфо покажет, где можно расположиться, — Алехандро захлопывает дверь машины и ждёт, пока чёрный хаммер тоже припаркуется во внутреннем дворе комплекса, со всех сторон окружённом корпусами здания. Здесь всё залито солнцем и сильно парит утоптанный под ногами каменный песок, несмотря на то что сейчас часов девять утра. — Не дворец, и бассейна нет, но это место безопасно, эсто эс ло принципаль пара ми. Эсто эс ло… эсто… Прекрати пытаться это запоминать. Нам нравится испанский, МакТавиш, ты ничего не сможешь с этим сделать. Соуп тяжело вздыхает, выходит следом из машины в мексиканскую жару и хлопает Алехандро по плечу: — Грасиас, амиго. Тот поворачивает голову и широко скалится: — Аблас эспаньоль, Соуп? — Совсем немного. Бэса ми куло! По-моему, ты сказал *поцелуй меня в зад*. Алехандро хохочет, откинув голову, и идёт к Рудольфо, который как раз припарковался в тени, а теперь достаёт из багажника сумки парней. Роуч с несчастным выражением лица выходит из машины и тут же начинает утирать лоб запястьем. Газ что-то без затыку тараторит втыкающему в мобильный Кёнигу. Им выделяют просторный лофтовый зал, разбитый высокой сеткой на сектора, завешанные плотным брезентом. К счастью, несмотря на жару, в здании прохладно. — По два человека в секторе, — у Рудольфо довольно чистый английский. Он отодвигает брезент в сторону и показывает одну из самодельных комнат. Внутри двухъярусная койка, тумбочка, сложенные на полу тёплые одеяла. — Здесь постель на два этажа. В остальных — обе койки внизу. Самый дальний сектор — с выходом интернет-кабеля, если нужно подключать технику. — Нужно, — кратко информирует Кёниг, похлопывая по огромному чемодану с рабочим компьютером. — Зачем одеяла? — Здесь холодные ночи, — отвечает Рудольфо. — Вон там, — он указывает на коридор между секторами, — в конце зона отдыха. Диван, телевизор со спутниковой антенной, стол с электрочайником. Кофейный автомат снаружи. Обед в два часа, в столовой. — Спасибо, Рудольфо, — благодарит Прайс. — Я приду к Алехандро, как только мы обоснуемся. Подготовимся к брифингу. — Не спешите, — кивает тот. — У вас есть время отдохнуть. Как только Рудольфо выходит из зала, Газ и Роуч, пихая друг друга локтями, ломятся в первую комнату. Роуч от самого входа замахивается сумкой и швыряет её на верхний ярус прежде, чем Газ успевает до него добраться. — Нет! — ревёт Газ, возводя руки к потолку. — Почему верхняя всегда достаётся тебе?! — Я моложе, — с довольной улыбкой говорит тот. — Скажи это своей седине. — Ауч. Засранец. Прайс поворачивается к Кёнигу: — Я займу с тобой дальнюю комнату. Хочу, чтобы мы постоянно держали связь с Центром, без компьютера не обойтись. — Jawohl, — кивает тот, подхватывая чемодан. Кёнигу в принципе пофиг, где жить. Если бы Алехандро выделил ему собачью будку снаружи, он бы спросил только, будет ли там розетка для ноута. — Господа, вам достаётся средний сектор. Соуп всеми силами заставляет себя не смотреть на Гоуста. Он может себе представить его выражение лица, но, чёрт возьми, не он в этом виноват. Так распорядился Прайс, который теперь, кажется, невероятно доволен собой. Смотрит на них со спокойной улыбкой и ждёт, когда они отправятся занимать своё место. Гоуст молчит несколько секунд, потом сухо отвечает: — Есть. И идёт первым. Соуп беспомощно смотрит на Прайса и не знает, что делать. — Всё в порядке, сынок? Хочется ответить «пока не знаю», но он молчит и натягивает на лицо широкую улыбку. О, да. Всё в полном порядке, Джон. Ты сделал кое-кому огромное одолжение. В их секторе две койки по разным сторонам, между ними шага два, не больше. Тумбочка для личных вещей. Сложенные одеяла. У входа какой-то ящик, на нём треснутое зеркало, керамическая миска и принадлежности для бритья. На гипсокартонной перегородке между соседними комнатами вбита вешалка и небольшая полка для вещей. Гоуст ставит свою сумку на одну из коек и поднимает тяжёлый взгляд, стоит Соупу зайти следом и остановиться у входа. Это первый его прямой взгляд за целое утро, поэтому теперь спину стягивает мурашками. — Слушай, я тут ни при чём, ты сам видел, — тут же уходит в защиту Соуп, указывая себе за спину. — Я ничего не говорю. — Ты бы видел, как ты смотришь, — бормочет Соуп, проходя к своей кровати и ставя сумку у тумбочки. Гоуст следит за каждым его движением, будто ждёт, что на него сейчас с разгону накинутся и повалят на лопатки. Настойчиво предлагаю рассмотреть этот вариант. Соуп почти соскучился по тому, как он выглядит. Он старательно избегал лишних взглядов уже несколько часов, а теперь в груди сковывает иррациональным страхом посмотреть в сторону лейтенанта Райли. Вчера у него не было с этим проблем. Вчера он пожирал его взглядом и ему было мало. Сегодня ему всё ещё мало, но он не может даже лишний раз глубоко вдохнуть, находясь рядом с ним. Неизвестно, насколько затянется эта миссия. Неизвестно, сколько времени им придётся жить здесь и спать практически на расстоянии вытянутой руки. Чёрт, нужно просто отпустить ситуацию. Не получится сейчас дать заднюю. «Прости, Прайс, кажется, я забыл выключить утюг, мне срочно нужно вернуться домой». Если это скажешь *ты*, Прайс даже вряд ли удивится, пэндехо. — Раз у тебя со мной проблемы, я могу попросить Газа поменяться местами, — сухо бросает Соуп, садясь напротив него. Он бы улыбнулся, как делал с Прайсом, включил беззаботного придурка, как с Алехандро, но почему-то сейчас не выходит. Сейчас он чувствует, как напряжён всем телом. Как хмурится лоб. — У меня ни с кем нет проблем, — говорит Гоуст. Он продолжает смотреть ещё несколько секунд, а потом молча отворачивается и стягивает с плеч свою куртку. Под ней обтягивающая чёрная футболка и бронежилет. Сердце на миг застывает, потом пускается в пляс. Испытание «не смотреть» провалено уже через пару секунд, потому что раньше ему ни разу не доводилось видеть плечи Гоуста — а они широкие и охуительно красивые, с проступающими мускулами и крупными суставами. Кажется, на левом несколько длинных шрамов, а на правом из-под рукава выглядывает ещё одна татуировка. Во рту пересыхает в мгновение ока. Соуп смотрит, как лейтенант достаёт какие-то вещи из своей сумки и заставляет себя моргнуть. Отвернуться. Поджать губы. Кивнуть. Сказать: — Славно. Потянуться за своей сумкой и добавить: — Тем более, он храпит как чертила. Кажется, Гоуст вздыхает, но, по крайней мере, не настаивает на смене комнаты. Маленькие радости жизни, мать их так.