Run to you

Покипси, Нью-Йорк – Нил 10 марта, 8:13am EST — Ты уверен, что тебе больше ничего не нужно, щеночек? Мы могли бы высадить тебя дома, а не в этом парке. Кожа Натаниэля ощетинивается, но Бен только и делает, что глупо улыбается в ответ Мисси. — Я в порядке, мэм, обещаю, – он делает свою улыбку ярче, делает глаза щенячьими мягкими, чтобы соответствовать имени, которое она дала ему после двадцати минут на 84-м. Это было убедительно, поэтому она протягивает к нему руку, чтобы еще раз погладить его по щеке, прежде чем отпустить его. Он сглатывает от острой боли, когда она сильнее прижимает повязку к ожогу. — Хорошо, – соглашается она. — Береги себя, малыш. Он все еще улыбался, отступая от машины, пытаясь питаться уверенностью от кучи денег что впились ему в своды ног. Тридцать четыре тысячи долларов ждут его на мелководье озера Морган Лэйк, что позади парка. Ему не терпится убежать и искупаться, чтобы забрать тайник. Не терпится как можно быстрее добраться к Лонни, чтобы получить чертово новое удостоверение личности и наконец оставить Бенджамина позади. Но он увяз здесь, улыбаясь столь глупо и наивно, пока Алан не убеждает Мисси, что он может блуждать парком, пока его мама не вернется с работы. На это уходит несколько минут, и вот он уже машет рукой уезжающей машине, достаточно долго, чтобы не вызывать подозрений, прежде чем, наконец, выпрямляет свою ноющую спину и становясь снова самим собой. Бенджамин был полезен, несомненно, но Бенджамин был лицемером. Он оборачивается вокруг, когда направляется к озеру, вытаскивая наличные из разных карманов и засовывая их в плотно застегнутый пакет, засунутый во внутренний карман его недавно приобретенного рюкзака. Когда он достигает берега маленького озера, все что остается, убрать деньги из его обуви и раздеться. Он справляется с этим быстро, оставляя на себе только футболку как защиту от холода и чужих глаз. Но никого нет чтобы смотреть, он бы знал, если бы они были. Он не позволяет себе так думать, что, возможно, он просто делает это, чтобы ему не пришлось видеть все это самому. Тем не менее, с деньгами и одеждой, засунутыми в сумку, он пробирается на мелководье озера и следует вдоль берега, пока не достигает валуна отметки, о которой ему рассказывала мать, держа в руках ремень и обещание о насилии, если он забудет. Натаниэль все еще не забыл. Он опускается ниже, стоя на коленях в скользком песчаном дне и пальцем выискивая тонкий ржавый металл цепи. На это не требовалось слишком много времени, но достаточно, чтобы он чувствовал тревогу от потерянного времени. Собаки хватают его за лодыжки, мужчины в черных куртках с ружьями на бедрах стоят достаточно близко, чтобы он слышал их дыхание. Но у него между пальцами цепочка, и он концентрируется на ней, осторожно дергая. Это довольно старый тайник, один из тех, что Мэри создала вскоре после его рождения. Он не хотел бы разорвать цепь и утратить столько денег. Он добрался до него. Медленнее, чем он хотел бы, но он тут. Пальцы смыкаются вокруг еще одного скользкого наполовину сформованного пластикового корпуса. А потом он, пошатываясь, выходит из озера, капая и дрожа в воздухе, который еще не прогрелся настолько, чтобы в нем можно было плавать. Он не ждет пока обсохнет его кожа от воды, у него нет ни времени, ни желания причинять себе еще больший дискомфорт, чем он уже есть. Намокшие бинты на его руках, покрывшие ожоги и порезы, ноют от заражения в озерной воде. И если прежде у него был шанс получить заражение, то сейчас он близок к этому как никогда прежде. Он натягивает боксеры, которые носит уже довольно долго, и одну из пар джинсов, которые недавно приобрел. Не очень гигиенично. Нижнее белье нуждается в чистке, а джинсы можно было постирать до того как оденутся, но он довольствуется и тем, что имеется. Он знает, что нищий не может выбирать, и пока есть хоть какая-то одежда которую он может носить, он должен быть чертовки благодарен. Он меняет мокрую футболку на темно-серую с длинными рукавами, натягивает поверх худи с замком и куртку на подкладке сверху. Он все еще мокрый, все еще холодно, все еще в нескольких шагах от инфекции, которая может убить его, но также он стал на тридцать четыре тысячи долларов богаче. Эта пачка денег упакована еще лучше и плотнее чем предыдущая, пакеты и пластик завернуты слоями и запечатаны под вакуумом. Это было настоящей борьбой чтобы открыть пакет, его пальцы онемели от холода и бесполезно дергаются от ярости, вызванной порезами, которые оставила на них Лола. На этот раз процесс распределения наличных между карманами одежды и сумки проходит медленнее, чем в прошлый раз. Убедившись, что большая часть денег засунута в карманы на пуговицах и молнии на внутренней стороне пальто. Теперь он засовывает в каждый ботинок только по две тысячи сотнями, и это теперь не так беспокоит. Ему холодно. Его кожа раздражена и болит. Его кости болят. Натаниэлю больно, и ему больно, и он не хочет позволить этому остановить его. Это не сможет его остановить. Если это остановит его, то это убьет его, и он никогда не заботился о жизни, но это не значит, что он собирается бросить все и умереть. Натаниэль не умеет делать ничего, кроме как бороться до последней секунды, и он собирается это продолжать. Чувствует, что должен. Он обязан это сделать ради памяти о своей матери и Лисах. Он встает и продолжает двигаться. Адрес Лонни выжжен в его памяти так же, как и шрамы на его коже. Он был в безопасности. Один из немногих знакомых, которые хорошо относились к нему, даже когда он был маленьким дерзким мальчишкой, который не мог понять, как усидеть на месте. Он доверял Лонни тогда, и отчаянно хочет доверять ему сейчас. Он идет на север, идет по улице до тупика и поворачивает направо, проходит три знака "стоп", поворачивает налево, снова налево и направо дальше. Он шел автоматически, путь, что высеченный в тротуаре воспоминаниями о скрюченных пальцах и голосе Мэри, похожем на наждачную бумагу. И вот он стоит там на улице. А потом он стоит там, на крыльце Лонни. Вот он стоит и стучит в дверь. А потом он стоит там, а Лонни стоит напротив него. — Мышонок? Быстрый, маленький и тихий. Иногда немного писклявый, и занятой, занятой, занятой. Натаниэль был странным ребенком, полагает он. — Хей, – отвечает он. — Мне нужны кое-какие бумаги. Теплые, тяжелые руки втягивают его через дверной проем, замки автоматически защелкиваются, и его заключают в объятия, от которых он не знает, как отказаться. Лонни как всегда нежен с ним, руки обвиваются вокруг него и держат достаточно крепко, чтобы не раздробить ни одной крошечной мышиной косточки, которые и так уже гнутся и ломаются в большом плохом мире. — Господи, малыш, – выдыхает Лонни, отпуская и отступая на несколько шагов назад, чтобы рассмотреть. — Ты выглядишь чертовски дерьмово. Натаниэль фыркает, этот звук не поддается его контролю и находится далеко за пределами его досягаемости. — Я тоже это чувствую, – бормочет он в ответ. Так и есть. Чувствует жар и скованность в суставах, которые должны быть свободны и готовы. Тошнит от усталости и голода, а голова кружится от того, как хорошо быть там, где кто-то еще может присмотреть за его шестеркой. У Натаниэля не хватает глаз, чтобы следить за собственной спиной, было бы здорово, если бы Лонни мог сделать это хоть ненадолго. — Что, черт возьми, с тобой случилось? – спросил Лонни, а Натаниэль в это время устроился на диване и получил чашку чего-то теплого и слабо выделяющегося. Чай. Зеленый. — Никто ничего не слышал ни о тебе, ни о Мэри уже много лет, парень. Мы все решили, что тебя завалили и кинули гнить. Натаниэль пожимает плечами, пар от чая поднимается вверх и согревает его глаза, мягко обжигая их, пока они не становятся влажными, и он моргает от того, как это приятно. Сонный и мягкий, как котенок. — Типа того, – признает он. — Мамы больше нет, тело сожжено в Калифорнии. — Блять, – выдыхает Лонни, и Натаниэлю вспомнились все причины, по которым Лонни нравился ему в детстве. Не только потому, что он терпел то, что Натаниэль никогда не мог усидеть на месте и всегда задавал умные и быстрые вопросы, но и потому, что он был добрым, искренне заботился о них. — Мне очень жаль, Мышонок. Что случилось? — Отец пришел за ней, – говорит он. — В конце концов, это должно было случиться. — А ты? – спрашивает Лонни, проверяя маленького мышонка, который вырос в опасную тварь. Натаниэль пожимает плечами, снова, снова, снова. — Сделал то, что и должен был. Лонни принимает это спокойно, сидит неподвижно еще несколько вдохов - Натаниэль насчитал двенадцать из них - прежде чем тихонько хлопнуть в ладоши и приготовиться. — Ты сказал тебе нужны какие-то документы? Натаниэль кивает. — Мои документы сгорели, – ложь. — Мне нужно что-то достаточно хорошее, чтобы купить на него паспорт в нескольких штатах. — Прыжок через границу? – спросил Лонни, уже вставая и двигаясь. Натаниэль кивает, чай наполовину выпит и забыт, когда он встает и идет за Лонни в офисное помещение, больше похожее на фотолабораторию. — Пытаюсь стряхнуть этих парней с хвоста, – он не упоминает, что это парни из ФБР, Лонни лучше справится с работой, когда у него на уме только стресс от людей Мясника. — Они сидят у меня на хвосте уже несколько месяцев. Лонни кивает на футон, который он держит в углу. — Поспи немного, Мышонок, ты выглядишь готовым свалиться. Я что-нибудь придумаю через час или два. Есть имя на примете? Натаниэль падает на футон, обхватывает свои больные ребра и представляет, что он в мире, где ничего не болит. Он слышит голос Эндрю, называющего его кроликом, и открывает свой дурацкий рот. — Что-то, что начинается с "р". Три часа спустя Натаниэль просыпается с двумя накинутыми на него одеялами и бутербродом на тарелке; удостоверение личности Райли Кендлер красиво лежит рядом с кружкой кофе. — Означает ли буква "р" что-то важное? – спрашивает Лонни. Натаниэль, которого недавно окрестили Райли, садится, одеяла сползают вниз, а руки тянутся за кофе. — Привык, – признается он. Лонни поднимает густую бровь. — Привык? – нажимает он, выставляя Натаниэля-Райли на посмешище точно так же, как он это делал, когда Натаниэль был маленьким мышонком и нуждался в том, чтобы его выставляли на посмешище. Он полагает, что все еще маленький, как мышь, и отчаянно нуждается в том, чтобы кто-нибудь раскрыл его блеф. — Все еще немного. Лонни понял. Кажется, по крайней мере. Он кивает медленно и печально, что вызывает боль в костях Натаниэля, где тени Нила укрывают маленького ребенка. — Прости, малыш. Натаниэль пожимает плечами. Терять людей - это часть жизни, даже если никогда не становится легче смотреть, как все они уходят. У него никогда не было шанса удержать Нила и Лисов. С его стороны было глупо думать, что это так. Он знает лучше. — Ешь, – говорит Лонни, вырывая Натаниэля из его мыслей и привлекая его внимание к ожидающему его сэндвичу и Райли Кендлеру. — Далеко не уедешь, если зачахнешь. Натаниэль не голоден. Нет, он голоден. Голоден настолько, что у него болит живот и его сводит судорогой. Но в горле у него свинцовая опухоль, и он не уверен, что сможет ее проглотить. В любом случае, Лонни прав. Даже если Натаниэль не уверен, что ему важно выжить, он не готов уйти без боя. Он берет его, кусает, жует, глотает, не захлебывается и снова кусает. Лонни выглядит довольным, рассказывает о том, чем он занимался последние несколько лет, пока Натаниэль расправляется с бутербродом. — Я собрал для тебя еще кое-какую чертовщину, – говорит Лонни, оставив рассказ о каком-то придурке, который пытался выманить у него несколько тысяч только в прошлом месяце. Натаниэль собирается проглотить последний кусочек и чуть не подавился им. — Еще несколько сэндвичей, и потом просто перекусишь. Я уже оставил их в твоей сумке, так что у тебя нет причин отказываться. А он не хочет, не может. Ни одного, кроме "я не планирую выбраться отсюда живым, так что тебе не стоит тратить на меня свое дерьмо", а он не может сказать это единственному человеку, который у него сейчас есть. Так что он сглатывает, кивает, бормочет «спасибо», достаточно скучное, похожее на извинение. — Это, – говорит Лонни, клочок бумаги скользит по журнальному столику между ними, пока не опускается на место рядом с Райли Кендлер. — Это мой личный сотовый. Я ожидаю, что ты позвонишь по нему, если столкнешься с какими-то неприятностями, слышишь? Я не хочу еще два года думать, что ты мертв, потому что сжег свою мать и свалил черт знает куда. Натаниэль кивает, засовывает номер в карман куртки вместе с новым удостоверением. Он не может найти в себе силы спорить или не соглашаться. Не находит даже желания заморачиваться. Он не уверен, что это делает его, но, может быть, он немного менее одинок. Он может только надеяться, что Лонни не сгорит вместе с ним, когда все это рухнет. Он бы не хотел, чтобы что-то случилось с человеком, который всегда был только милым и добрым, любезным и ласковым к мышиному мальчишке, который никогда не заслуживал таких вещей. Поэтому Натаниэль принимает все, что предлагает ему Лонни, с приятной детской улыбкой и мягкими словами благодарности, которое, как он знает, он никогда не сможет отплатить. Он чувствует тяжесть еды в своей сумке и нового имени в кармане и не отказывает Лонни в последнем объятии, крепко обхватывающем его больные плечи. Натаниэль выходит из дома Лонни, называет себя Райли Кендлером и угоняет другую машину. Если что-то пойдет не так, по крайней мере, его не будет рядом, чтобы увидеть, как это произойдет. Балтимор - Мэриленд – Эндрю 10 марта, 12:11pm EST Глаза Эндрю пустынны и сухи, и он хочет чертову сигарету, которая не имеет вкуса фальшивых имен и сожаления. Шесть кусочков яичницы с сыром, которые ему удалось съесть этим утром, сидят в желудке красной кирпичной тяжестью, а дым в легких собирается утопить его раньше, чем это сделает горе. Это несправедливо, думает он, а потом ненавидит себя за то, что когда-то считал "справедливость" вещью, которую можно было заполучить. В комнате толпятся агенты ФБР, и так было на протяжении, наверное, десяти минут каменного молчания Лисов. То "скоро", о котором Браунинг сообщил Ваймаку по телефону, составило почти шесть часов, и Эндрю не совсем понимает, как можно ожидать, что кто-то из них будет хорошо выполнять свою работу, если они работают именно в таких временных рамках. В то же время, он настолько скрытен и агрессивен, насколько это необходимо, чтобы вернуть Нила. Он не готов к новостям, которые они сообщат. — О чем, черт возьми, ты говоришь? – Эллисон усмехается, и Эндрю представляет себе боа из перьев, взъерошенные на ее шее в отвращении и ярости. Эндрю моргает горящими глазами и перематывает назад, пока не слышит те же слова, которые привели комнату в дикую ярость. Он возвращается, чтобы услышать ничтожно малое объяснение. — В какой-то момент прошлой ночью Натаниэлю удалось проскользнуть мимо охранников, расставленных вокруг его комнаты, – говорит Браунинг, повторяя "Натаниэль пропал без вести", которым он только что их всех осыпал. — До сих пор не было никаких следов его пребывания на внутренних или внешних камерах. — Так ты понятия не имеешь, где он? – Мэтт нажимает, его руку сжимает Дэн. Эндрю задается вопросом, кто из них искал утешения и как это на самом деле помогает. Если бы он держал кого-то за руку.. Нет. К черту. Ему нужны свободные руки, чтобы хвататься за свои ножи, а не хвататься за чужие. Хотя, если бы они были в руках Нила... Ну, это не имеет особого значения, не так ли? Не тогда, когда Нил достаточно далеко, чтобы ФБР не смогло выяснить, где он. Нил достаточно далеко, чтобы ФБР не смогло выяснить, где он находится. Эндрю думает, что он может быть болен; сигаретный дым на его языке, как рвота и тухлое мясо. Нил ушел, и Эндрю не думает, что он когда-нибудь вернется. — Я думал, он все еще в критическом состоянии? Эндрю видел Нила после Рождественских каникул, и ему жаль команду, если они думают, что какая-нибудь травма сможет его удержать, когда он в отчаянье. Критическое состояние ничто для кролика, решившего что нужно бежать. Его отцу пришлось бы лишить его ног, если бы хотел удержать его на месте. Эндрю вздрагивает от этих мыслей. Нил без ног - кролик в ловушке. Эндрю не может перестать думать о том, что так он теряет Нила, ноги которого отбирает у него отец-бугимен. — Он все еще находится в критическом состоянии, – подтверждает Браунинг. — Чем дольше Натаниэль будет находиться в розыске и без надлежащей медицинской помощи, тем больше вероятность ухудшения его состояния. Если у кого-то из вас есть идеи, куда он мог исчезнуть... Эндрю лучше всех в этой комнате знает, что значит для Нила исчезнуть. Он знает, что Лисы все время думают о том, что люди Мясника выследят его, или о том, что в организме поселится инфекция, и Нил переступит порог смерти прежде, чем сможет найти дорогу обратно к ним. Потому что в своих умах, наивных и глупых, не знающих, кто такой Нил Абрам Джостен, они все еще думают, что он намерен вернуться домой. Эндрю знает это гораздо лучше. Если Нил пропал, то пропал по-настоящему, и если он до сих пор не вышел на связь, значит, он не хочет, чтобы его нашли. Если Нил пропал без вести, а телефон Эндрю лежит молча и невозмутимо рядом с ним, это лишь потому, что Нил не собирается к ним возвращаться. Милый маленький кролик Эндрю, со слишком острой ухмылкой и ртом более смертоносным, чем ножи в рукавах Эндрю. Он не вернется домой. Не этот великий мученик. И Эндрю тоже знает почему. Знает это так же, как знал, зачем Нил отправился в Гнездо на Рождественские каникулы. Знает, почему Нил бросается перед камерами и открывает этот дьявольски красивый рот, чтобы привлечь к себе все внимание, даже когда за ним охотится целая мафиозная семья. Нил Абрам Джостен, кролик Эндрю, его наркоман, его ничто и его все. Нил - мученик. Если он бежит, то чтобы никогда не вернуться, бежит от Лисов и от Эндрю, и потому думает, что обеспечивает безопасность. Отвлечь людей Мясника, отвлечь внимание Мориямы, отвлечь любую другую преступную группировку, с которой он связан настолько сильно, что они рискуют головой и шкурой, когда пытаются вытащить его живым из подвала. Нил не вернется, и его не найдут. Ни сейчас, ни когда-либо, ни живым, ни мертвым. Он ушел, и его уже не вернуть. Он озвучивает этот вывод до того, как окончательно делает выбор, его голос горький и мертвый, как у матери Аарона, мокрый от капель дождя и запекшейся крови. — Тебе пиздец. Комната смещается. Фокус рассыпается и концентрируется вокруг Эндрю, как разбитые кусочки стекла. Оно летит на него в вспышках слишком голубых глаз и чувстве разбитого сердца. Его собственное сердце, запертое в мягкой и безопасной комнате с висячим замком, в которую он пришел и пригласил Нила. Какой же это был глупый выбор. Эндрю почти жалеет об этом. — Прошу прощения? Голос Браунинга. Густой и неправильный, и Эндрю ненавидит его за то, как он звучит и что означает. За то, что Нил сейчас должен быть с ними дома, а его нет. — Тебе пиздец, – повторяет он. Он ненавидит повторять. Нил это знал. — Эндрю имеет в виду, – вклинивается Ваймак, отводя холодно-корпоративный взгляд Браунинга от Эндрю достаточно быстро, чтобы никто не успел приставить нож к горлу. — Это то, что Нил успешно скрывался от ФБР и связей синдиката своего отца в течение восьми лет. Это совсем не то, что крутилось в голове у Эндрю; нет, для этого есть кроличьи следы на снегу и стальные зубы капкана, перебивающие хрупкие тонкие задние лапки, предсмертные муки кролика, ставшего мучеником, и голубые глаза, как лесной пожар и морозный укус - но это достаточно близко, чтобы не согласиться. — Если Нил не хочет, чтобы его нашли, – продолжает Ваймак. — Вы его не найдете. Браунинг кивает в знак согласия, которого Эндрю не ожидал, и открывает рот для аргументации. — Именно поэтому мы просим вас о сотрудничестве, – настаивает он. — Дольше всего Натаниэль задерживался на одном месте именно тут, с этой командой. Эндрю считает, что они еще не все знают о Милпорте. — Хотя бы один из вас должен знать его достаточно хорошо, чтобы иметь представление о том, куда он пойдет в первую очередь. Глаза устремлены на Эндрю, режут и режут взглядами. Он чувствует их на своей коже, как те самые осколки стекла с острым фокусом. Как будто его просят сломаться, истечь кровью и сгореть ради них. Отдать правду, которая ему не принадлежит, только для того, чтобы кто-то другой был доволен. Такое ощущение, что они пытаются взять, а Эндрю не хочет отдавать. Он держит рот на замке. — Эндрю? – пытается помочь Эбби. Эндрю снова находит морскую пену плинтуса, делает вдох со вкусом сигаретного дыма и поцелуя Нила и делает вид, что не слышал ее. Кевин - единственный человек, который хотя бы наполовину догадывается, где Нил мог бы укрыться и бежать - тоже держит рот на замке. Эндрю не уверен, что должен быть благодарен за это. Может быть, Кевин берет с него пример в качестве своего рода извинения и прощения за грубость рук. Может быть, извинение перед Нилом. Они спрашивают Эндрю, и Эндрю притворяется, будто ему четыре года и он выключил уши, когда его приемная мама не переставала кричать. Он смотрит на этот плинтус из морской пены и сравнивает его с горно-озерной синевой глаз Нила и тем, как они становятся острыми, как колотый лед, когда он полон решимости. Эндрю притворяется, что сможет забыть, и на какое-то время это срабатывает.