Run to you

Скрэнтон, Пенсильвания – Нил 10 марта, 5:47am EST Скрэнтон, по мнению Натаниэля, не лучший выбор его матери. По большей части это не очень известное место, но оно и не на половину так не загружено, как ему хотелось бы. Но в целом, это хорошее место чтобы остановиться где-то. Низкий уровень преступности, низкая стоимость жизни, несколько исторических мест и довольно интересная история. Как раз место, в котором Мэри и Натаниэль никогда бы не остановились. Люди слишком милы и приветливы. Это как раз то, чем он и воспользуется снова оставляя позади угнанную машину. Единственная причина, почему Мэри сделала такой тайник заключается в шутке. Скрэнтон является домом для нескольких университетов и колледжей, один из которых Натаниэль вспомнил, когда Мэри вбивала в него это; университет Мэривуда. Он думает, что его мать нашла в этом некую иронию, когда еще была более человечней чтобы находить в чем-то юмор. Тем не менее, для его матери было бы слишком очевидно скрывать тайник на самом участке, но в нескольких минутах ходьбы находилось кладбище Форест-Хилл с мавзолеем, нетронутым десятилетиями, на который когда-то прежде наткнулась Мэри. Вот где сейчас стоит Натаниэль, а позади рассвет танцует на краю горизонта и не стоит на месте, словно духи, выползающие из-под земли. Это он мог бы считать красивым в другой жизни. В той, где он не убегает от семьи, которую знал, что не сможет сохранить. Трава еще мокрая, капли росы утяжеляют ее, пока она не сгибается достаточно низко, чтобы прикоснуться к ткани его ботинок. Если он будет дальше так неосторожен, то его носки станут мокрыми насквозь. Несмотря на то что в нескольких шагах слева сухая бетонная дорожка, Натаниэль идет по траве. Мокрые ноги не так беспокоят, даже если это приведет к простуде, и даже если в последствии простуда приведет к инфекции. Это странно, как думает он. Он так много своей жизни провел в бегах, чтобы остаться в живых, и теперь снова бежит, только теперь ему все равно, выживет ли он. Все, что сейчас в его интересах, так это держаться подальше от ФБР и следить, чтобы кто-то из оставшихся живых приближенных к его отцу не подумал переключится на Лисов прежде, чем найдут его. Если прогулка по мокрой траве в итоге его убьет, пусть будет и так. Он хотя бы сначала почувствует капли росы на своих носках. Мавзолей, выбранный Мэри и тот, перед которым он сейчас стоит, выглядит очень древним. Мох стелется по ступеням, а плющ разросся по стенам. Из старого камня, немытый и состаренный; он выглядит заброшенным, и хоть он знает что Мэри выбрала бы его только в том случае, если бы его оставили в покое и не посещали. В нем есть что-то скверное, при мысли обо всех этих забытых именах и забытых жизнях. Он вытягивает руку чтобы убрать лианы и паутину, которые затянули имя, выгравированное на верхней балке, и встает на цыпочки чтобы достать до туда. По левой стороне его ладони бежит паук, а на волосы опадают старые листья. Он пытается стряхнуть все. Его едва видно даже с отодвинутыми лозами, но все равно он там. Салливан-Берджесс. Это и правда хорошее и сильное имя; ястребиный, свободный гражданин, помещик. Это имя несет что-то умное за собой. Но гравировка размылась до такой степени, что от имени почти ничего не осталось. Все гласные превратились в закругленные кривые, непонятной одинаковой формы, различия между буквами практически стерты для всех, кто не знал бы, что тут ищет. Натаниэль знает. Он помнит по сей день. Когда он приоткрывает дверь чтобы пройти внутрь, темнота и холод скользят по коже, и задается вопросом, будет ли кто-то помнить его. Ему бы хотелось думать, что Лисы хотели или предпочли бы забыть его. Наверное, было бы хорошо, не быть забытым. Паука, который бегал по его ладони уже нет, но он ощущает его лапки на своей коже. Размножаясь, расширяясь, достигая и разделяясь пополам, пока каждый дюйм его кожи не будет покрыт. Лианы снаружи потянулись за ним внутрь извиваясь на полу в агонии мертвых, пока не находят лодыжки, сплетая, скручивая и завязывая узлы пока его не опрокинет. Карточная башня, построенная с основанием, которое никогда не было рассчитано на то, чтобы противостоять беде, как он. Вдыхая, он захлопывает дверь перед болью, пустотой и желанием, чтобы его помнили. Натаниэлю суждено быть забытым. Он должен быть благодарным матери за это. Он находит его в темноте; глазам ничего не видно, но его разум слишком напуган из-за Мэри, чтобы позволить себе возможность для колебаний. Он расположен за урной в самой дальней нише для погребения. Один раз он умудрился ударится коленом о саркофаг - он полагает, что это патриарх семьи, - но затем он находит дальний угол, и его пальцы находят скользкий от гниения пластик тайника. В целости и сохранности, за четырьмя слоями полиэтиленовой пленки и двумя воздухонепроницаемыми пакетами лежат двадцать тысяч долларов и фальшивое удостоверение личности, на котором указано, что его зовут Бенджамин. Это довольно длинное имя, даже слишком, и по иронии судьбы означающее «сын правой руки». Теперь он задумывается, знала ли об этом его мать и все это было часть шутки, или если она удосужилась закрыть глаза на тот факт, что это было достаточно необычно, чтобы его не замечали. Может быть, он был бы просто Бен. Бог знает, что ему нужно несколько молитв.. Удостоверение личности теперь лежит в кармане спортивных штанов, незащищенное и ненужное. Он им воспользуется если в этом будет надобность, но шансы на то, что это произойдёт прямо сейчас категорически малы. У него еще будет возможность получить что-то лучше в Нью-Йорке, еще он может получить паспорт в Род-Айленде если потребуется. Так будет дешевле, чем пытаться взять полный комплект. Деньги сейчас не просто важны, они более ценны чем его состояние. Черт, это практически как его кровь. Отсутствие наличных означает отсутствие документов, отсутствие документов означает, что ему придется прибегать ко все более и более рисковым и неприглядным вещам, чтобы переправить себя к цели. Он посчитает все стопками. Пять тысяч в каждый ботинок. Он может справиться с теснотой в пальцах ног, пока он ждет, чтобы получить сменную одежду и снаряжение. Остальное разделено на части: три тысячи засунуты в средний валик пояса спортивных штанов, шесть тысяч распределены между двумя карманами свитшота на молнии. Последняя тысяча сидит, свернувшись в руке на долгое мгновение, тонкая стопка двадцаток, пятидесятых и сотен. Он отсчитывает пять двадцатидолларовых купюр, остальное засовывает в карман своих спортивных штанов и отправляется в магазин. В шесть утра мало чего будет открыто, но это не значит, что ничего не работает. Натаниэль какое-то время просто бродит вокруг и более привыкая к его кроссовкам; как его ступни выгибаются немного выше, чтобы можно было переносить там круглую сумму наличных денег. Это не самая неудобная вещь, которую он испытывает при длительном выстреле, но это не значит, что ему нельзя поворчать о том, как это повлияет на его походку если вдруг придется бежать. Он слышит голос Мэри, отчитывающий за его детские жалобы и сжимает губы, что и слова не произнесли. Ему удается найти небольшой комиссионный магазинчик через пятнадцать минут после его открытия и чувствует что наткнулся на золото. Вспоминая жалящие руки своей матери, преследуемых туманным взглядом ФБР, и более острые часы преследования приспешниками отца, Натаниэль двигается по магазину, как оцелот. Он двигается столь быстро, исчезая между рядами и стеллажами с одеждой и выходит на другой конец магазина. Он держит голову опущенной чтобы было видно только заднюю часть капюшона, стараясь не дать камерам никаких сведений. Он нашел все, что ему нужно. Две пары джинсов, которые видели лучшие дни, пока не порваны, но бледнее и тоньше в коленях. Две рубашки с длинными рукавами, достаточно темные и выцветшие, чтобы никому не бросаться в глаза. Он кидает взгляд на ряд футболок, с тоской вспоминая обжигающую боль от ран, вырезанных на его предплечьях; напоминание ему, что он больше не может их носить. Он берет только одну толстовку с капюшоном, хотя более чем доволен той, что на нем уже есть. И тут он находит куртки. Он хватает две из них, одну тонкую и сделанную для защиты от ветра, а другую с подкладкой из чего-то теплого и мягкого. Это не так уж много, но достаточно, чтобы он мог растянуть свои обозначенные сто долларов. У него не хватает на спортивную сумку, но хватает на рюкзак, который висит рядом с ним. Он рассчитывается с чеком на 97 долларов и уходит со своим выигрышем до того, как уставший сотрудник успевает вернуть три одиноких доллара сдачи. Все легко упаковывается. Новые покупки складываются в сумку, за исключением большого пальто, которое он натягивает поверх свитера. Это позволяет использовать больше карманов и он распределяет наличные при себе. Его туфли не тронуты, но девять тысяч разбросаны по трем карманам, а в рулоне его спортивных штанов распределено семь, каждый карман с застежкой-молнией, который удерживает надежнее, чем раньше. И даже удостоверение Бена теперь покоится в нагрудном кармане его нового пальто. Натаниэль поводит плечами, стараясь как можно сильнее избавиться от зябкости из-за раннего холода. Пять минут боли. Это все, что у него сейчас есть, и он страдает. Его руки горят словно живое пламя, ужасные обжигающие импульсы проходят по ободранным нервам, с до боли знакомым жаром, что он начинает обратный отсчет, пока не началась лихорадка. Его порезы на руках не зажили, и не заживут в ближайшее время. Не смогут, пока он продолжает двигаться, продолжает сгибаться и сгибаться, оставляя их открытыми и незащищенными. Ему придется сменить повязки, но пока он не может добраться к аптеке. Он знает, что времени пройдет не так много, прежде чем начнется инфекция. Его кожа уже неприятно теплая от начала заражения. Если ему повезет, он уже будет в Мексике без имени, к тому времени, когда все станет достаточно плохо, чтобы он затаился и страдал до конца. Беспокоит жидковатая боль в груди, и то, что каждый четвертый вдох становится немного хриплым, и как ребра с каждым вздохом все больше напрягаются. Он еще отчаянно борется, хватает ртом воздух, свернувшись калачиком в переулке и прижимая к себе хрупкие руки. Все что у него сейчас на уме - боль, и это все, о чем он может думать когда-либо снова. Проходит минут пять, словно песок сквозь жалящие пальцы, и он распутывается. Он помнит, что значит забыть о своей боли, и помнит, как оживляет то что он стоит рядом со смертью, отрицая ее. Натаниэль дружен с болью, так чего она будет беспокоить его сейчас? Он берет себя в руки, и натягивает рюкзак на плечи. Все, что ему сейчас нужно, это проехаться. Натаниэль маленький, он хорошо это знает, и уже пользовался этим в свою пользу. Он настолько мал, что, несмотря на то, что ему уже девятнадцать, и он занимается спортом в колледже, все, что у него есть - это сутулые плечи и объемная одежда, свисающая как раз так, чтобы можно было сказать что Бену пятнадцать. Бену пятнадцать, а его родители в разводе. Он только гостил у своего отца в нескольких штатах, как они поссорились и отец сорвался. Он просто пытается добраться до Покипси, чтобы вернуться к своей маме. Она работает посменно по 72 часа, пожарным, знаешь? Так что она не может забрать его, и он не хотел никого беспокоить, но денег на автобус недостаточно, и докучать он тоже не очень хочет, но не могли бы просто подвезти? Даже не обязательно до самого конца, хватит того, что он на верном пути. Ему нужно повторить историю всего три раза, прежде чем он найдет пару, готовую подвезти его прямо в Покипси. Он действительно сожалеет из-за «— Я Бен, приятно познакомиться», и искреннее волнение «— О, бедный, ты ел что-нибудь? Можешь звать меня Мисси, а это мой старичок Алан» ворчание, и.. «— Я не такой старый» от Алана, которому далеко за шестьдесят. Но он в теплой машине с людьми, которые с меньшей вероятностью убьют его, чем он их; с бутербродом с арахисовым маслом и желе в левой руке, и с чашкой горячего черного кофе в правой. Мисси не перестает говорить, и Алан, кажется, очарован тем, как она может двадцать минут рассказывать о том, как подобрать подушки к шторам и как это украшает комнату, но ему тепло и безопасно настолько, что он может перевести дух и расслабиться, не обращая внимания на боль. В безопасности он позволяет Нилу думать про Лисов, как будто он их ещё не потерял. Балтимор, Мэриленд – Эндрю 10 марта, 6:31am EST Не прошло и двух неспокойных часов, как вернулся Ваймак. На этот раз не Эндрю его находит, а тренер приходит к нему. Он открывает дверь до того, как стук Ваймака успевает разбудить кого-либо из его семьи. — Хватай Кевина, – говорит Ваймак вместо приветствия. — Мы идем завтракать, и я не поверю, что никто не сожжет это место пока меня нет. Эндрю какое-то время смотрит на него сверху вниз, прежде чем открыть дверь полностью и дать пройти Ваймаку сделать грязную работу. За это он получает порцию утреннего хмурого взгляда, но после Ваймак направляется через комнату и трясет Кевина за плечи, щелкая по ушам. Это не срабатывает, как и думал Эндрю, но стоило Ваймаку заговорить, как Кевин сразу же подхватывается. — Ты опоздал, – ворчит Ваймак, как сонный и непонимающий Кевин спотыкается и карабкается в никуда. Показательно. Кевин медленно моргает, придя в себя только после того, как напорется на боковой столик. — Что? – бормочет он. — Тренер? Ваймак все еще стоит на месте. — Пошли, придурки, – хмыкает тренер. — Автосервис скоро будет занят. Это не так, и Эндрю это знает, но спорить не собирается, если Кевин уже возится чтобы засунуть ноги в туфли и последовать за тренером. Вместо этого он встряхивает пачку сигарет и закуривает одну, надеясь перебить запах последней выкуренной сигареты. Это не работает, но Эндрю понимает, что это его чертовски не заботит. Дым есть дым, и любая удача приблизит его к концу монотонности. Он следует за ними; след дыма позади него, окрашивая легкое чистое утреннее небо. К черту это все. Кевин все еще сонный, когда они уже подходят к автобусу, и достаточно одного твердого взгляда и предложения подтолкнуть его, чтобы нападающий рухнул на второе сиденье спереди и оставил переднее место для Эндрю. К сожалению, этого также достаточно, чтобы разбудить его, и он начинает задавать вопросы, прежде чем Ваймак хмуро посмотрит на Эндрю, намекая, чтобы тот пристегнул свой гребаный ремень безопасности. — Нил? – спрашивает Кевин. Ваймак делает слишком ровный вдох. — Я мало чего знаю, – осторожно начинает он. — Ничего больше не слышал с тех пор, как чертово ФБР сказало что он в критическом, но стабильном состоянии. Пытался узнать о нем еще что-то какое-то время назад, и никто ничего не сказал мне. Они слишком все молчаливые в больнице. — Мы могли бы явиться, – предлагает Эндрю. — И попросить вежливо. Взгляд Ваймака только в менее половины такой яростный, какой должен быть. Но даже этого достаточно чтобы сказать Эндрю о том, сколько раз у Ваймака была одна и та же мысль с тех пор, как Джостен выскользнул от них во время переполоха. — Мне позвонил тот агент Браунинг, как раз за несколько минут до того как я пришел за вами двумя, – продолжает он, и этого более чем достаточно, чтобы заинтересовать Эндрю разговором. Браунинг звонит Ваймаку? Интересно. — Скоро они явятся в мотель, у них еще остались к нам вопросы. Кевин измучено стонет на своем сиденье в автобусе, и Эндрю не может его за это винить. Чертово ФБР. Все до одного титулованные ублюдки. Эндрю ненавидит их за то, как они думают что смогут легко напасть на Нила. Ненавидит то, как все они называют его Натаниэль и Веснински, будто это не те имена, от которых так всю свою жизнь бежал Нил, как будто это не те имена, которые пытались его убить. Но так же возникает вопрос, что если ФБР снова приходит к ним, даже после того как ничего не узнали, значит ли это, что Нил тоже молчит? — Что мы делаем? – спрашивает Кевин. Эндрю еще минут пять пытается понять, о чем спрашивает Кевин. — То же самое, – отвечает Ваймак вместо Эндрю. — Не говорим им ни черта, мы ничего не знаем, а если бы и знали, то не стали бы говорить, не повидавшись сначала с Нилом. Эндрю моргает. Разве Кевин сам это не понял? — Морияма.., – начинает Кевин. — Какие-то ублюдки при деньгах и ничего больше, – перебивает Ваймак. — Мы знаем о Рико и Тецудзи через экси, и ничего не знаем об их корпоративных братьях-шишках. Не совсем уверен, что это имеет сейчас дело к Джостену, – Ваймак загоняет автобус на парковочное место с непомерной легкостью для размеров этой чертовой штуковины. — Кевин, ты меня понял? Мы ни хрена не знаем. Кевин кивает. Эндрю фыркает. — Так что на завтрак? Ваймак медленно закрывает глаза, и просто указывает на дверь, желая покончить с чертовым Эндрю так же, как и со всем этим гребаным бардаком. Эндрю умеет улавливать связь. — Убирайся к черту.