Run to you

Нашуа, Нью-Гэмпшир – Нил 11 марта, 8:40am EST Велосипед падает из-под него, пытаясь зацепиться за его ноги в наклоне-вершине обвала. Он избегает этого, прыгая в сторону. Забавно смотреть, как это происходит. Смотреть, как крутится колесо и дрожит ручка, и как все это летит вниз. Здания падают быстрее, думает он. Они меньше сопротивляются. А затем он сам спускается вниз. По крайней мере, он сначала пытался сопротивляться и выходило неплохо. Он знал, что сидя в той закусочной и наблюдая за тем как дети едят вафли, поедая свою собственную унылую тарелку с приевшейся едой, что как только обида закрадется внутрь, она погубит его. И он рушится прямо сейчас. Лежит на земле, подогнув под себя ноги. Он уже не уверен, что чувствует их. Он пробует, осторожно сгибает ноги, что-то вроде подергивания. Они не двигаются, он не чувствует их движения и пробует снова. О, да. Возможно он двигается, просто это слишком плохо выходит. Слишком больно, чтобы получалось хорошо. Ему нужны медицинские препараты. Ему чрезвычайно важно вернуть себя в нормальное состояние, но пока не уверен, что способен на это. Он пытается сесть, и прикладывает все возможные усилия, чтобы дотащить себя до ограды леса. Она примыкает к свалке, и он надеется, что никто не будет искать беглецов, истекающих инфекцией на тротуаре. Свитер противостоит ему, как бы отчаянно он ни пытался его снять. Руки, превратившиеся в когти, ловят, дергают и тянут, пока рукава не соскальзывают, молния не расстегивается и плечи не сползают вниз. Под свитером на нем только футболка, и вот неожиданно обнажаются руки, покрытые гнойно-кровяными бинтами, обернутые словно мумия и все еще сочащиеся. Натаниэль сглотнул, сдерживая подступающую тошноту. Он не может позволить себе подобные реакции. Он должен оставаться сосредоточенным в настоящем постоянно, чтобы убедиться, что он делает все, что может. Он еще не зашел достаточно далеко, нужно убедиться, по крайней мере, в том, что никто больше не будет трогать Лисов. Медленно он сдирает бинты, и его кожа сходит вместе с ними, достаточно влажная чтобы прилипать. Его швы истошно кричат, когда он тычет в них, кожа затвердела, распухла и пахнет гнилью. Еще несколько дней, и он станет остывшим трупом и ничем больше. Он не доберется до Мексики с такой быстрой инфекцией, как эта. Ему нужны антибиотики. Хорошие. Такие, которые хранятся под замком, где хитрые пальцы, заторможенные болезнью, не могут их схватить. Ему нужно... Позвонить Антуану. Устроить пересадку, чтобы он мог получить новый паспорт. Если ему повезет, а он надеется, что ему еще хоть немного повезет, Антуан все еще будет хорошо снабжен фармацевтическими препаратами черного рынка. Поэтому ему нужен телефон. Натаниэль не торопится обрабатывать свои... гноящиеся раны. Он тщательно промывает их теплой водой и смазывает антисептическим кремом, который Лонни тайком положил в его сумку. Он обматывает руки свежими бинтами - еще один подарок, оставленный мягким и достаточно добрым сердцем Лонни. Обматывает настолько туго, что он шипит от давления, настолько туго, что он мог бы беспокоиться о надлежащем кровообращении, если бы это не было именно тем, чему он пытался воспрепятствовать. Он может быть в Монреале уже завтра. И если Антуан достаточно крепко держит себя в руках, он будет в порядке к тому времени, когда доберется до Западного побережья. Его руки выдержат двадцать четыре или около того часов тугого давления. Другие его травмы... Натаниэль перечисляет их. Делает слишком большой вдох, чтобы почувствовать влажный хрип в легких. Ужасается тому, как он чувствует острые и колющие ощущения с той же стороны, что и его изрядно поломанные ребра. Он проходит дальше, мимо них, мимо некоторых деталей. Раны на лице, сине-голубые пятна от сотрясения мозга, которое преследует его уже слишком долго. То, как каждая мышца в его теле сопротивляется, когда он заставляет их двигаться. То, как он играл в полную игру, мучился несколько часов и с тех пор почти не останавливался, чтобы сомкнуть глаза. Больно, и ему больно, и он знает, что если он просто будет сидеть здесь и позволять этому одолевать, то будет болеть, пока не убьет его. Лисы еще не настолько в безопасности, чтобы он мог умереть. Боль должна подождать. Он снова натягивает свитер, кожа блестит от лихорадочного пота инфекции прилипая к одежде, и поднимается на ноги. Ему нужно найти телефон. На этот раз удача на его стороне. Он бродит несколько минут, надеясь найти магазин техники где можно было бы слоняться до открытия. Он не находит его, но натыкается на телефонный автомат. Они не настолько распространены, чтобы на них можно было надеяться, но, черт побери, если он не рад, что нашел такой сейчас. По памяти он набирает номер Антуана и ждет, пока тот не прозвонит дважды. — Кто звонит? — Маленький Рыжий, – отвечает Натаниэль; первое прозвище, которое дал ему Антуан, и еще множество постоянно ухудшающихся с каждым разом прозвищ. Почему знакомые его матери либо тянутся к нему, как мотыльки к огню, либо вызывают у него ползание по коже, словно пытаются снять ее с него и надеть на себя? — Ищу границу и антибиотики. — Маленький Рыжий? – Антуан повторяет, уточняя. Они все уточняют. Он полагает, что это часть того, что происходит, когда ты исчезаешь из зоны доступа. — Ты очень долго молчал, чтобы звонить мне сейчас. — Я молчал не просто так, – произносит Натаниэль с легким акцентом своей матери. — По той же причине я звоню тебе сейчас. Антуан смеется, как будто Натаниэль рассказал какую-то забавную шутку. Французы и их эксцентричность. Натаниэлю интересно, убьет ли его Антуан за то, что он назвал его французом вместо квебекец. Возможно, он попробует это провернуть, когда увидит его. — Ты стал еще взрослее с тех пор, как твоя мать протащила тебя сюда? Он не вырос. Не вырос почти ни в чем, за исключением того, что его тело наполнилось здоровой, почти регулярной пищей и графиком физических упражнений. — Антуан, – говорит он, пытаясь хоть немного сосредоточиться. — Я буду в Монреале через двадцать четыре часа или около того, ты подготовишь все, что мне нужно? — Все, кроме фотографий, – отвечает Антуан. — Тебе нужны сильные лекарства? — Да, – соглашается он. — Лучшее, что у тебя есть, гниль распространяется быстро, а я не в состоянии справиться. Антуан хмыкает, и только благодаря этому Натаниэль чувствует себя с ним достаточно комфортно, чтобы говорить так свободно. — У меня есть для тебя лекарство, – решает Антуан. — И у меня есть время, чтобы вылечить тебя самому. Потому что Антуан делает отличные статьи, и он торгует уникальными наркотиками, но в первую очередь он семейный врач. Все эти годы в медицинской школе, все эти годы практики. Если Натаниэль кому и доверяет лечить себя, так это Антуану. Он уже осматривал его раньше, еще до смерти матери. — Спасибо, Ант, – вздыхает Натаниэль в трубку. Таксофон подает ему тридцатисекундный сигнал. — Сколько? — Эх, – хмыкнул Антуан. — Мы обсудим это, когда ты придешь сюда завтра, да? Будь осторожен, Кузнечик. — Это глупое прозвище, – насмехается Натаниэль. — Абсолютно бессмысленное. — А? – жалуется Антуан. — Что, черт возьми, это значит? Муравей и Кузнечик, нет? Оба жуки. — Муравей - это твое имя. Кузнечик просто... — Ноги! У тебя есть ноги! Телефон просит у него еще четвертак, если он хочет продолжить разговор. — Увидимся завтра, Ант. Антуан гогочет на другом конце телефона, и Натаниэль вспоминает, почему он предпочитал держаться подальше от эксцентричных французов, какими бы добрыми они ни были. — Попрыгай по траве... Натаниэль повесил трубку. В пяти минутах ходьбы по улице он достает провода из машины, переводит двигатель на ровное урчание и исчезает прежде, чем кто-либо узнает, что он вообще там был. Он должен добраться до Монреаля. Покипси, Нью-Йорк – Эндрю 12 марта, 10:43am EST О Покипси, штат Нью-Йорк, Эндрю знал больше, чем о Скрэнтоне. В Скрэнтоне он знал, что где-то есть тайник, но не знал, где, и не знал, что именно в этом тайнике. Возможно, он мог догадаться об этом с довольно высокой степенью точности, а с учетом того, что Кевин знал о матери Нила, он был готов поспорить, что они смогут его найти. Однако это была бы лишь пустая трата времени. Поэтому вместо этого они заправились, запаслись легкими закусками и продолжили путь. Но, остановившись на боковой улице в Покипси, Эндрю имеет более четкое представление о том, что он ищет. Он знает о прозвищах и друге по имени Лонни. Знает о ценности бумажной работы и поддельных удостоверений личности. Это совсем немного, но имя вызывает воспоминания, которые Кевин не может вспомнить, и Эндрю ждет в машине, пока он возьмет желтые страницы, чтобы они могли пролистать их, пока не найдут какого-то ублюдка по имени Лонни с фамилией, которая "звучит правильно". Это, блять, глупый план. Это также единственный гребаный план, который у них есть. Альтернатива, конечно, заключается в том, чтобы Кевин вернулся в машину, а Эндрю продолжил вести. Он уже знает, что нужно ехать на Северо-Восток. А Кевину кажется, что он помнит, как Мэри говорила о каком-то друге в Провиденсе. Они не настолько глупы, чтобы думать, что Нил задержится где-нибудь дольше, чем нужно, так что если они не смогут поймать его у Род-Айленда, то стоит предположить, что он уже пересек границу. Эндрю сидит в машине, закидывает в рот скиттлз - не те, блядь, фиолетовые, они ужасные и отвратительные, и Нил, кажется, ненавидит их меньше всех, а Эндрю не против сохранить их для него - и ждет, когда Кевин вернется с гребаными желтыми страницами. К черту, он больше не хочет желтые скиттлз. Жаль, ведь он их очень любит. Печальная правда, которую Эндрю безуспешно пытается избежать, он бросает еще одну фиолетовую конфету обратно в пакетик для Нила, заключается в том, что если Нил доберется до канадской границы, то, скорее всего, Эндрю больше никогда его не найдет. Его убегающий кролик запрыгнул слишком далеко, чтобы Эндрю смог его догнать. Если Нилу удастся пересечь одну границу, значит паспорта будут достаточно надежными, и в карманах осядет достаточно денег, так что он сможет запрыгнуть в самолет и оказаться абсолютно в любом месте мира. Все, на что опирается Эндрю, это нашептанные истории и фантазии в автобусе. Истины размазаны до тех пор, пока они не стали похожи на грязь. Эндрю превращает себя в археолога, копается в грязи и пепле в поисках останков честности. Эндрю считает, что конечная цель - Мексика. На север и дальше, чтобы Нил мог продвинуться на юг. А как только он окажется на юге, он исчезнет. Эндрю будет играть в погоню, пытаться догнать кролика, пока тот не ушел слишком далеко вперед. Он помнит слова "критически стабильный" и сглатывает ужас от того, что кролик перестанет дышать к тому времени, когда Эндрю его найдет. Пассажирская дверь открывается. — Точно, – начинает Кевин, устраиваясь и закрывая за собой дверь. — Это либо тот, что на Вайтхаус, либо тот, что на Ван Вик. Эндрю запечатывает пакет с скиттлз и поворачивается, чтобы бросить его на заднее сиденье. — Который? Кевин пристегивает ремень безопасности, воспринимая сдвиг Эндрю как признак того, что они вот-вот начнут движение. — Впереди направо, – принимает решение Кевин. Первый Лонни - не тот. Он слишком стар и дряхл, чтобы вести успешный бизнес на черном рынке. Он, похоже, тоже не узнал Кевина и не уловил ни одной из мягких угроз Эндрю. А вторая попытка, Эндрю знает, должна получиться. Иначе они просто гонятся за ощущениями и идеями и надеются, что они идут правильным путем. Эндрю стоит на крыльце, Кевин держится за его плечо, едва не дрожа и делая самую неудачную попытку сохранять мужественное лицо, которую Эндрю когда-либо видел. Произнеся какую-то молитву богу Рене, Эндрю стучит. Ответ приходит через семнадцать растянутых секунд, и кажется, что через семнадцать минут, но Эндрю знает, он считал, он уверен, и это были секунды, только секунды, дверь открывается чуть больше, чем наполовину. Там стоит мужчина средних лет, моложе Ваймака на несколько лет, но никак не младше этого. Он что-то несет, первым замечает Эндрю. Это видно по тому, как он стоит: одна рука по-прежнему на дверной ручке, другая свободно болтается на талии. Достаточно свободно, чтобы схватиться за пистолет. — Могу я вам помочь, дети? – спрашивает он. Это лучшее начало, чем ожидал Эндрю. Нет ни враждебности, ни угроз, просто человек открывает свою дверь и предлагает двум студентам университета немного помощи, если они об этом попросят. — Нил Джостен, – начинает Эндрю. — Мы ищем его. Затем лицо мужчины меняется, застывает после мгновения непонятного удивления и гнева. — Извините, – говорит он медленно. — Не могу сказать, что я знаю Нила Джостена. Эндрю хмыкает. — Тогда вы можете знать его под другим именем, – продолжает он. — Натаниэль Веснински, может быть. Или Абрам. Хэтфорд - девичья фамилия его матери. Лонни меняет положение, рука опускается и движется назад. Меньше трех секунд, чтобы он успел выхватить пистолет и выстрелить, думает Эндрю. Не хватит времени, чтобы выхватить нож или нанести реальный ущерб. — Конечно, – продолжает Эндрю. — У него длинный список других имен, не могу сказать, что я знаю их все. Кевин смещается, проверяет их плечи, как будто единственная реальная угроза не стоит на полпути за дверью и не крушит Эндрю одним только взглядом. Это немного похоже на то, как Нил смотрел на него. Анализировал. Изученный. Помещенный под микроскоп и тщательно выученный. — Хм, – размышляет Лонни. — Ничего не припомню. Как именно ты его назвал? Это похоже на тест. Эндрю уверен, что это и есть тест. Пытается вспомнить хоть одно имя, которым он называл Нила, которое было бы достаточно важным, чтобы Нил мог поделиться им с кем-то еще. Наркоман не чувствует себя настолько реальным. За ним не стоит ничего особенного. Эндрю тоже не уверен, что " мудак и проклятие моего существования" его устроит. Он наклоняет голову, обдумывая монолог о кроликах, попадающих в медвежьи капканы. — Джостен? – спрашивает он, как будто уточнение действительно необходимо. — Большую часть времени я называл его кроликом и беглецом. Произошли какие-то изменения. Перемена, которую Эндрю ждал, надеялся, молился. Рука Лонни снова подается вперед, висит расслабленно и ниже, чем должен был бы сидеть пистолет, если Эндрю во всем прав. Тест сдан и тест пройден. — Входите, – говорит Лонни, и дверь распахивается перед ними.