Run to you

Монтпелье, Вермонт – Нил 12 марта, 5:37pm EST На этот раз машину пришлось оставить на парковке продуктового магазина. Натаниэль заезжает на парковку за углом и рядом с мусорными контейнерами, выходит из машины и уходит. Он не очень понимает, куда идет, Хаббард Парк он знает, но в Вермонте никогда не был. Он знает о тайнике только потому, что Мэри убила бы его, если бы он не знал. Хаббард Парк. Он ходит. Идет по тротуару, который изгибается и изгибается, пересекает несколько улиц, делает несколько случайных поворотов. Здесь налево, там направо. Проходит через перекресток. Налево, направо, прямо. Вверх, вниз, вокруг. Мир как бы размыт, расплывается по краям, что пугает его. Горящие руки, горящая кожа, горящая кровь. Инфекция - это гниение. Нужно избавится от неё. Он знает, что в какой-то момент наткнется на уличный знак. Просто нужно держать глаза открытыми и осознанными. Нужно убедиться, что жар и бред исчезнут еще на какое-то чертово время. Боже, он голоден. Когда он ел в последний раз? В закусочной. Он ел в закусочной. Но потом... хм. Он не уверен, что съел что-то еще. Не тогда, когда там была семилетняя ухмылка и пачка вафель. Выпивал ли он что-нибудь с тех пор? Блядь. Он так не думает. Неудивительно, что инфекция так сильно влияет на него. Неудивительно, что гниль под его кожей гладкая и липкая, просачивается среди крови из ран, которые должны были закрыться несколько дней назад, но продолжают рваться обратно. Он чувствует, как его кожа покрывается мурашками. Паучьи лапки и многоножки под его кожей, движущиеся по его венам. Он прикусывает язык. Уличный знак. Хаббард Парк. Четыре километра, следуйте по указателям. Он сможет это сделать. Высокая температура и полуголодное состояние. Это норма? Голодать при лихорадке, а потом кормить простуду? Нет. Не может быть. А по-другому? Или нет. Это вообще не правильно. Кто-то сказал это и был дезинформирован, врачи сказали, что... Блять, он не знает. Еще один знак. Продолжай идти. Не обращай внимания на то, что мир движется слишком медленно и слишком быстро. На то, как шаги спотыкаются при движении вперед и спотыкаются назад. Одна нога. Следующая нога. Вправо, потом влево. Вправо, влево, вправо, влево. Кролики, бегающие кругами по экси-корту. Золотые глаза и тошнотворная тоска, которая кричит, что ты должен был остаться. Он хочет вернуться. Не может. Должен убедиться. Уберечь Лис. Отвести огонь далеко-далеко. Если не люди Мясника, то ФБР. Нельзя втягивать Лисов еще больше, чем он уже втянул. Нельзя рисковать Эндрю больше, чем он рисковал. Лжец и обманщик. Обещал ему правду и сбежал, как только он начал ее видеть. Еще один уличный знак. Два километра. Один километр. Хаббард Парк. Здесь лежит сорок одна тысяча долларов, погребенная в корнях восточной белой сосны. Нужно только отыскать его. Дерево обозначено Мэри. Он узнает его. Только сначала надо увидеть его. Моргнуть уставшими глазами, посмотреть сквозь лихорадочную мглу. Сосна. Сосна. Сосна. Их много, они теснятся в роще. Он вспоминает, что Мэри говорила то же самое, и валится с ног, снова поднимаясь и отрывая ноги, шагая на шесть шагов впереди себя. У него осталось чуть больше двенадцати часов до того, как он сможет получить лекарство. Пусть Антуан осмотрит его и скажет, что ему нужно сделать, чтобы пережить еще какую-нибудь инфекцию. Он не уверен, что ему дано так много времени. Он знает, что должен успеть. Монреаль кажется ему несбыточной мечтой. Сосна. Пятна коры сквозь иглы. Пурпурный цвет для Хэтфордов. Львица, нарисованная золотом. Мэри. Натаниэль, когда был маленьким и не знал ничего лучшего, считал свою мать самой храброй женщиной из всех, кого он знал. Он считал ее выбор львицы в качестве символа себя достойным. Он был неправ. И теперь он знает лучше. Он принял ее стремление властвовать над ним за любовь к нему. Он думал, что она боится его потерять, потому что любит его, а не потому что любит властвовать над ним. Теперь он знает. И он знает, почему. В доме Мясника трудно быть кем-то особенным, но она была матерью. У нее было хоть что-то. Как глупо было с ее стороны думать, что маленькие мальчики - это вещи, которыми можно владеть. Сейчас он смотрит на львицу, вспоминает мысли о верности прайда и странной преданности матери не ему, а тому, что он у нее есть, и все, о чем он думает, - это о деньгах там, внизу, которые, возможно, еще спасут ему жизнь. Он опускается на колени в землю, погружает обожженные и искалеченные руки в грязь, копает. Грязь попадает на его бинты, смешивается с кровью и гноем. Он останавливается. Задыхается от ощущения грязи на коже. Закрывает глаза от головокружительной боли. Прекрасно. Все в порядке. Он в порядке. Он втягивает воздух через нос, снова погружает пальцы в рыхлую почву, прикусывая язык. Смирись с этим, Натаниэль. Другой вариант - он ляжет и умрет, и это все больше и больше кажется плохим выбором, но ему есть ради чего бежать. Не бежать. Боже, как он этого хочет. Но и этого вполне достаточно. Если он не может их оставить, он будет их беречь. Его пальцы, уже наполовину погруженные в землю, зацепились за кусочек пластика. Сорок одна тысяча долларов. Он вытаскивает его, отбрасывает грязь на место, стоя на нетвердых ногах. Сорок одна тысяча долларов - это хорошо. Чувствует, что стоит того, как ему придется потратить тридцать на покупку новых бинтов и каких-то незаконных лекарств, чтобы пережить мутный туман этой лихорадки. Осталось только добраться до Монреаля. Нужно ехать. Блять. Он не сможет пересечь границу на угнанной машине. Не может сидеть в автобусе, когда почти каждая его часть горит, чешется, болит, и сесть - значит пустить себе кровь. Придется как-то сидеть и изображать какую-то роль. Он тащит себя вверх, сглатывая приглушенный крик от пламени, которое пытается пробиться сквозь его кости. Сжигает его кровь. Ужасные слова, худшие чувства. Он хочет лечь обратно и позволить деревьям прорасти корнями вокруг него, над ним, сквозь него. В его ребрах есть место для них. Места в его груди вырезаны и выдолблены. Вычеркнутые имена и вычеркнутые жизни оставляют после себя зияющие раны. Он не знает, что причиняет больше боли. Инфекция, травмы или все то, от чего он заставил себя отказаться. Думает, что может быть и ничья. Знает, что есть безусловный победитель, даже если он не позволяет своему сердцу понять, насколько сильно оно разбито. Через три улицы он натыкается на аптеку, почему-то открытую допоздна. На вывеске написано, что аптека закрывается в семь, а на самом деле это раньше, так как свет горит и работник перебирает полки. Она встречает его любезно, в измятых глазах читается беспокойство. — Могу ли я помочь Вам найти что-нибудь сегодня? Он одаривает ее ухмылкой. — Пожалуйста, – говорит он и прикусывает язык сквозь улыбку, наблюдая, как версия Эндрю, которая стоит рядом но никак не может быть настоящей, вздрагивает от этого слова. — В больнице сказали продолжать перевязывать, и они упомянули антибиотики..., – он прерывается, нахмурив брови. — И что-то от лихорадки? Я не совсем уверен. Жалость возникает сразу. Ее достаточно, чтобы почти сбить его с ног, но каждая ее частичка переходит от легкого беспокойства и скептицизма к полному опустошению от неизвестной боли, которую он испытал. — Ох, бедный ты, мой дорогой, – пробормотала она, еще раз оглядывая его. — Они ничего тебе не дали? — Нет, мэм, – отвечает он. — Сказали, что могу найти все сам. Знаете, не думаю, что я им особо понравился. — Хорошо, – решает она. — Давайте разберемся с тобой. У тебя есть инфекция? Лихорадка? Натаниэль пожимает плечами. — Думаю, и то, и другое. Он знает, понимает, и это просто убьет его, если он не сможет получить сейчас помощь. Кто-нибудь поможет. Разве ты не можешь слышать, как он просит? Он спрашивает. — Моя кожа как будто стянута вокруг ожогов? И порезы не закрываются. Со вчерашнего дня я бегал в тепле. Не хотел сильно волноваться... Она тяжело вздохнула и провела его через три ряда. — Что случилось? — О, – бормочет он. — Эм, автокатастрофа. Мой отец был... ну, он не успел. Бензобак взлетел так.., – он прерывает себя и пожимает плечами, отводя глаза. — Мне так жаль, – говорит она, проникаясь жалостью, заботой и всем тем, что он ненавидит. Они собирались спасти его жизнь. Они избавят его от гнили под кожей, но это похоже на гниль в его душе. Говорить "пожалуйста", играть роли и позволять ей себя жалеть. Он может убить ее. Даже с такой большой частью себя, испорченной, уничтоженной, гниющей и... Он отбрасывает эту мысль. Он не похож ни на своего отца, ни на свою мать. Нет необходимости в необоснованном насилии. Жалость - это не преступление. И уж точно не то, за что нужно так жестоко расплачиваться. Она собирает для него принадлежности, руки заняты бинтами и стерильными пластырями. Местные антисептические кремы и жаропонижающие. Есть и легкое обезболивающее. Она подводит его к прилавку, что-то ищет там и возвращается с сильными антибиотиками, на которые нужно получить рецепт. Это как раз то, в чем он отчаянно нуждается. Монреаль обеспечит его чем-то лучшим. Антуану хорошо известны сильные, мгновенно действующие лекарства, но этого более чем достаточно, чтобы держать его на ногах, чтобы сердце билось и чтобы он был достаточно близким к нормальной жизни. — Теперь ты не должен никому говорить, что я сделала это для тебя, хорошо? – поддразнивает она. — Я могу потерять работу за то, что дала тебе их без рецепта. О, он знает это. Даже не планирует использовать шантаж, который она ему предлагает. Он не знает о ней настолько много, чтобы придавать этому значение. — Я не буду, мэм, – говорит он и одаривает такой победной ухмылкой, какую может дать золотой ребенок. — Обещаю. — Хорошо, ты.., – говорит она, выписывая ему счет и тщательно следя за тем, чтобы не включить в общую сумму счета рецепт, которого у него нет. — Это лучшее, что я могу сделать. Он передает деньги, он отмахивается, когда она предлагает ему горсть мелочи. — Спасибо, – говорит он и говорит искренне. Она улыбается. — Береги себя, хорошо? — Хорошо, – соглашается он и уходит, понимая, что совершенно не собирается этого делать. Через две улицы он останавливается, откупоривает крышечки от лекарств и принимает по две таблетки. Это шесть таблеток, слишком много для приема натощак, но его это не беспокоит, он съест что-нибудь, как только приведет себя в порядок, перевяжет и обработает раны. Ему нужно добраться до Монреаля и переночевать. Ему не нравится, что он может просто потерять сознание на улице в таком славном городе, как этот. Сначала легкая работа. Он скрывается за зданиями и укрывается от посторонних глаз, сдирает бинты и едва не захлебывается от собственного запаха. Инфекция. Заражение. Он может скрыть это, когда все прикрыто, но не настолько, когда он выставляет все на всеобщее обозрение, как сейчас. Три глотка из последней бутылки с водой омывают его язык и успокаивают горло, а остальное уходит на самоочищение. Воды недостаточно, чтобы сделать что-то большее, чем смыть поверхностную грязь, но у него нет ничего другого. Он отказывается обрабатывать свои раны. Далее наносится антисептик, толстым слоем, насколько он может вытерпеть это ощущение. Немного жжет, еще больше щиплет. Он знает, что это работает. Делает то, для чего оно предназначено. А впрочем, какая ему разница. Обмотан бинтами, заклеен пластырем. Он также делает лицо, ноги. Все части его тела должны быть чистыми, простерилизованными и забинтованными. Запах исчезает. Дымка начинает рассеиваться. Боль утихает. Он переодевается. Одевается во все новое, кроме пиджака, который ему удалось сохранить в приличном состоянии. В таком виде он снова похож на студента. Он одет в одежду, которая в целом подходит, и достаточно чист, чтобы не выглядеть так, будто его могут задержать на улице за мелкую кражу. Но в таком виде... Он проходит мимо бара, слышит веселый смех внутри, замечает несколько компаний своего возраста. Одна из них привлекает его внимание. Все они несут рюкзаки, набитые до отказа, на двух из трех - канадские флаги. Ему нужно пересечь границу. После трех рюмок и нескольких лживых рассказов о путешествиях и "поиске своего истинного "я"" Райли утром добирается до Монреаля и устраивается на ночлег. — Знаешь, парень, – говорит Лука, квебекский акцент которого густеет по мере того, как он пьет. — Тебе следует больше говорить по-французски, если ты хочешь увидеть Квебек. Райли поднимает бровь, потягивает пиво, которое они ему купили. Открывает рот и говорит по-французски, темп которого снижен, чтобы убедиться, что он в большей степени хреновый. — Я говорю на таком совершенном французском, Лука. Лука смеется, Рашель обнимает его за плечи и пожимает руку. — Ты, – усмехается Лиам, такой острой усмешкой, которая говорит о возрасте, но не имеет ничего общего с угрозой лезвий или глазами золотистой земли Мясника. — Ты - маленький дьявол. Райли ухмыляется в ответ, с опасностью, о которой эта группа никогда не узнает. — Ну, спасибо. Покипси, Нью-Йорк – Эндрю 12 марта, 7:03pm EST Лонни рассказывает им ужасную историю. Он приглашает их войти сначала, предлагает еду и питье и доходит до того, что предоставляет каждому из них диван, на котором они могут лежать столько, сколько им понадобится. Кевин принимает все предложения, Эндрю разрывает сэндвич на куски и съедает их таким образом, запивая все это откупоренной бутылкой воды. И тогда Лонни рассказывает свою историю. Для всех случаев и целей это хорошо. Он хорошо рассказывает, включает все детали, о которых только может подумать Эндрю, и не добавляет ничего лишнего. Он пробегает через годы информации и передает всё, что, как ему кажется, он знает. Рассказывает о слишком маленьком, трепетном мальчике. Молчаливый, несмотря на то, что он светится энергией, которую ему некуда сжечь. Рассказывает им о мышонке, прежде чем он стал кроликом, о годах между встречами, о редких контактах через не отслеживаемые номера и о том, как мать и сын исчезли в одночасье, и ни одна душа в их паутине лжи не знала ни о чем в течение почти двух лет. Жуткая история. Истекающие кровью мальчики. Разбитые мальчики. Мальчик, появившийся на пороге его дома, когда весь мир считал его мертвым. — Если он все еще пользуется документами, которые я ему дал, вы найдете его под именем Райли Кендлер, – говорит Лонни. Прошло уже несколько часов с тех пор, как они приехали сюда, Кевин хорошо отдохнул, а Эндрю моргает медленнее, чем следовало бы. Лонни бросает копию удостоверения между ними. — Он ехал через несколько штатов за паспортом, возможно, планировал попытаться пробить Вильямсона на что-то. Его конек - прыжки через границу. Сначала он поедет на север, поменяет документы в Квебеке. Там у него есть друзья в Ванкувере и возможность легко добраться до Сиэтла. Он рванет в Мексику, пересечет границу в пограничном городе Ногалес. — Это довольно специфично, – размышляет Эндрю, не стесняясь оттенков сомнения в своем голосе. — Конечно, – соглашается Лонни. — Но я знаю этого парня, и я знал Мэри лучше, чем кто-либо из вас. — Как ты можешь быть уверен? – настаивает Кевин, и если он и обижен тем, что Лонни утверждает, что знает Нила и его мать лучше, чем они сами, то не выказывает этого. Эндрю же, возможно, просто немного впечатлен. — Мышо.., – Лонни поправляет себя. — Нил умеет исчезать гораздо лучше, чем большинство людей, которых я знаю. Когда Мэри умерла, и он стал таким скрытным, он сделал это настолько хорошо, что никто из нас даже не рассматривал возможность того, что он все еще жив и где-то там. Эндрю фыркнул. — Он провалил свое прикрытие на национальном телевидении. Лонни согласно кивает, как будто Эндрю уже доказал свою точку зрения. — Потому что, как бы он ни был хорош, у него есть свои недостатки, и их легко найти, – Лонни указывает на него. — Он сохранил букву "р" из-за тебя, спорим, что он бежит тоже из-за тебя? — Эй.., – начинает Кевин, но Эндрю его останавливает. Кевину нет ни единого аргумента в свою поддержку, не тогда, когда Эндрю знает, что это правда. Он знал об этом с того самого момента, когда появилось ФБР и сообщило им, что Нил пропал. Возможно, Нил - прирожденный бегун, и ему вбито в голову, что нужно уходить и держаться подальше, но Эндрю его знает. Он помнит, что чувствовал, когда в январе на его экране вспыхнуло имя Нила. Он прекрасно помнит, как Нил вошел в Гнездо, переполненное злобными тварями и ужасными монстрами, которые соответствуют своему имени. Все должны остаться. Эндрю помнит выражение глаз Нила, когда он просил его остаться, когда он дал ему ключи, всякий раз, когда он целовал его. Если Нил бежит сейчас, а Нил убегает в данный момент, то не только для того, чтобы спасти себя. Он снова и снова доказывал, что он слишком большой глупец-мученик, чтобы спасать себя. Он бежит, потому что думает, в каком-то искаженном, ненормальном смысле, что он спасает Лисов. Спасая их от наблюдения людей Мясника. Спасая их от дальнейшей проверки ФБР. Спасая их от пристального внимания СМИ. Кролик стал Райли, чтобы Нил мог удерживать Эндрю. Беглец приковал себя к земле и, разбитый, весь в крови и синяках, смело смотрел Эндрю в глаза. Если это значит потерять тебя, то нет. Как далеко зайдет Нил, полагая, что обеспечивает их безопасность? Сколько вреда он по ошибке причинит им под видом защиты? Почему Эндрю не может его ненавидеть за это? — Есть ли у вас какой-нибудь способ найти его сейчас? – спрашивает Эндрю. Лонни усмехается, кивает, словно ждал, когда Эндрю спросит. — У меня есть фиксация его имени. Он использует те документы, которые я ему дал, где угодно, и я об этом узнаю. Эндрю приподнял бровь. — Это безопасно, – обещает Лонни. — Никто, кроме меня, не имеет доступа к моей системе. — А что, если он не будет их использовать? Лонни вздрогнул. — У него есть мой номер, я попросил его воспользоваться им, если понадобится, но, – он пожимает плечами. — Если он действительно не хочет, чтобы его нашли... — Он не будет, – заканчивает Эндрю. — Черт, – бормочет Кевин. Эндрю ненавидит многие вещи. Он ненавидит, когда к нему прикасаются. Он ненавидит повторяться. Он ненавидит большинство вещей, даже отдаленно напоминающих горечь, но он сделает исключение для темного шоколада и кофе, если будет в отчаянии. Он ненавидит большинство людей, в меньшей степени за то, что они существуют, а в большей - потому что он точно знает, насколько жестокими они могут быть, если им дать шанс. Он ненавидит, когда заканчивается бензин, когда он не готов остановиться. Он ненавидит хотеть то, чего не может получить. Список длинный и не ограничивается этими простыми вещами. Он и сам это ненавидит, в большей степени. Что большая часть того, кто он есть, и большая часть того, что он знает, - это злость, извращение и месть. Би говорит, что это хорошо. И он старается верить ей почти всегда, хотя обычно его это не беспокоит, потому что, в то время как большая часть мира, а он ненавидит этот мир, считает его апатичным и безэмоциональным, ненависть к чему-либо доказывает, что это не так. Но что он ненавидит больше всего, что презирает до глубины души, так это то, как Нил Джостен вынудил его чувствовать себя. Уязвимый, маленький, ценный, желанный. Он ненавидит то, как сильно он жаждет этого. Как отчаянно он нуждается в том, чтобы Нил смотрел на него, видел его, и все равно продолжал смотреть. Вся его душа болит от того, как Нил на него смотрит, как будто он важен. Он ненавидит то, что ему этого хочется. Он ненавидит власть, которую получает Нил над ним. И он ненавидит то, как он доверяет, как знает, что Нил никогда не воспользуется этой возможностью. — Вы можете остаться на ночь, – предлагает Лонни, повторяя уже озвученное предложение. — Там есть еда и всякая дрянь, которой вы можете угоститься, вы знаете, где находится ванная. Когда решите уйти, оставьте номер, по которому я смогу с вами связаться. Если документы Райли где-то засветятся, я вам позвоню. В его голосе нет никакого ожидания, и даже когда он говорит, Лонни собирается с силами, чтобы вернуться к тому, чем он занимался, когда Эндрю и Кевин появились около восьми часов назад. Достаточно того, что Эндрю не настроен сразу же уходить. — Спасибо, – говорит Кевин, когда становится очевидно, что Эндрю не собирается давать ответ. Лонни кивает. — Конечно, – говорит он. — Просто позаботься о нем, ладно? Парню это нужно. Эндрю смотрит на него, ловит взгляд Лонни. — Я буду. Сначала ему нужно догнать своего кролика.